Глава 17

Драко шел по коридору к кабинету ЗОТИ, чувствуя, как внутри нарастало напряжение. Последний урок только что закончился, и теперь ему предстояла встреча, которую он одновременно ждал и боялся. Он ощущал себя довольно вялым после бессонной ночи, проведенной в размышлениях о своих чувствах и сомнениях. Недосып давал о себе знать — веки будто свинцом налились, тело казалось неповоротливым. Практически всю ночь он ворочался без сна, прокручивая в голове недавний разговор. Слова друзей, собственные признания, шокирующее открытие влюбленности в Грейнджер — все это роилось в мыслях, не давая покоя. Драко раз за разом анализировал свои эмоции, пытался понять, как такое могло произойти. Но ответов не находил, лишь погружался во все большую растерянность. И единственный вывод, который он сделал, — это трусливо пустить все на самотек, надеясь на временное помутнение рассудка. Однако было не время предаваться душевным терзаниям. Он должен отбросить сантименты и сосредоточиться на деле. Утром он получил письмо от отца, в котором тот выразил одобрение его действиями и сообщил, что после занятий его будет ждать профессор Амбридж. И вот, он направлялся прямиком в пасть к этой жабе. С каждым шагом Малфой ощущал, как сжималось сердце. Ему предстояло сыграть сложную партию — притвориться верным сторонником Амбридж и Министерства, выведать их планы, но при этом не предать свои новые принципы и друзей. Одна мысль о необходимости лицемерить и изворачиваться вызывала отвращение. Но выбора не было. Он обещал друзьям, что станет их шпионом в стане врага. И отец ясно дал понять, что произойдет, если он его подведет. Поэтому Драко упрямо шагал вперед, мысленно возводя привычные барьеры и надевая маску. Усталость, недосып, душевные переживания — все отошло на второй план, вытесненное холодной решимостью и целеустремленностью. Наконец, он остановился перед массивной дверью и, на миг зажмурившись, решительно постучал. Послышалось приторное «Войдите!», и Драко, глубоко вздохнув, шагнул в кабинет. Амбридж восседала за столом, разодетая в свой фирменный розовый кардиган. Она одарила студента слащавой улыбкой, от которой Драко едва удержался, чтобы не скривиться. — А, мистер Малфой! Как чудесно, что Вы зашли. Присаживайтесь, — проворковала она, указывая на кресло напротив. Драко вежливо кивнул и опустился на предложенное место, стараясь излучать почтительность и симпатию. В конце концов, он всю жизнь наблюдал за лицемерием отца, пора применить этот опыт. — Благодарю, профессор. Вы хотели меня видеть? — учтиво осведомился он. — Верно, мой дорогой, — Амбридж откинулась на спинку своего кресла, сложив пухлые ручки на животе. — Я недавно беседовала с Вашим отцом. Он весьма лестно отзывался о Вас. Драко постарался изобразить смесь гордости и скромности. — Это большая честь для меня — заслужить одобрение отца и Ваше, профессор. Амбридж довольно кивнула и продолжила. — Да, мистер Малфой-старший сообщил, что Вы готовы оказать мне некоторую… поддержку в моей миссии по улучшению образовательных стандартов Хогвартса. Это так? Драко почтительно склонил голову. — Безусловно, профессор. Все, что в моих силах. Отец считает, а я с ним полностью согласен, что последние события в школе — отход от традиций. Все это неуместное смешение факультетов совершенно недопустимо. Хогвартс нуждается в твердой руке и возвращении к исконным порядкам. И я, как представитель семьи, всегда поддерживавшей инициативы Министерства, готов всячески этому способствовать. Лицо Амбридж просияло триумфом и одобрением. Она даже подалась вперед в предвкушении. — Ох, мистер Малфой, Вы и представить не можете, как я рада это слышать! Ваша поддержка, влияние вашей фамилии — это именно то, что нужно нашему делу. Вместе мы сможем вернуть былое величие Хогвартса! Драко вновь изобразил полную солидарность, хотя внутри все переворачивалось от отвращения к себе. Амбридж меж тем продолжала воодушевленно вещать. — Итак, я хотела предложить вам некую… должность, скажем так. Вы наверняка слышали о моей идее создать Инспекционную дружину из верных студентов? Драко кивнул, внутренне подбираясь. Вот оно, началось. — Да, профессор, краем уха. Я так понимаю, Вы хотите, чтобы я вступил в ее ряды? Амбридж расплылась в масляной улыбке. — О, не просто вступили, мистер Малфой. Я планирую назначить вас главным старостой и руководителем Инспекционной дружины. У Драко едва не отвисла челюсть от такого поворота. Он лихорадочно прикидывал, как бы повежливее отказаться от такой чести, но Амбридж уже неслась дальше. — На этой должности Вы сможете присматривать за порядком, докладывать мне обо всех нарушениях, направлять других инспекторов. У Вас будут определенные привилегии и полномочия. Вместе мы сможем обуздать смутьянов! Она вдруг прищурилась и добавила. — Кстати, мистер Малфой, я слышала, Вы и сами принимаете участие в этой так называемой Лиге Единства? Драко внутренне напрягся, но постарался сохранить невозмутимый вид. — Ах, это! — он махнул рукой с видом крайнего пренебрежения. — Не стоит волноваться, профессор. Мое участие в этом фарсе лишь прикрытие и способ собрать информацию. Амбридж удовлетворенно кивнула, но Драко продолжил, решив закрепить эффект. — Поверьте, я никогда не разделял и не разделяю этих бредовых идей о межфакультетском единстве и дружбе. Это все сказки для наивных глупцов. Моя истинная преданность всегда была и будет на стороне чистокровных традиций и принципов, которые так мудро отстаиваете Вы, профессор, и которые Министерство стремится сохранить. Малфой едва удержался, чтобы не скривиться от собственных слов. Какая мерзость! Но Амбридж просто сияла от удовольствия. — Ох, мистер Малфой, я и не сомневалась в Вашей твердости и рассудительности! — проворковала она. — Какое счастье, что у нас в Хогвартсе еще остались подобные Вам молодые люди, верные традициям волшебного общества. С Вашей помощью мы быстро искореним эту вредоносную Лигу, посеявшую смуту в юных умах. Драко кивал с самым серьезным видом, а в голове лихорадочно прикидывал, как бы повернуть ситуацию в свою пользу. — Безусловно, профессор, — подобострастно проговорил он. — Но позвольте маленькую ремарку. Возможно, мое участие в Инспекционной дружине пока не стоит предавать огласке. Амбридж недовольно нахмурилась: — Это еще почему? Вам есть что скрывать, мистер Малфой? Драко поспешно замотал головой. — Ни в коем случае! Просто подумайте сами. Если станет известно, что я отрекся от Лиги и примкнул к Инспекционной дружине, смутьяны мигом насторожатся. Станут скрытничать, изворачиваться. Нам будет куда сложнее разоблачать их интриги. Он заговорщицки подался вперед. — Но если я сохраню видимость своего участия, продолжу изображать из себя их союзника — представляете, сколько полезных сведений смогу добыть? Они будут верить мне, делиться планами. А я — передавать все вам, помогая пресекать их деятельность изнутри! Амбридж медленно расплылась в понимающей ухмылке. — Какая прозорливость и преданность делу, мистер Малфой! Не перестаете меня поражать. Что ж, Ваше предложение звучит весьма разумно. Действуйте, как сочтете нужным. Буду ждать Ваших докладов о каждом шаге этих бунтовщиков. Драко расплылся в отрепетированной улыбке, внутренне ликуя. Он сумел обвести Амбридж вокруг пальца! Теперь у него будет прикрытие и возможность играть на два фронта. — Благодарю за доверие, профессор, — елейно проговорил он. — Обещаю, Вы будете в курсе всех интриг Лиги. Вместе мы скоро искореним эту крамолу в зародыше. На этой радостной ноте Драко распрощался с Амбридж и вывалился из кабинета, с трудом удерживая на лице маску почтительности. Покинув кабинет ЗОТИ, Драко брел по коридору, погруженный в тяжелые мысли. Он чувствовал себя странно опустошенным и грязным после разговора с Амбридж. Сцена, которую ему пришлось разыграть, оставила неприятный осадок. Каждое лицемерное слово, каждый фальшивый жест будто въедались под кожу, пачкая его изнутри. Раньше он не замечал этой мерзости, привычно скользя по поверхности. Но теперь, когда в его душе забрезжил слабый свет искренности и правды, грязь ощущалась особенно остро. Драко горько усмехнулся. Забавно, как долго он барахтался в трясине лжи и притворства, принимая это за норму. И только соприкоснувшись с чем-то настоящим, чистым, он вдруг прозрел. Понял, насколько же на самом деле погряз во всем этом. И в то же время, к своему удивлению, он чувствовал странное воодушевление. Непонятное чувство живости и куража, вопреки гадливости к себе. Неужели всему виной успех интриги? Или его всегда тайно будоражила эта игра, балансирование на грани? Драко передернул плечами. Его пугала мысль, что скользкое болото двуличия может нравиться какой-то его части. Это открытие ужасало, ведь он-то надеялся однажды вырваться из трясины. Неужели он обречен вечно цепляться за эту грязь, тонуть в ней, даже ненавидя? Вдруг перед мысленным взором возникло лицо Гермионы — такое светлое, искреннее, живое. Полная противоположность вязкой трясине интриг. Если раньше Драко сравнивал ее с солнцем, а себя с луной, то сейчас она виделась ему непорочно белым листом на фоне всепоглощающей липкой тьмы, которой он сам был перепачкан с ног до головы. Малфой пнул попавшийся под ноги камешек. Ладно, может, эти странные чувства к Грейнджер — просто реакция на шок внезапного прозрения? Неумение сразу принять масштабы собственных заблуждений? В конце концов, он годами видел в ней лишь надоедливую выскочку, а теперь вдруг прозрел — немудрено, что эмоции зашкаливали. Это как если бы человек никогда не пробовал ничего острого, а потом вдруг решился и опалил язык неожиданным вкусом. Первое потрясение, непривычная острота, желание отшатнуться. Но с каждой пробой острота уже не так пугает и отталкивает. Что ж, значит, нужно просто привыкнуть. Освоиться с непривычным теплом в груди, принять его как норму. Тогда острота чувств сама собой сгладится, и он сможет воспринимать Гермиону ровно. Как и Пэнси. Блейза. Тео. Да даже Поттера. Вот только… Слабый внутренний голос упрямо нашептывал, что дело не только в этом. Но эту мысль Малфой отмел — слишком уж пугающей и неправдоподобной она казалась. Пока у него еще оставалось время, нужно было позаниматься и написать письмо отцу. Драко невольно издал короткий смешок, который больше походил на выдох. Уголки его губ чуть дрогнули в подобие усмешки. Что бы вокруг не происходило, все равно приходилось думать об учебе. И почему-то подумалось, что он не мог позволить себе запустить учебу, как бы тяжело не приходилось. Только вот связано это было совсем не с отцом… *** В гостиной Башни Лиги Единства царила напряженная тишина, наполненная сосредоточенностью и готовностью. Членам Лиги предстояло освоить одно из сложнейших защитных заклинаний — Патронус. Гарри окинул внимательным взглядом собравшихся. В их глазах горел огонь решимости, но сквозила и тень сомнения. Справятся ли они? Хватит ли сил? Гарри и сам ощущал легкую нервозность, но глубоко внутри знал — все получится. И испытание этого дня — лишь очередная ступень на пути к их общей цели. Он встретился глазами с Роном и Гермионой и увидел в их взглядах твердую поддержку и веру. Лучшие друзья, всегда готовые подставить плечо. Их безмолвное одобрение придало Гарри сил. В груди разлилось спокойное тепло уверенности. Он справится. Они все справятся. Гарри шагнул вперед и обвел глазами притихшую гостиную. Его голос прозвучал ровно и звонко, без тени недавних сомнений. — Патронус — одно из сильнейших заклинаний в защитной магии. Его сила рождается не из идеальной техники, а из глубин души. Чтобы создать телесного Патронуса, мало знать формулу и взмах палочкой. Главное — это наполнить его своим счастьем. Самым ярким, самым чистым, что у вас есть. Он сделал плавный взмах рукой, и из палочки вырвался серебристый олень. Призрачное создание сделало круг над головами студентов и растаяло в воздухе. По рядам пробежал едва слышный восхищенный шепот. — Ключ к «Патронусу» — счастливые воспоминания, — продолжал Гарри уверенно. — Не просто мимолетные приятные моменты, а то, что по-настоящему греет душу. То, что дает вам силы в минуты отчаяния, не дает тьме поглотить вас. Найдите в своей памяти эти бесценные мгновения, погрузитесь в них полностью. Позвольте им наполнить вас до краев. И только тогда произносите заклинание. Гарри показал движение палочкой — плавный круг и резкий тычок. Повторил несколько раз, чтобы каждый запомнил. — Произносить нужно четко — «Экспекто Патронум». Давайте все вместе, пока без палочек. Гостиную наполнил слаженный хор голосов. — Экспекто Патронум! — Отлично, — кивнул Гарри. — А теперь возьмите палочки и вложите в заклинание всю свою душу. Не отчаивайтесь, если не выйдет сразу. Патронус требует полной самоотдачи. Просто продолжайте пытаться, ищите внутри себя самый яркий свет. И ни за что не сдавайтесь. Гарри обвел взглядом друзей и товарищей. На их лицах читалась решимость, почти ожесточение. Они были готовы бороться. И, глядя на этот общий настрой, Гарри почувствовал, как внутри крепла уверенность. Студенты разбились на пары и разошлись по разным углам гостиной, сосредоточенно пытаясь вызвать Патронуса. В воздухе то и дело вспыхивали серебристые искры, но пока никому не удавалось создать даже туманный щит, не говоря уже о телесной форме. Гарри неспешно прохаживался между практикующимися, готовый подсказать или ободрить в случае необходимости. Несмотря на всеобщие старания, прогресс был невелик. Но никто не сдавался, упорно пытаясь снова и снова. Гарри заметил в дальнем углу Пэнси Паркинсон, безуспешно взмахивавшую палочкой. На ее лице застыло мрачное, почти отчаянное выражение. Поколебавшись, он направился к ней. — Пэнси? Все в порядке? — негромко спросил Гарри, остановившись рядом. Девушка вздрогнула и обернулась. На миг в ее глазах мелькнула растерянность, но тут же сменилась привычной слизеринской невозмутимостью. — Не выходит, — процедила Пэнси сквозь зубы, опуская палочку. — Сколько ни пытаюсь — ничего. Словно внутри пусто. Гарри понимающе кивнул. — Ты думаешь о чем-то радостном, когда колдуешь? Пэнси нахмурилась. — Стараюсь. Но видимо, недостаточно радостном. Пэнси думала о семье и детстве. Это был очевидный вариант, очевидно не правильный. Она безнадежно махнула рукой и отвернулась. Гарри на миг растерялся, не зная как подступиться. Прежде они с Пэнси не так уж много общались, и теперь он почувствовал странную неловкость. Но отступать не хотелось. — Знаешь, — произнес он негромко, глядя на ее напряженную спину, — У меня тоже не сразу получилось. Профессор Люпин, который меня учил, всегда говорил, что для Патронуса нужно не просто радостное воспоминание, а то, которое наполняет тебя светом даже в кромешной тьме. Абсолютно счастливый момент. У тебя есть такие? Пэнси долго молчала, и Гарри уже решил, что она не ответит. Но затем она достала из кармана мантии небольшую колдографию и, глядя на нее, тихо заговорила. — Знаешь, есть один момент… Она протянула колдографию Гарри. С движущегося снимка на него смотрели две смеющиеся девушки — Пэнси и Гермиона. Они сидели в обнимку на кровати в своей спальне, и в их глазах плескалось такое неподдельное счастье, такая искренняя теплота друг к другу, что у Гарри защемило сердце. Пэнси мягко улыбнулась, не отрывая взгляда от колдографии. — Мы просто сидели и разговаривали в тот вечер. Ни о чем и обо всем сразу. И я вдруг поняла, что впервые в жизни чувствую себя настолько свободной, настоящей. Рядом с Гермионой мне не нужно притворяться или быть кем-то другим. Я могу просто быть собой — и знать, что меня примут и поймут. Безо всяких условий. Она обернулась, и Гарри увидел, что в ее глазах стоят слезы. В груди что-то сжалось от острого приступа понимания. Пэнси тут же отвела взгляд и слегка нахмурилась, словно устыдившись своей откровенности. Гарри вдруг осознал, что абсолютно понимал Пэнси. Он тоже любил Гермиону — как лучшую подругу, как сестру. В этот момент он почувствовал, что они с Пэнси удивительно похожи. Их объединяло это глубокое, искреннее чувство дружеской любви к Гермионе. Гарри никогда не думал, что у него может быть что-то общее со слизеринкой, но теперь он ясно ощущал эту неожиданную связь. — Попробуй еще раз, — мягко предложил Гарри. — Не думай пока о форме, просто вложи в заклинание всю радость того момента. Пэнси глубоко вздохнула, сосредоточилась и взмахнула палочкой. — Экспекто Патронум! Из кончика палочки вырвалось облачко серебристого тумана, на миг сгустилось, приняв очертания небольшого зверька, и рассеялось. Пэнси охнула, прижав ладони к губам. Гарри просиял. — Видишь! Уже лучше! У тебя почти получилось. Он ободряюще сжал ее плечо и направился дальше, оставив Пэнси сосредоточенно хмурить брови и бормотать заклинание. Следующие полчаса он переходил от одного студента к другому, воодушевляя, направляя и подсказывая. Полумне Лавгуд, к немалому удивлению многих, удалось вызвать своего Патронуса почти сразу. Огромный полупрозрачный заяц выскочил из ее палочки и заметался между ошарашенными студентами. Полумна смотрела на свое творение с мечтательной улыбкой, будто видела нечто чудесное, недоступное остальным. После нескольких попыток у Рона из палочки вырвался серебристый джек-рассел-терьер и с радостным лаем помчался за зайцем Полумны. Джинни, яростно взмахнув палочкой, сотворила призрачную лошадь, которая галопом понеслась по гостиной. Гермиона, поколебавшись, тоже подняла палочку. Она никогда раньше не вызывала патронуса, лишь читала о нем в книгах. Но, глядя на своих друзей, вдруг почувствовала прилив уверенности. Закрыв глаза, она погрузилась в свои самые счастливые детские воспоминания. Рождество в родном, уютном доме. Разноцветные огни гирлянд, запах имбирного печенья, потрескивание поленьев в камине. Мама читает ей сказку, папа подпевает рождественским гимнам по радио. И Гермиона чувствует себя окруженной безграничной любовью и теплом. С улыбкой вспоминая эти драгоценные мгновения, она решительно взмахнула палочкой и произнесла: — Экспекто Патронум! Вспышка серебристого света — и в воздух грациозно выпорхнула сияющая выдра. Гермиона ахнула, изумленно глядя на свое создание. Патронус скользнул по комнате, оставляя за собой мерцающий след, и замер напротив, будто ожидая приказаний. Она оглянулась на Пэнси и вдруг увидела, что патронус подруги — практически точная копия ее собственного. Та же грация, те же очертания, только чуть меньше размером. Норка и выдра — такие разные, но неуловимо похожие в своей серебристой магии. Пэнси тоже заметила сходство и расплылась в ликующей улыбке. — Надо же, Миона! У нас почти одинаковые патронусы! — И правда, — изумленно выдохнула Грейнджер, глядя как их создания кружили в воздухе, будто в волшебном танце. — Похоже, мы и впрямь на одной волне. — Ну, все, теперь ты точно почетная слизеринка, — подмигнула Пэнси озорно. — Моя школа! — Или это ты на пути к тому, чтобы стать гриффиндоркой, — парировала Гермиона. Они весело рассмеялись, глядя как их патронусы радостно гонялись друг за другом, окутанные серебристым сиянием. С каждой минутой чувствовалось, как крепнет между факультетами что-то очень важное, что-то крепче дружбы. Драко взирал на всеобщее веселье, стоя немного в отстранении от толпы студентов, не торопясь присоединяться. Он делал вид, что полностью сосредоточен на заклинании, украдкой наблюдая за товарищами. Стиснув зубы, он раз за разом призывал патронуса, пока в его голове проносились воспоминания. Его лицо оставалось непроницаемым, глаза сузились в сосредоточенности. Лишь едва заметное подрагивание пальцев, сжимавших палочку, могло выдать бурю эмоций, скрытую за маской холодного равнодушия. Драко глубоко вздохнул, стараясь восстановить самообладание, и вновь погрузился в работу над заклинанием, словно отгородившись от внешнего мира невидимой стеной. Память снова и снова возвращала его в тот солнечный день в саду Малфой Мэнора. Ему было не больше четырех. Отец в очередной раз уехал по делам, оставив его с матерью. Нарцисса читала ему на веранде его любимую сказку о Мерлине. А потом они лежали на траве, глядя в безоблачное небо и болтая обо всем на свете. И Драко казалось, что нет в мире никого счастливее него. — Ты мой маленький феникс, — ласково шептала мама, перебирая его волосы. — Мой свет, мой огонек надежды. С тех пор это стало ее тайным прозвищем для Драко. Когда бы ему ни было страшно или грустно, мама обнимала его и шептала: «Не бойся, мой феникс. Ты сильный. Ты справишься». Сжав зубы, Драко в очередной раз взмахнул палочкой, вложив в заклинание всю любовь и нежность, которую всегда берег для матери. Всю решимость, зажегшуюся в нем от ее веры. И над гостиной взмыла сверкающая огненная птица. Феникс раскинул крылья под изумленные возгласы, на миг озарив комнату ослепительным светом, и растаял. Драко победно вскинул голову, встретив сиявший взгляд Гермионы. В груди разлилось тепло, почти опаляющее. Он справился. Образ его патронуса, казалось, все еще сиял перед внутренним взором Драко. Юноша не мог сдержать легкую улыбку, вспоминая величественные крылья и яркое сияние своего патронуса. Феникс — одно из самых могущественных магических существ. Осознание этого наполняло Драко непривычным чувством гордости и… надежды? На мгновение он позволил себе погрузиться в эти ощущения. Может быть, этот патронус отражал ту часть его души, в которую он сам едва осмеливался верить. И, может быть, подобно фениксу, у него тоже есть шанс на возрождение, на то, чтобы стать чем-то большим, чем просто наследник рода Малфоев. Драко моргнул, возвращаясь к реальности, но чувство внутреннего тепла и решимости осталось с ним. Оглядевшись, он заметил, что его друзья собрались небольшой группой в углу гостиной. Они оживленно обсуждали что-то, то и дело взмахивая палочками. Поколебавшись секунду, Драко направился к ним. — Ну, что, хвастаетесь своими патронусами? — протянул Драко с привычной ухмылкой, подходя ближе. — А, Малфой! — воскликнул Рон. — Мы как раз обсуждаем, у кого какой вышел. Твой феникс, кстати, впечатляет. Драко небрежно пожал плечами, хотя внутренне был доволен. — Разумеется, Уизли. А чего ты ожидал? — У меня выдра, — сказала Гермиона, — а у Пэнси норка. Забавно, правда? — Надо же, какое совпадение, — хмыкнул Драко. — Прямо родственные души. Блейз, заметив сарказм Драко, поспешил вмешаться. — У меня сенбернар. Как думаешь, Драко, это что-нибудь значит? — Да, Блейз, — ухмыльнулся Драко. — Это значит, что твоя родственная душа — Рон. Рон поперхнулся, а Блейз рассмеялся. — Ничего против Уизли не имею, но я все-таки по девочкам, — он игриво закинул руку на плечо проходившей мимо Джинни. Джинни закатила глаза, но не смогла сдержать смех. — Ну, вот, теперь вокруг меня одни собаки. — А у меня енот-альбинос! — громко объявил Тео. — Прикиньте, ребята! Енот! Альбинос! Драко приподнял бровь. — Серьезно, Нотт? Ты что, съел мешок сахарных перьев перед тем, как вызвать патронуса? — Не-а, — ухмыльнулся Тео. — Просто я настолько крут, что даже мой патронус — уникальный. Спорим, я единственный волшебник в мире с енотом-альбиносом? — Спорим, ты единственный волшебник в мире, кто так радуется еноту, — фыркнул Блейз. Тео театрально схватился за сердце. — Эй, не оскорбляй моего маленького беленького друга! Он, может, будущая суперзвезда мира патронусов! Гермиона не выдержала и рассмеялась. — Тео, ты неисправим. — А то! — подмигнул ей Тео. — Кстати, как думаете, мой енот и ваши водяные зверушки подружатся? Может, устроим вечеринку патронусов? Драко закатил глаза. — Мерлин! Нотт, ты когда-нибудь затыкаешься? — Неа, — ухмыльнулся Тео. — Это мой суперталант. Гарри пробирался через гостиную, то и дело уворачиваясь от пролетавших мимо серебристых созданий. Воздух звенел от смеха и возбужденных восклицаний. — Эй, Поттер! — окликнула его Дафна Гринграсс. — Глянь-ка на это! Она взмахнула палочкой, и серебристая лисица понеслась по комнате, ловко огибая препятствия. Следом за ней пустился песец — патронус Астории. — Семейное сходство, а? — подмигнула Дафна. — Скорее семейное соперничество, — фыркнула Астория, но в глазах ее плясали искорки веселья. Гарри только покачал головой, улыбаясь, и двинулся дальше. Он заметил Роджера Дэвиса, который, кажется, пытался впечатлить Эдну Розберг. — Смотри, это сова, символ мудрости! — важно вещал он. — Ага, — хихикнула Эдна, — только мой соловей поет лучше. Их патронусы, словно в подтверждение слов хозяев, затеяли шутливую погоню друг за другом. — Гарри! Гарри! — донесся до него взволнованный голос Невилла. — Ты не поверишь! Долгопупс гордо указывал на небольшую черепаху, медленно, но верно ползавшую по воздуху. — Черепаха? — удивился Гарри. — Ага! — просиял Невилл. — Бабушка всегда говорила: «Тише едешь — дальше будешь». Рядом Ханна Аббот и Эрни Макмиллан пытались заставить своих патронусов — барсука и кабана — выполнять команды, что выглядело довольно комично. — Апорт! — кричал Эрни, но его кабан только недоуменно мотал головой. Падма Патил, закатив глаза, комментировала: — Это патронусы, а не домашние питомцы, горе-дрессировщики. Ее павлин, словно соглашаясь, горделиво распустил хвост. Гарри заметил, как Лаванда с восторгом наблюдала за своей бабочкой, порхавшей вокруг белки Элеоноры. — Ой, какая прелесть! — восклицала она. — Прямо как в сказке! Джастин и Майкл, кажется, затеяли спор о том, чей патронус круче — лось или ворон. А сорока Дина, похоже, решила влезть во все разговоры сразу, постоянно перелетая от группы к группе. Гарри не мог сдержать улыбку. Несмотря на царивший вокруг хаос, в этом была какая-то особая магия. Магия дружбы, единства и общей радости. «Кто бы мог подумать», — мелькнуло у него в голове, — «что уроки защиты могут быть такими… веселыми?» С этой мыслью он направился обратно к своим друзьям. Когда Гарри приблизился к компании, Драко, заметив его, ухмыльнулся: — О, смотрите-ка, еще одно копытное пожаловало. Теперь у нас полный комплект: олень, лошадь и собака, — он кивнул на Гарри, Джинни и Рона. — Эй! — возмутился Рон. — Мой терьер не какая-нибудь там дворняжка, вообще-то. — Да-да, Уизли, продолжай себя в этом убеждать, — протянул Драко, но в его голосе слышалась скорее добродушная насмешка, чем злоба. Гермиона закатила глаза. — Мальчики, может, хватит уже? У нас тут вообще-то важное событие. — Точно, — подхватил Тео. — Например, мы могли бы обсудить, как мой енот надерет зад всем вашим патронусам! Пэнси фыркнула. — Мечтай, Нотт. Твой енот даже с моей норкой не справится. Гарри улыбнулся, наблюдая за шутливой перепалкой. Несмотря на подколки, в воздухе чувствовалась атмосфера дружбы и единства. Он поднял руку, привлекая внимание не только своей группы, но и остальных студентов в комнате. — Внимание, все! — его голос прозвучал уверенно и четко. — Вы все сегодня проделали потрясающую работу. Каждый из вас создал нечто уникальное и прекрасное. Гостиная постепенно затихла, все взгляды обратились к Гарри. — Патронус — это не просто защитное заклинание. Это часть вас самих, воплощение ваших самых светлых чувств и воспоминаний. И сегодня вы доказали, что способны призвать эту силу в любой момент. Он обвел взглядом комнату, встречаясь глазами с каждым. — Запомните это чувство. Запомните, каково это — создавать свет даже в самой глубокой тьме. Потому что именно это может однажды спасти не только вас, но и тех, кто вам дорог. Гарри сделал паузу, позволяя своим словам отозваться в сердцах слушателей. — На сегодня все. Вы все молодцы. Спасибо за урок. По комнате пронесся восхищенный шепот, а затем раздались аплодисменты. Даже Драко, хоть и пытался сохранить невозмутимый вид, одобрительно кивнул. *** Люциус Малфой стоял у высокого стрельчатого окна своего кабинета в Малфой Мэноре, задумчиво вглядываясь в сумеречные очертания сада. Его аристократичное лицо казалось высеченным из мрамора — бледное, неподвижное, лишь в стальных глазах плескалось затаенное напряжение. В длинных пальцах он небрежно держал бокал огневиски, рассеянно вращая его и наблюдая, как янтарная жидкость оставляет причудливые маслянистые узоры на гранях хрусталя. Взгляд Люциуса скользнул по массивному письменному столу из красного дерева, где в идеальном порядке были разложены несколько свитков пергамента. Но задержался он на небольшой серебряной шкатулке, покоившейся в центре стола. Люциус знал, что хранилось под ее резной крышкой — локон светлых, почти белых волос Нарциссы. Он не прикасался к нему с того дня, как она исчезла, но каждый вечер, оставаясь наедине, неизменно подходил к столу и осторожно, почти благоговейно проводил кончиками пальцев по прохладному металлу, словно надеясь уловить призрачное тепло ее присутствия. — Цисси, ангел мой… — едва слышно выдохнул он, и на мгновение привычная маска холодной невозмутимости дрогнула, являя боль и тоску, таившуюся в глубине его души. Но лишь на краткий миг. Уже в следующую секунду Люциус тряхнул головой, сжал губы в тонкую линию и решительно вернул своему лицу обычное выражение надменного спокойствия. Он не мог позволить себе слабость. Не теперь, когда на кону стояло слишком многое. Решительным шагом Люциус вернулся к столу и, опустившись в кресло, взял в руки последнее письмо от Драко. Пальцы скользили по пергаменту, а взгляд внимательно, почти пронзительно всматривался в ровные строки, выведенные аккуратным почерком сына. Он вчитывался в каждое слово, анализировал каждую фразу, ища между строк скрытые смыслы и подтексты. Драко писал о своем стратегическом решении вступить в Лигу Единства, подчеркивая, что это позволяет ему быть в курсе всех планов и действий Поттера и его окружения. Он намекал на ценность информации, которую он собирает, и на то, как это может быть использовано в будущем. Юноша благодарил отца за предоставленную возможность сотрудничать с Амбридж, отмечая, как это укрепляет его позиции. Каждое предложение дышало амбициями и расчетливостью, каждый абзац был выверен с точностью опытного политика. Все выглядело безупречно. Настолько безупречно, что невольно вызывало подозрения. — Ты отлично усвоил уроки, сын, — задумчиво пробормотал Люциус, и в голосе его звучала странная смесь неохотного одобрения и настороженности. — Пожалуй, даже слишком… Он опустил письмо на стол и, откинувшись на спинку кресла, в задумчивости забарабанил пальцами по полированной поверхности. Письма Драко были безукоризненны — не придраться. Сын демонстрировал в точности то, чего от него ждали — рвение, преданность фамильным ценностям, стремление укрепить положение семьи. Но было ли это искренним порывом или лишь мастерски разыгранным спектаклем? Люциус привык доверять своей интуиции, а она буквально вопила, что он упускал нечто важное. Решительно поднявшись, он подошел к камину и, зачерпнув из серебряной чаши на каминной полке щепотку летучего пороха, бросил ее в пламя. Огонь вспыхнул изумрудным, взметнулся выше и резко опал, являя в своей глубине строгое лицо Северуса Снейпа. — Люциус, — приветственно кивнул зельевар, вопросительно приподняв бровь. — Чем обязан столь позднему вызову? — Мне нужно знать правду о Драко, Северус, — без предисловий произнес Люциус, и голос его прозвучал непривычно резко. — Что на самом деле творится в Хогвартсе? Снейп на миг прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями, а когда вновь взглянул на собеседника, глаза его были непроницаемы, как две черные бездны. — Твой сын делает то, что должен, Люциус, — ответил он ровно, почти безэмоционально. — Он выполняет свою роль. Становится неотъемлемой частью их круга. Это… нелегкая задача. Тонкие ноздри Малфоя хищно дрогнули, а взгляд заледенел. — И насколько глубоко это… внедрение? — процедил он сквозь зубы, его глаза сверкнули ледяной яростью. — Настолько, насколько требуется, чтобы быть убедительным, — парировал Снейп, ничем не выдав своего напряжения. Люциус круто развернулся к окну, пряча лицо. В сумерках сад казался чернильно-черным, почти зловещим. Как и мысли, роившиеся в голове. — Я не могу позволить ему пойти по кривой дорожке, Северус, — глухо произнес он, и в голосе его прорезались стальные нотки. — На кону стоит слишком многое. Не только судьба Драко. Судьба всей нашей семьи. — Я присматриваю за ним, — спокойно пообещал Снейп. — И не допущу непоправимого. Малфой коротко кивнул и взмахом руки прервал каминную связь. Изумрудное пламя с тихим шипением опало, возвращая себе обычный оранжевый оттенок. Несколько долгих минут Люциус стоял у окна неподвижно, словно высеченная из камня статуя. Лишь мысли лихорадочно метались в голове, просчитывая варианты и последствия. Что-то внутри подсказывало, что настала пора действовать. Проверить истинную лояльность сына. И у него уже созрел план. Решительным шагом Малфой вернулся к столу, небрежным жестом отодвинул все пергаменты и, взяв чистый лист, обмакнул перо в чернильницу. Он напишет Драко особенное письмо. Пальцы с педантичностью порхали над пергаментом, а в глазах Люциуса горел странный, почти лихорадочный огонь. Каждая фраза продумывалась тщательно, каждое слово подбиралось с ювелирной точностью. Он искусно сплетал похвалу с намеками, одобрение с ожиданиями. Между строк, посвященных семейным ценностям и гордости за успехи сына, Люциус ловко вплел упоминание о недавних изменениях в Министерстве. Как бы невзначай он коснулся судьбы мистера Брауна, чья карьера неожиданно пошатнулась из-за каких-то бюрократических неурядиц. Люциус выразил сожаление по этому поводу, но в его словах читался холодный расчет человека, привыкшего манипулировать чужими судьбами. Он оставил легкий намек на возможные награды за преданность и усердие. Ничего конкретного — лишь тень обещания, достаточно заманчивого, чтобы разжечь амбиции молодого Малфоя. Люциус знал своего сына. Знал, какие струны его души затронуть, чтобы получить желаемую реакцию. Это письмо должно было стать лакмусовой бумажкой, проявляющей истинные намерения Драко. Закончив письмо, Люциус откинулся на спинку кресла и некоторое время задумчиво созерцал запечатанный конверт. Затем, словно придя к какому-то решению, он достал палочку и, коснувшись ею пергамента, принялся неспешно водить над ним, едва слышно нашептывая заклинание. По мере того, как с губ Малфоя слетали древние слова, конверт начал мерцать слабым серебристым сиянием. Оно словно впитывалось в желтоватую поверхность, насыщая ее, пока не угасло, растворившись без следа. Люциус удовлетворенно хмыкнул. Чары Следящего Ока — одно из секретных заклятий, передаваемых в их семье из поколения в поколение. С его помощью можно увидеть реакцию адресата в момент чтения послания — каждую эмоцию, отразившуюся на лице, каждый жест, каждую смену настроения. Конечно, использовать подобную магию без ведома получателя было не слишком этично. Но Люциусу было не до морали. Он должен был знать наверняка. Должен был убедиться в лояльности сына. Он призвал домового эльфа и протянул ему конверт. — Отнеси в совятню. Пусть отправляют сию же минуту, — распорядился Люциус и, дождавшись, пока эльф испарится с негромким хлопком, поднялся из-за стола. Если Драко и правда так верен делу, как уверяет в своих письмах, он ни секунды не усомнится в наставлениях отца. Выполнит все в точности. Но если сомнения уже зародились, если семена раздора, упавшие в благодатную почву его неокрепшей души, дали всходы… Стиснув зубы, Люциус поднялся и вновь подошел к окну. Запрокинул голову, вглядываясь в бархатно-черное беззвездное небо. Там, в непроницаемой тьме, скрывались ответы. Там были его жена и сын. Так далеко. Почти недосягаемо. — Простите меня, — одними губами прошептал Люциус, и впервые за долгие годы в его голосе прорезалась искренняя мука. — Я делаю это ради вас. Ради нашей семьи. Вы поймете. Должны понять. Он до боли стиснул подоконник и, прикрыв глаза, глубоко вздохнул, восстанавливая душевное равновесие. А когда распахнул их вновь, взгляд его был привычно холоден и тверд. Люциус опустился в кресло и, сцепив пальцы замком, приготовился ждать. Игра началась. И он не имел права проиграть. Ведь на кону стояло самое дорогое, что у него было. Его семья.