Глава 27

В одном из дальних углов гостиной время, казалось, текло иначе. Звуки праздника доносились до этого места приглушенно. Янтарные блики свечей играли на стекле почти опустевшей бутылки огневиски, и Тео все чаще подносил к губам свой бокал, будто пытаясь утопить в нем те слова, что рвались наружу. Его шутки, обычно острые и меткие, уже звучали тише, мягче, осторожнее. Рон рассеянно гонял по тарелке кусочек праздничного торта, почти не замечая его вкуса. Здесь, в тенях, можно было ненадолго снять привычную маску беззаботного весельчака. Пока взгляды остальных были прикованы к имениннице и танцевавшим парам, он позволял себе просто быть — молчать, когда хотелось молчать, не улыбаться, если не хотелось улыбаться. — А знаешь, — Тео запрокинул голову, разглядывая потолок с таким видом, будто там было что-то безумно интересное, — если долго смотреть вверх, начинает казаться, что это не ты пьян, а потолок кружится. Рон фыркнул, но как-то слишком поспешно: — Проверенная теория? — О, да, — протянул Тео. — Подтвержденная множеством научных исследований. Между ними снова воцарилась тишина. В ней не было неловкости, лишь молчание, нарушаемое негромким стуком стекла о дерево, когда Тео ставил бокал, да позвякиванием вилки Рона о тарелку. Оба словно нашли в этих простых звуках какой-то свой ритм. Краем глаза Рон заметил движение. Луна появилась так естественно, словно всегда была частью их уединенного уголка. В ее руках покачивался какой-то странный амулет, а светлые волосы мягко мерцали в полумраке гостиной. — Интересно, правда? — произнесла она мечтательно, разглядывая их обоих по очереди. — Как звезды всегда прячутся за самыми темными облаками. Они думают, что так никто не заметит их печаль. — Что, Лавгуд, заделалась целителем разума для всех угнетенных? — хмыкнул Тео, но его голос прозвучал чуть тише обычного. — О, нет, — Луна покачала головой, ее серебристые глаза казались почти прозрачными. — Просто иногда облака становятся такими тяжелыми, что дождь неизбежен. И лучше, когда рядом есть кто-то, кто умеет танцевать под дождем. Рон и Тео переглянулись. В этом быстром взгляде промелькнуло что-то, похожее на понимание. — У тебя удивительная способность говорить загадками, Лавгуд, — пробормотал Тео. — Разве? — она склонила голову набок. — Мне кажется, некоторые вещи просто нельзя сказать прямо. Как нельзя поймать лунный свет в ладони. Но это не значит, что его нет. Она опустилась рядом с ними на пол, и почему-то никому это не показалось странным. Ее присутствие словно создавало вокруг них особое пространство, где можно было просто быть, не пытаясь казаться кем-то другим. — Знаете, — проговорила Луна, разглядывая свой амулет, — мой отец говорит, что самые крепкие мосты строятся там, где когда-то была самая глубокая пропасть. Тео откинулся на стену, прикрыв глаза: — И часто… твой отец говорит такие вещи? — Только когда видит что-то особенное, — она улыбнулась той своей загадочной улыбкой. — Как сейчас. — Ну, серьезно, Лавгуд, — протянул Тео, но его привычный сарказм почему-то звучал мягче, чем обычно, — мы тут не нуждаемся в твоих особых талантах. Уже насмотрелись, как ты просвещала Драко, а потом Пэнси и Джинни. Луна медленно выдохнула, и что-то неуловимо изменилось в ее облике — словно туман над озером рассеялся, открывая чистую гладь воды. Она посмотрела Тео прямо в глаза, без привычной дымки мечтательности. — Вы не похожи на тех, кому нужна помощь. — Надо же, — Рон отодвинул недоеденный торт и пересел на диван к Тео, оказываясь напротив Луны. В его голосе мелькнули знакомые насмешливые нотки, но глаза оставались серьезными. — А как же твои обычные загадки? Неужели закончились метафоры про нарглов? — Иногда самая большая мудрость в том, чтобы просто помолчать вместе, — Луна легко пожала плечами. — Над вами совсем нет мозгошмыгов, хотя вы так старательно молчите. Думаю, вы лучше всех знаете себя. И друг друга. — Значит, помощь нужна тебе? — в голосе Тео звучало непривычное участие. — Нет, — ее ответ прозвучал легко, как дуновение ветра. — Собеседники? — Рон подался вперед, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство. — Тоже нет. — Тогда зачем ты здесь? — спросили они почти одновременно, и эта синхронность заставила их обоих слегка улыбнуться. Луна на мгновение прикрыла глаза, ее пальцы все еще рассеянно поглаживали странный амулет. — Потому что иногда тишина становится слишком громкой, если ее некому разделить. Даже если это тишина двух самых близких друзей. Тео и Рон переглянулись — в этом быстром взгляде читалось больше, чем они когда-либо говорили друг другу вслух. Каждый из них подумал, что, возможно, Луна действительно видела что-то такое, о чем они пока что только молчали. — Что это у тебя? — Тео кивнул на амулет, пытаясь разрядить внезапно сгустившуюся атмосферу. — Он помогает видеть твоих невыдуманных существ, о которых невозможно молчать? Луна улыбнулась, поднимая амулет повыше. В тусклом свете свечей на нем проступили странные символы, похожие на древние руны. — О, это подарок отца. Он говорит, что амулет показывает путь к тому, что человек боится найти в себе. Но мне кажется… — она задумчиво посмотрела сначала на Рона, потом на Тео, — иногда он просто помогает быть там, где нужно. — Боится найти в себе? — в голосе Рона прозвучало что-то, похожее на усталую решимость. — Можно взглянуть? Луна молча протянула ему амулет. Как только холодный металл коснулся его ладони, Рон почувствовал странное желание говорить — словно все те слова, что он прятал глубоко внутри, вдруг обрели собственную волю. — Помнишь наш день заселения в новую комнату? — он не смотрел на Тео, вместо этого разглядывая странные узоры на амулете. — После этого мы так и не поговорили ни о чем важном. Словно нам хватило. Но это ведь не так. — Не так, — тихо отозвался Тео. В его голосе звучала та особенная горечь, которую он обычно прятал за колкими шутками. — Ну, а что тут скажешь? Мой отец пожиратель. Мать словно не родная. А дни рождения… — он сделал глоток огневиски, — нагоняют на меня тоску. Луна молча смотрела на них, и в ее глазах отражалось что-то похожее на понимание — не то снисходительное сочувствие, которого они оба так боялись, а простое, чистое принятие. Рон отдал Луне амулет и тяжело вздохнул, понимающе кивая. — Знаешь, Луна, — он потер шею, подбирая слова, — иногда и без всяких магических штуковин все понятно. Ну, в смысле… — он мельком глянул на Тео, — когда правда знаешь человека, то и говорить особо не надо. И так все ясно. — Наверное поэтому мне так спокойно рядом с вами, — Луна задумчиво покрутила амулет. — Я читаю людей как открытую книгу, но ваша грусть… она другая. Не похожа на остальных. Я ее не понимаю, — она слегка смутилась, — хотя, возможно, мне не стоило вот так вторгаться. Просто хотелось узнать вас получше. Тео хмыкнул, но без привычной язвительности: — А прямо спросить было слишком просто, да, Лавгуд? — А вы бы ответили? — Луна склонила голову набок, и в ее голосе не было ни укора, ни вызова — только искренний вопрос. — Да мне и скрывать нечего, — Рон пожал плечами, но его улыбка вышла немного кривой. — Просто… странно, наверное, когда кто-то хочет слушать о твоей грусти. Все привыкли к простому веселому Рону Уизли. Так проще, знаешь? Тео молча кивнул и откинулся на спинку дивана, делая последний глоток огневиски. В этом простом жесте читалось больше понимания, чем могли бы выразить любые слова. — Тогда расскажи, — в голосе Луны звучало то самое спокойное принятие, от которого почему-то становилось легче говорить. — Даже не знаю… — Рон растерянно провел рукой по волосам. — С чего тут начать-то? Семья, личная жизнь, эмоции эти дурацкие… — Давай с личной жизни, — Тео усмехнулся, но его глаза оставались серьезными. — Это самое веселое, — последнее слово он произнес с такой иронией, что сразу стало ясно — веселого там примерно столько же, сколько добра в Запретном лесу. — Ну, спасибо, друг, — фыркнул Рон, но в его голосе не было настоящего раздражения. — Сразу в самое больное… — он замолчал, собираясь с мыслями. — Знаете, все почему-то думают, что я без ума от Лаванды. Или что мечтаю о Гермионе. Теперь вот еще поговаривают, что я вместе с Дафной, так как мы танцуем вместе. А я… я просто хочу, чтобы кто-то смотрел на меня и видел именно меня. Не младшего брата Уизли, не друга Гарри Поттера, не этого вечно веселого рыжего придурка. Тео вдруг выпрямился, его пальцы крепче сжали пустой бокал. — О, знакомо. «Ты же Нотт, ты обязан соответствовать…», — он скривился, передразнивая чей-то голос. — А чему соответствовать? Представлениям отца о чистокровном наследнике? Ожиданиям однокурсников? Луна молча слушала их, и в ее глазах отражался свет свечей — или, может быть, нечто большее. — Ожидания, — протянул Рон, словно пробуя это слово на вкус. — Вечно эти чертовы ожидания. Билл самый умный, Чарли самый смелый, близнецы самые веселые. Перси… — он запнулся, — ну, тут все сложно. А я кто? Тот, кто вечно пытается… не знаю, доказать что-то? Хотя уже и сам не помню, что именно. — А я тот, кто должен стать идеальным продолжателем рода, — Тео невесело усмехнулся. — Знаешь, иногда мне кажется, что отец не заметил бы разницы, будь на моем месте просто манекен в мантии с гербом Ноттов. Луна вдруг подалась вперед: — И поэтому вы нашли друг друга? Потому что оба устали притворяться? Они переглянулись, и что-то промелькнуло в этом взгляде — какое-то общее понимание, от которого на губах обоих появились грустные улыбки. Тео молча потянулся к бутылке, плеснул в свой бокал еще огневиски, и этот простой жест казался красноречивее любых слов. — Знаешь, — Рон откинулся на спинку дивана, глядя куда-то поверх головы Луны, — забавно получается. Всю жизнь думаешь, что ты один такой — вечно шутишь, строишь из себя идиота, чтобы никто не догадался, как паршиво на душе. А потом… — он мотнул головой в сторону Тео, — встречаешь такого же придурка. Который делает то же самое, только еще и змеюка при этом, — он усмехнулся. — И почему-то именно поэтому все работает. Может, потому что оба слишком хорошо знаем, каково это — прятаться за улыбкой. — От чего ты бежишь, Лавгуд? — необычайно проницательно спросил Тео. — Ни в жизнь не поверю, что быть местным мозгоправом было мечтой всей твоей жизни. Луна впервые за весь разговор выглядела по-настоящему удивленной. Ее пальцы машинально сжали амулет чуть крепче, а взгляд на мгновение потерял свою привычную мечтательность. — Я не бегу, — она произнесла это так тихо, что им пришлось податься вперед, чтобы расслышать. — Просто… когда видишь так много, иногда хочется найти что-то, чего не понимаешь. Что-то настоящее. — И мы, значит, твой исследовательский проект? — Рон попытался пошутить, но в его голосе проскользнула нотка беспокойства. — Нет, — Луна слегка покачала головой. — Вы… вы просто первые, кто не пытается спрятать свою грусть за фальшивыми улыбками. Она у вас настоящая. Как и ваша дружба. — Ну, да, конечно, — Тео фыркнул, поднимая бокал. — Наши улыбки примерно так же реальны, как твои любимые нарглы, Лавгуд. — Я о том же, — в ее голосе прозвучала неожиданная твердость. — Может, вы сами этого не видите, но все это… настоящее. — О, слышишь, Уизли? — Тео растянул губы в кривой усмешке. — Но если что, наша маленькая грустная компания с вечными шутками всегда открыта для желающих лицезреть этот искореженный театр, — он сделал паузу, и его голос стал мягче. — Жаль только, что странных людей, кроме тебя, Лавгуд, больше не нашлось. — А теперь, когда с официальной частью покончено, — Рон потянулся к бутылке, разливая огневиски на троих. Он мельком глянул в сторону, где недавно сидели Малфой и Гермиона. — Хотя, похоже, не мы одни сегодня ведем душеспасительные беседы. Интересно, куда эти двое пропали? — О, — Тео усмехнулся, принимая бокал, — думаю, у них своя версия «искореженного театра» разыгрывается. — Ты о чем? — Рон нахмурился, глядя на друга с искренним непониманием. — Да брось! — Тео покачал головой. — Ты что, не видишь? Малфой уже который час смотрит на нее как потерянный щенок, а наша ледяная принцесса между делом роняет фразы о «простой игре гормонов». Остается надеяться, что его голова окажется крепче ее стен. — Гермиона всегда первая замечает, когда кому-то плохо, — задумчиво произнесла Луна, глядя куда-то вдаль. — Готова помочь любому… Но когда дело касается ее самой — она словно мордовертень. Ни черта не видит. — Морд… что? — Рон поперхнулся огневиски. Тео тяжело вздохнул, отставляя бокал. — Драко влюбился. А Грейнджер в упор этого не замечает. — Чего?! — Рон подскочил так резко, что чуть не опрокинул бутылку. — Погоди-погоди… А Гарри об этом знает? — У Гарри сейчас свои… сложности, — Луна задумчиво покрутила амулет. — Думаю, ему не до чужих сердечных драм. — Ну, да, у нас тут у всех «сложности», — Рон провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть шок. — Но Малфой и Гермиона… — он нервно усмехнулся. — Слушайте, я, конечно, уже почистил мозг от всех этих змеиных предрассудков, но, — он беспомощно взмахнул руками, — полочку для такой информации я как-то не подготовил. — А что тут готовить? — Тео усмехнулся, разливая остатки огневиски. — Сидим тут все такие сломанные, пытаемся собрать друг друга из осколков. Драко просто… нашел очередной способ усложнить себе жизнь. — Иногда самые глубокие раны становятся самыми крепкими швами, — произнесла Луна, и в кои-то веки ее слова не казались такими уж странными. — То есть ты предлагаешь просто смотреть, как эти двое ходят вокруг да около? — Рон покачал головой. — Знаешь, я, конечно, не эксперт в отношениях, но… — Но лезть не стоит, — твердо оборвал его Тео. — У каждого свой путь к правде. Даже если этот путь похож на хождение по минному полю с завязанными глазами.

***

Гермиона шла чуть впереди, и каждый ее шаг отдавался в голове Драко гулким эхом. Огневиски туманил сознание, но не настолько, чтобы он не понимал, во что ввязывался. Разговор о прошлом… Он сам попросил об этом, но теперь, следуя за ней по пустынному коридору, чувствовал, как решимость таяла с каждым шагом. В голове вихрем проносились обрывки фраз, которые он прокручивал в голове множество раз — о том, как сожалеет, как хочет все исправить, как… Но теперь все эти заготовленные слова казались пустыми и бессмысленными. Особенно здесь, в полумраке коридора, где ее силуэт, освещенный лишь неровным светом факелов, казался почти призрачным. Он смотрел на ее спину, на выбившиеся из прически пряди, и понимал, что дело не только в прошлом. Дело в настоящем — в том, как сильно она изменила его жизнь, даже не подозревая об этом. В том, как ее случайные слова о «простой игре гормонов» ранили сильнее, чем любое родовое проклятие. — Здесь должно быть достаточно тихо, — Гермиона остановилась у одной из пустых аудиторий, и ее голос вывел Драко из задумчивости. Он кивнул, не доверяя своему голосу. Теперь, когда момент настал, все слова, которые он хотел сказать, превратились в комок в горле. Как объяснить ей, что дело не в его вине или желании облегчить совесть? Что он просто хотел, чтобы она смогла двигаться дальше, не неся в себе эту боль из прошлого? Чтобы могла улыбаться, не вспоминая все те ужасные вещи, которые он говорил и делал? Гермиона открыла дверь аудитории и вошла первой. Лунный свет, проникавший через высокие окна, создавал причудливые узоры на каменном полу. Она прислонилась к одной из парт, скрестив руки на груди — защитный жест, который Драко уже успел выучить. — Итак, — ее голос звучал спокойно, почти отстраненно, — ты хотел поговорить о прошлом. Драко остался стоять у двери. Его пальцы машинально сжались в кулаки в карманах мантии — старая привычка, помогавшая сохранять самообладание. — Знаешь, Грейнджер, — он попытался говорить своим обычным насмешливым тоном, но вышло не очень убедительно. — Я, конечно, не специалист в этих… гриффиндорских душевных разговорах, — он сделал паузу, подбирая слова, — но каждый раз, когда мы пытаемся… нормально общаться, я вижу, как ты напрягаешься. Как будто ждешь, что сейчас я скажу что-нибудь… в своем старом стиле. Он невольно поморщился от собственных слов. Получалось неуклюже, совсем не так, как он планировал. Гермиона молчала, внимательно глядя на него. В полумраке ее глаза казались почти черными. — И что? — в ее голосе появились знакомые стальные нотки. — Ты думаешь, достаточно просто сказать «прости», и все забудется? — Нет, — Драко провел рукой по волосам. — Было бы слишком… наивно надеяться на такое, — он попытался усмехнуться, но вышло криво. — Просто… эта Лига, все, что мы делаем… Это важно. И я не хочу, чтобы тень прошлого все время маячила между нами. Он старался говорить ровно, будто обсуждал погоду или домашнее задание, но пальцы, все еще сжатые в карманах в кулаки, подрагивали от напряжения. Гермиона какое-то время молчала, словно обдумывая его слова. В лунном свете было видно, как она нервно теребила рукав мантии. — Знаешь, Драко, — наконец, произнесла она мягче, — иногда бывает проще простить, чем забыть. — А ты пробовала? — вырвалось у него прежде, чем он успел прикусить язык. — Что именно? — она подняла на него взгляд. — Простить, — Драко снова почувствовал, как пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. — Не сделать вид, что все в порядке. А по-настоящему. В наступившей тишине было слышно, как где-то вдалеке часы отбивали время. Драко прислонился к стене, чувствуя ее прохладу даже сквозь мантию. — Я не хочу быть призраком самого себя в твоих глазах, — произнес он так тихо, что Гермиона едва расслышала. — Тем мерзким одиннадцатилетним ублюдком, которому промыли мозги чистотой крови. Гермиона медленно выдохнула, и на мгновение в ее глазах промелькнуло что-то похожее на понимание. — Ты изменился, Драко, — она произнесла это тихо, будто признаваясь в чем-то самой себе. — И… я вижу это. Правда вижу. — Но? — он уловил недосказанность в ее голосе. — Но иногда… — она запнулась, подбирая слова, — иногда я ловлю себя на том, что жду подвоха. И дело не в тебе, точнее, не только в тебе. Просто… — она неопределенно махнула рукой, — все изменилось слишком быстро. Драко почувствовал, как что-то сжалось в груди. Он понимал, о чем она. Он сам жил с этим каждый день. Война и новая реальность не оставляли никому из них ни секунды, чтобы остановиться в этом бурном потоке событий и все осмыслить. — Я не прошу мгновенного доверия, Грейнджер, — его голос прозвучал неожиданно хрипло. — Знаешь, для меня тоже все изменилось слишком быстро. И я… — он невесело усмехнулся, — даже не представляю, как заслужить твое доверие. Но я хочу попытаться. Просто иногда кажется, что бы я ни делал, ты все равно ждешь, когда вернется прежний Малфой. Гермиона какое-то время молчала, обдумывая его слова. В тишине было слышно только их дыхание и далекие отголоски веселья из гостиной. — Знаешь, что самое сложное? — наконец, произнесла она, глядя куда-то мимо него. — Когда ты говоришь такие вещи… такие правильные вещи… я почти верю. А потом вспоминаю, как виртуозно ты умеешь надевать нужные маски. Драко почувствовал, как к горлу подступила горечь. Она была права — чертовски права. Он действительно превосходно умел играть роли. Настолько, что иногда сам не понимал, где настоящий он. — Я не играю, — слова вышли резче, чем он хотел. — Не сейчас. Но если ты ждешь, что я в одночасье стану другим человеком… Я все еще учусь, Грейнджер. И да, не все, что я пытаюсь делать, получается. В отношении общения с другими людьми. — О чем ты умалчиваешь, Малфой? — она посмотрела ему прямо в глаза. — Тут ведь дело не только в прошлом и доверии, верно? Драко помолчал, взвешивая каждое слово. К черту. Может хоть часть правды он может себе позволить? — Знаешь, Грейнджер, — он усмехнулся, но как-то непривычно мягко, — я ведь впервые по-настоящему увидел тебя только в этом году. Не гриффиндорскую всезнайку, не… — он запнулся, избегая произносить старые оскорбления, — а просто тебя. И оказалось, что с тобой чертовски интересно разговаривать. Спорить. Даже молчать, — он провел рукой по волосам, явно нервничая. — Так что да, я эгоист. Я прошу прощения не ради Лиги и не ради всеобщего блага. А потому что хочу иметь возможность быть твоим… другом. Без этой дракловой тени прошлого между нами. Гермиона моргнула, явно не ожидая такой откровенности. На ее лице промелькнуло удивление, быстро сменившееся задумчивостью. — Друзья, значит? — в ее голосе появились знакомые аналитические нотки. — Думаю, нам стоит более подробно изучить этот вопрос. — О, Мерлин, — Драко картинно застонал. — А с Поттером и Уизли ты тоже составляла пошаговый план дружбы? С графиками и расчетами? — Вообще-то… — она слегка смутилась, — мне тогда было одиннадцать. Все как-то само вышло. После совместной борьбы с троллем, знаешь ли, — она замялась. — Честно говоря, я не особо умею… ну, заводить друзей. — Погоди-погоди, — Драко подался вперед, в его глазах мелькнул неподдельный интерес. — Тот самый тролль? Серьезно? Хотя… я, наверное, даже не удивлен. — А что, если бы знал раньше, по-другому бы меня оскорблял? — она вскинула бровь, но в голосе не было прежней горечи. — Нет, просто… — он провел рукой по волосам, — пытаюсь осознать, что гриффиндорское безрассудство и тяга к самоубийству у вас проявились еще на первом курсе. — А как ты подружился с Блейзом, Тео и Пэнси? — вдруг спросила Гермиона. — У тебя-то наверняка был какой-нибудь аристократический протокол для этого. — О, это была очень сложная процедура, — Драко фыркнул. — В пять лет их просто привели в поместье и сказали, что теперь мы друзья. Вот и вся высокая чистокровная дипломатия. Он вдруг оживился. — Ты же подружилась с Пэнс. И пару недель назад тебе, вроде бы, не одиннадцать лет было. Как это вышло? Гермиона неожиданно хихикнула. — Не думаю, что тебе подойдет этот вариант, — она лукаво улыбнулась. — К тому же, это… личное. — Зная Пэнс, думаю мне уже можно начинать бояться. Да и вспоминая этот дуэт юмористов… У вас, гриффиндорцев, явно есть какие-то темные методы по заманиванию в свои сети! — притворно ужаснулся он. Гермиона помедлила, прикусив губу. Но потом, видимо, решив, что Драко все-таки лучший друг Пэнси, тихо произнесла: — Я просто… оказалась рядом, когда она сорвалась. Ее голос стал мягче, в нем слышалась грусть от воспоминания о той ночи, когда она держала в объятиях рыдавшую Пэнси Паркинсон. Драко замер, уловив в ее тоне что-то такое, отчего внутри все сжалось. Он слишком хорошо знал, что значило «сорвалась» применительно к Пэнси — он ведь тоже «сорвался» совсем недавно. К его счастью, Снейп нашел его достаточно быстро. При мысли о той ночи в старой каморке его передернуло. — Иногда, — он произнес это настолько тихо, что Гермиона невольно подалась вперед, чтобы расслышать, — просто нужен кто-то, кто окажется рядом в нужный момент, да? — Как Снейп для тебя? — в ее голосе не было привычного осуждения, только понимание. Драко резко вскинул голову, в его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся подозрительностью: — Откуда ты?.. — Мы с Гарри забеспокоились тогда, — она снова отвела взгляд. — Он показал Снейпу твое местоположение на карте… — На какой еще карте? — Драко нахмурился. — О, — Гермиона слегка смутилась, — это… долгая история. Скажем так, у Гарри есть особый способ следить за происходящим в замке. — Прекрасно, — протянул Драко. — То есть, Поттер все это время… — Нет-нет, — поспешно перебила его Гермиона. — Обычно мы… то есть он… В общем, это было исключение. Мы правда волновались. — Волновались? — Драко скептически приподнял бровь, пытаясь скрыть за сарказмом смущение. — О, как это мило. Поттер теперь следит за всеми своими бывшими врагами? — Только за теми, кто стал другом, — Гермиона произнесла это так просто и естественно, что Драко на мгновение потерял дар речи. — Другом? — он невесело усмехнулся. — Значит, Поттер действительно считает меня другом? — А ты думал, все те разговоры по ночам в вашей комнате были просто так? — в голосе Гермионы появились знакомые поучительные нотки. — Ну, знаешь, — Драко провел рукой по волосам, — с Поттером как-то… проще вышло. Может потому что мы оба… — он запнулся, подбирая слова. — Потому что вы оба слишком устали воевать? — мягко подсказала Гермиона. — А с тобой все сложнее, да? — он произнес это почти шепотом. Гермиона помолчала, обдумывая его слова. — Знаешь, в каком-то смысле это логично. У Гарри не было… личной обиды. А я… — А ты была главной мишенью для моих оскорблений, — Драко поморщился. — Мерлин, я был таким… — Избалованным маленьким засранцем? — неожиданно подсказала Гермиона, и в ее глазах мелькнули озорные искорки. — Вот это сейчас было очень по-слизерински, Грейнджер, — он картинно схватился за сердце. — Я почти горжусь. — Видимо, общение с Пэнси на меня плохо влияет, — она пожала плечами, но в уголках губ притаилась улыбка. — О, нет, только не говори, что ты подхватила от нее эту ужасную привычку к сарказму. Хотя Поттер рассказал мне что ты та еще язва. Похоже теперь придется все-таки поверить в его слова. — А, так вы с Гарри обсуждаете меня по ночам? — Гермиона замолчала, словно что-то обдумывая, а потом вдруг серьезно произнесла. — Знаешь, я рада, что вы поладили. Правда рада. Драко удивленно моргнул от такой резкой смены тона. — И… — она явно колебалась, подбирая слова, — думаю, мы тоже могли бы. В смысле, стать друзьями. Хотя, — она слегка улыбнулась, — возможно, нам действительно стоит составить какой-нибудь план. Для начала. — Мерлин! Грейнджер, только не говори, что уже продумала график совместных походов в библиотеку, — но в его голосе не было привычного яда, скорее что-то похожее на облегчение. — Вообще-то… — она подняла на него лукавый взгляд, — для начала можно просто вернуться на вечеринку. Все-таки, это мой день рождения, — она сделала паузу и добавила с той особенной интонацией, которую приберегла для особо важных учебных объявлений. — И да, я скину тебе свой график, чтобы согласовать время для чтения «Маленьких женщин». Не думай, что я забыла. — О, так ты все-таки согласна? — в его глазах мелькнуло что-то похожее на радость, хотя он постарался скрыть это за привычной усмешкой. — Надеюсь, твой график не слишком плотный. Было бы обидно, если бы наша литературная дружба началась только после рождественских каникул. — Не волнуйся, — Гермиона улыбнулась, — для твоего маггловского просвещения я найду время.

***

Вечер давно перевалил за середину, и разговор между девушками тек лениво, по инерции — они уже обсудили все последние сплетни, вдоволь похихикали над тем, как Невилл и Дафна весь вечер ходили кругами друг вокруг друга, не решаясь даже заговорить. Эти двое были той еще парочкой — оба такие робкие, что даже смотреть было больно, и теперь просто убивали время, обсуждая квиддич. Джинни сидела между Пэнси и Луной, рассеянно водя пальцем по краю бокала, когда Луна вдруг прервалась на середине фразы о том, что нарглы могут влиять на траекторию полета снитча. — Простите, — она мечтательно улыбнулась, — но мне кажется, меня ждут. — Кто ждет? — Джинни проследила за ее взглядом и увидела Тео и Рона в темном углу гостиной. — Тишина, — просто ответила Луна и, склонив голову набок с той своей особенной, загадочной улыбкой, направилась к ним. Джинни какое-то время лениво покручивала в руках пустой бокал, разглядывая танцевавшие пары. Пэнси, сидевшая рядом, тоже притихла, явно погрузившись в свои мысли. — Пойду немного пройдусь, — наконец, произнесла Паркинсон, поднимаясь с грацией кошки и демонстрируя Уизли пустой бокал. — А то засиделась. — Ага, — Джинни усмехнулась, заметив, как Пэнси направилась в противоположную от бара сторону, туда, где располагались уютные диванчики у камина. — Конечно, просто «пройдешься». «И вот опять», — подумала она, оставшись в одиночестве. Музыка стала тише, или, может быть, это просто в ее голове все звучало приглушенно из-за алкогольной дымки. Не то, чтобы ей нужна была компания… Она покрутила в руках опустевший бокал, наблюдая, как последние капли янтарной жидкости стекали по стенкам. Она решительно тряхнула рыжей гривой и поднялась с места. У бара Блейз колдовал над очередным коктейлем. В тусклом свете его движения казались почти гипнотическими — каждый жест выверен, каждая пропорция идеальна. В этот момент был похож на художника, создававшего шедевр. Забини даже не поднял головы, когда она приблизилась, но его губы тронула легкая улыбка, словно он каким-то шестым чувством уловил ее приближение. — Не соизволит ли великий маэстро обратить на меня внимание? — протянула Джинни с наигранной скромностью, наблюдая, как при звуке ее голоса его пальцы чуть дрогнули. — Или я недостаточно хороша для ваших шедевров? — Mia cara [моя дорогая], — тихо произнес Блейз, и его итальянский акцент, обычно почти незаметный, проступил сильнее, — для тебя я готов создать настоящий шедевр. Он поднял на нее взгляд — спокойный, почти невозмутимый, но в глубине темных глаз плескалось что-то такое, отчего у любой другой девушки могли бы подогнуться колени. Впрочем, Джинни Уизли не была любой девушкой. — Надеюсь, в этот раз без экспериментов? — она приподняла бровь, прекрасно зная, какой эффект производил на него этот жест. — А то твой последний «шедевр» я вспоминаю с содроганием. — О, Мэрлин, — пробормотал он, отводя взгляд и сосредотачиваясь на бутылках, — всего лишь небольшая погрешность в пропорциях. Но сегодня… — его пальцы с присущей им элегантностью скользнули по бутылкам, — сегодня все будет идеально. — И давно ты стал переходить на итальянский каждый раз, когда нервничаешь? — Джинни склонила голову набок, внимательно наблюдая за его реакцией. Блейз на мгновение застыл, но быстро взял себя в руки: — Non so di cosa stai parlando [я не понимаю, о чем ты говоришь], — произнес он намеренно спокойно, но тут же прикусил язык, осознав, что только что подтвердил ее слова. — Вот об этом я и говорю, — она мягко усмехнулась. — Знаешь, Забини, для слизеринца ты иногда бываешь удивительно… прозрачным. — А может, я просто позволяю тебе так думать? — его руки уверенно скользили между бутылками, создавая очередной шедевр. В голосе звучала легкая насмешка, но глаза оставались внимательными. — Все-таки играешь, Забини? — Джинни облокотилась о стойку, наблюдая за его отточенными движениями. — Разве что по твоим правилам, — он элегантным движением добавил в бокал последний ингредиент. Наконец-то, он смог усмирить свой итальянский акцент. — И как тебе такая игра? — она приняла из его рук бокал, их пальцы на мгновение соприкоснулись. — Весьма… познавательно, — он позволил себе легкую улыбку. — Особенно учитывая интерес моей матери к развитию событий. Джинни почувствовала, как что-то дрогнуло внутри. Эта фраза, сказанная с такой спокойной уверенностью, вдруг заставила ее осознать — пока она забавлялась этой игрой в горячо-холодно, упиваясь его реакциями на свои намеки, он просто ждал. Терпеливо, позволяя ей эти маленькие победы, эти мнимые отступления. Она сделала глоток коктейля, пытаясь скрыть внезапное замешательство. Напиток оказался идеальным — как и все, что делал Блейз. В этом была вся проблема. Он был… слишком правильным, не только как для слизеринца, а в целом. Как теплый итальянский вечер — приятный, обволакивающий, но без той обжигающей страсти, которой ей так хотелось. А ей нравилось играть с огнем. Дразнить, отступать, снова приближаться. Ловить эти редкие моменты, когда итальянские словечки слетали с его губ, выдавая истинные чувства. Но, глядя в его темные внимательные глаза, она вдруг поняла — для него это никогда не было игрой. Он просто позволял ей эту иллюзию контроля, эту маленькую победу, пока сам методично и уверенно шел к своей цели. Писал о ней матери, словно уже все решено, словно ее метания между желанием большего и страхом этого «большего» — просто временное явление, которое обязательно пройдет. И от этого понимания ей вдруг стало почти стыдно. Она чувствовала себя ребенком, который капризничает в магазине игрушек, перебегая от полки к полке, пока родитель терпеливо ждет, зная, что в итоге будет куплена именно та игрушка, что он присмотрел с самого начала. И ведь ребенок будет искренне уверен, что сделал выбор сам. Блейз смотрел на нее так, словно видел все эти метания, все эти попытки сохранить контроль над ситуацией. И в его взгляде не было ни осуждения, ни насмешки — только спокойное понимание и уверенность человека, который давно вырос из подобных игр. Он просто ждал, когда она тоже будет готова повзрослеть. Эта его уверенность, эта спокойная мудрость, от которой некуда было спрятаться — вот что по-настоящему пугало Джинни. Потому что рядом с ним она остро чувствовала свою эмоциональную незрелость, свою почти детскую потребность в драме и страстях. А он… он просто был. Спокойный, как море в штиль, глубокий, как итальянская ночь, и такой же неотвратимый, как рассвет после этой ночи. Джинни подняла глаза от бокала, и в ее голосе впервые за вечер не было ни игривости, ни вызова — только усталая грусть: — Зачем я тебе вообще нужна, Блейз? — его имя соскользнуло с ее губ непривычно мягко. — Почему просто не скажешь об этом прямо? Я же… я уже все поняла. К чему продолжать эту игру? — Mia piccola fiamma [моя маленькая искра], — его голос прозвучал непривычно мягко, без обычной маски невозмутимости. — Я влюблен в тебя. Это просто факт, такой же неоспоримый, как-то, что солнце встает на востоке, — он сделал паузу, его пальцы легко скользнули по краю бокала. — И от того, что я сказал это вслух, ничего не изменится. Уголок его губ едва заметно дрогнул в усмешке, и в темных глазах промелькнуло что-то, подозрительно похожее на расчетливый блеск. Все-таки, каким бы джентльменом он ни был, в душе Блейз оставался слизеринцем. Джинни сжала бокал так, что побелели костяшки пальцев, и одним резким движением опустошила его до дна. Алкоголь обжег горло, и на мгновение ей показалось, что комната слегка покачнулась. Или может это она сама качнулась вперед — к нему, словно мотылек к пламени. Губы пересохли, сердце гулко забилось где-то в горле. Ее пальцы скользнули по шелковистой ткани его галстука, медленно, почти лениво обвились вокруг него. Блейз не шелохнулся, только в глазах мелькнуло что-то, похожее на пламя свечи в темной комнате. Она потянула его вниз, к себе, наслаждаясь тем, как он поддается — плавно, грациозно, словно в танце. Их лица оказались так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах. Теплое, с едва уловимым ароматом алкоголя и чего-то неуловимо итальянского — может, того особого напитка, который его мать присылала из дома? В его глазах она видела свое отражение — растрепанная, раскрасневшаяся, такая уязвимая. Все замерло. Казалось, даже музыка отступила куда-то на задний план, оставив их в коконе этого момента. Ее губы были в дюймах от его губ, и весь мир, казалось, ждал этого поцелуя. — Думаю, я наигралась, — ее шепот был едва слышен, но каждое слово падало между ними как капля яда. А потом она потянулась к его уху, ее губы почти касались его кожи, когда она произнесла: — Мне жаль тебя, Забини. Она отстранилась, готовая увидеть боль, ярость, разочарование — что угодно. Но Блейз смотрел на нее с той же спокойной полуулыбкой. В его темных глазах плескалось что-то похожее на нежность, когда он произнес: — Bruciando bellissima [обжигающе прекрасна]. И в этот момент Джинни поняла — она проиграла. Потому что ее последняя попытка оттолкнуть его, сделать больно, заставить отступить разбилась о его спокойную уверенность. Он знал — знал! — что это ложь, последний отчаянный маневр. И просто ждал, когда она сама это поймет. Джинни почувствовала, как дрожали колени. В горле пересохло, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Барная стойка между ними вдруг показалась ей последним бастионом, единственной защитой от его спокойной уверенности. — Что ж, — его голос звучал все так же спокойно, но в нем появились какие-то новые, бархатистые нотки, — раз ты наигралась… — он поставил бокал на стойку и оперся на нее, чуть подавшись вперед, — может, пора обсудить все по-взрослому? Джинни хотела огрызнуться, сказать что-то колкое и язвительное, но слова застряли в горле. Потому что в его глазах она увидела то, от чего так старательно пыталась убежать — абсолютную уверенность в своем чувстве и бесконечное терпение. Он готов был ждать столько, сколько потребуется, пока она не перестанет метаться между страхом и желанием. — Но я… — она запнулась, растеряв всю свою недавнюю браваду. — Sì, mia cara? [да, моя дорогая?] — в его улыбке читалось что-то похожее на победу, но не торжествующую, а спокойную и нежную. — Я… я вообще-то с Майклом, — выпалила Джинни, отчаянно цепляясь за последний аргумент. Ее голос звучал почти по-детски обиженно, словно она сама понимала, насколько неубедительно это оправдание. Блейз медленно провел пальцем по краю пустого бокала, и эта простая, почти гипнотическая в своей размеренности манера движений заставила Джинни почувствовать себя еще более неуверенно. — Ах, юный Корнер, — в его голосе не было ни ревности, ни раздражения, только спокойное любопытство. — Позволь уточнить… Это те самые отношения, где вы ни разу не гуляли вместе? Где он даже не догадался узнать, какой у тебя любимый десерт? — Блейз чуть склонил голову набок, глядя на нее с мягкой иронией. — Прости мое итальянское воспитание, cara mia, но в моем понимании отношения — это нечто большее, чем случайные встречи в коридорах между занятиями. Знаешь, — его голос стал чуть тише, — помню нашу первую совместную «учебную сессию». Пока Тео мучил твоего брата, я пытался объяснить тебе теорию зелий, — уголок его губ дрогнул в легкой улыбке. — Ты так старательно делала вид, что тебе интересно… Но я видел, как ты украдкой поглядывала на брата, готовая в любой момент броситься ему на помощь. В тот момент я подумал — вот она, настоящая Джиневра Уизли. Та, что прячет за показной бравадой настоящую заботу о близких. Он сделал паузу, его пальцы все еще рассеянно скользили по стеклу. — С тех пор я не могу перестать замечать эти маленькие детали. А твой… — он сделал почти неуловимую паузу, — Майкл. Он хоть раз пытался увидеть настоящую тебя? Или его устраивает та роль, которую ты для него играешь? Джинни опустила взгляд, нервно теребя край мантии. — Чтоб тебя, Забини… — ее голос звучал почти беспомощно. — Я начала встречаться с ним только чтобы вызвать хоть какую-то реакцию у Гарри. Потом просто… махнула на все рукой. А теперь появляешься ты, — она подняла на него взгляд, в котором читалась растерянность. — Такой внимательный, взрослый, идеальный. Это слишком, — она запнулась, словно слова застряли в горле. — Это пугает меня. Твоя уверенность. Твое спокойствие. То, как ты видишь меня насквозь. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только приглушенными звуками музыки и далекими голосами из гостиной. Блейз смотрел на нее с той же спокойной нежностью, от которой у Джинни все переворачивалось внутри. В его темных глазах отражались огоньки свечей, делая взгляд еще более глубоким, почти гипнотическим. — Il mio piccolo fiore selvatico [мой маленький дикий цветок], — произнес он так тихо, что она скорее прочитала эти слова по его губам. — Ты боишься не моего внимания. Ты боишься того, что я вижу настоящую тебя — ту, которую ты так старательно прячешь за масками дерзкой сорвиголовы, равнодушной красавицы, преданной подруги, — он сделал паузу, его пальцы невесомо коснулись стакана, словно он хотел дотронуться до ее руки, но сдержался. — Но знаешь что? Именно эта настоящая Джиневра Уизли, со всеми ее страхами, сомнениями и противоречиями, и есть та, в которую я влюбился. Джинни почувствовала, как к глазам подступали непрошеные слезы. Как он умудрялся делать это? Одной фразой разрушать все ее защитные барьеры, все тщательно выстроенные стены? Она привыкла к броне из острот и колкостей, к маске независимости и силы. Но перед его спокойным, понимающим взглядом эта броня рассыпалась, как карточный домик. И зачем она вообще к нему подошла? — Я не знаю, как… — она замолчала, не в силах облечь в слова то смятение, что бушевало в ее душе. Как быть собой? Как позволить кому-то увидеть все свои слабости? Как довериться этому спокойному теплу, когда всю жизнь гналась за обжигающим пламенем? — Тебе не нужно знать это сейчас, — он улыбнулся, и его итальянский акцент стал сильнее, выдавая волнение, которое он так старательно скрывал. — У нас есть время. Все время мира, если ты позволишь. Где-то в глубине гостиной зазвучала новая мелодия — медленная, с едва уловимыми итальянскими словами. Джинни почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Все вдруг стало таким ясным и таким пугающим одновременно. — Нет, — ее шепот был едва слышен сквозь музыку, а по щеке скатилась предательская слеза. — Просто… не могу быть той, кого ты видишь во мне. Она вскочила так резко, что едва не опрокинула стул, и быстрым шагом направилась к выходу из гостиной, не оглядываясь, словно боялась, что если посмотрит назад — не сможет уйти. В тот же момент стакан в руке Блейза разлетелся на осколки, впиваясь в ладонь, но он едва заметил боль. Кровь медленно капала на стойку, но его лицо оставалось все таким же невозмутимым — только в глазах плескалось что-то, похожее на отчаяние пополам с яростью. Всего две недели. Две недели с того момента, как он впервые почувствовал это — то самое, о чем столько раз говорила мать. «Когда ты встретишь ее, ты просто поймешь», — звучал в голове ее голос. И он действительно понял, сразу, без сомнений. Это было похоже на удар молнии — внезапное осознание, что вот она, та самая. Блейз медленно разжал пальцы, позволяя окровавленным осколкам упасть на стойку. Спокойствие. Он всегда был тем, кто сохранял спокойствие. Тихая гавань для друзей, маяк в шторм — он привык быть опорой, привык держать себя в руках, даже когда внутри все кипело. В конце концов, если даже он сорвется… если даже он потеряет контроль — на что тогда останется надеяться остальным? «Perfetto… Так вот что имела в виду мать, говоря, что любовь делает даже самых разумных людей безрассудными. Две недели — и ты забыл все, чему тебя учили». Музыка все еще играла, итальянские слова теперь казались горькой насмешкой. Кровь продолжала капать на стойку, но его лицо оставалось маской привычного спокойствия — только в темных глазах плескалась целая буря эмоций. Он справится. Он всегда справлялся. Даже если внутри все горит, даже если хочется разнести к чертям эту чертову барную стойку — он останется тем самым невозмутимым Блейзом Забини. Потому что именно этого от него ждут. Именно это — его роль, его ответственность. Быть островком стабильности в море хаоса. Даже если этот хаос сейчас бушевал в его собственной душе.