Глава 32

Воскресное утро встретило Драко Малфоя лучами солнца, пробивающимися сквозь высокие окна больничного крыла, и новостью, которую он жаждал услышать всем сердцем. — Вы свободны, мистер Малфой, — произнесла мадам Помфри с легкой улыбкой, завершив осмотр. — Но никаких сильных заклинаний ещё неделю! И в случае любого дискомфорта — немедленно ко мне. Волна облегчения и радости захлестнула Драко с такой силой, что он едва удержался, чтобы не подпрыгнуть на месте как первокурсник. Вместо этого он позволил себе триумфальную ухмылку, тут же пытаясь скрыть её привычной маской аристократического равнодушия. Суббота в лазарете, несмотря на неожиданные открытия и приятные моменты, всё же была днём вынужденного заточения, каждая минута которого тянулась, словно густой сироп для зелий. Вчерашний день начался с утренних процедур и очередной порции зелий — мерзких, горьких микстур, от которых сводило скулы и переворачивало желудок. Чтобы отвлечься от неприятного послевкусия, Драко погрузился в книги о самолётах, которые принесла Гермиона с самого утра. Их страницы открывали перед ним совершенно новый мир — мир, где гигантские металлические конструкции весом в десятки тонн парили в небесах без единого заклинания! Принципы аэродинамики, турбины, реактивные двигатели — всё это казалось Драко почти волшебным в своей сложности и гениальности. Самолёты захватили его воображение даже сильнее, чем «Маленькие женщины» — хотя он скорее съел бы страницу, чем признался бы в этом Гермионе. После обеда — который, к счастью, оказался не таким отвратительным, как предыдущие больничные трапезы — тишину лазарета разорвал шквал голосов и смеха. Двери распахнулись, и внутрь ворвалась шумная компания. Гарри, Рон, Гермиона, Блейз, Пэнси и Тео ввалились все разом, нагруженные пакетами, коробками и книгами, словно решили превратить больничное крыло в филиал «Сладкого королевства». — Мерлинова борода! — воскликнула мадам Помфри, всплеснув руками так резко, будто увидела тролля. — Это больничное крыло, а не гостиная факультета! Её голос звенел от возмущения, но быстро смягчился, когда Гермиона, включив своё фирменное выражение примерной ученицы, заверила медсестру, что они будут вести себя тише воды, ниже травы и ни за что не утомят бедного выздоравливающего пациента. — Выглядишь получше, — заметил Гарри, развалившись на стуле у кровати с той непринуждённой грацией, которой Драко всегда втайне завидовал. — Хотя всё ещё бледный, как привидение. Впрочем, для тебя, наверное, это привычный вид. — Поттер, твоя забота трогательна, — протянул Драко с фирменной ухмылкой, которая теперь не достигала глаз. — Но должен заметить, что аристократическая бледность — это признак благородного происхождения, а не болезни. Рон, непривычно молчаливый и словно немного не в своей тарелке, протянул ему пакет шоколадных лягушек. — Мама прислала. Сказала, что шоколад помогает после магического истощения. Сердце Драко на мгновение замерло, а потом забилось с удвоенной силой. Мать Уизли — та самая женщина, которую он и его семья всегда высмеивали — прислала ему, Драко Малфою, сладости. Это было так неожиданно, так нелогично и так… тепло, что он на секунду потерял дар речи. — Твоя мать прислала мне… — он запнулся, а голос предательски дрогнул. Глубоко вдохнув, Драко совладал с собой и добавил, пытаясь звучать небрежно, но невольно вышло довольно искренне, — Передай ей мою благодарность, Уизли. Это…приятно. Визит друзей превратился в шумный импровизированный пикник. Больничная кровать Драко и прикроватный столик быстро обросли пакетами, коробками, обёртками. Воздух наполнился ароматами шоколада, свежих фруктов и тыквенного сока, а тишина — оживлённой болтовнёй о занятиях, новых указах Амбридж, планах на предстоящую неделю. Блейз, размахивая руками, рассказал о том, как Флитвик пришёл в башню Лиги с идеей провести демонстрацию бытовых чар и привёл с собой домовых эльфов для помощи, что закончилось полным хаосом, когда эльфы начали яростно соревноваться между собой, кто быстрее приведёт помещение в порядок. Тео, необычно тихий и задумчивый, лишь изредка вставлял язвительные комментарии. Драко заметил, как он то и дело бросал внимательные, оценивающие взгляды на микстуры, стоявшие у постели, и каждый раз слегка хмурился, будто решая сложную арифметическую задачу. Его внешняя беззаботность теперь казалась Драко тонкой маской, за которой скрывался совсем другой человек — тот, кого он видел вчера ночью, разговаривающим с мадам Помфри. — В понедельник отборочные в сборную Хогвартса по квиддичу, — сказала Пэнси, лениво покачивая ногой. — Ты успеешь поправиться? — Сборную? — переспросил Драко, чувствуя, как в груди вспыхивает искра интереса. — Какую ещё сборную? — Ты разве не слышал? Ох, тупой вопрос, да, — спохватился Гарри, поправляя вечно сползающие очки. — Дамблдор объявил на ужине. В конце года планируется товарищеский матч с Дурмстрангом, и мы будем выставлять единую команду от Хогвартса. Новость ударила Драко как бладжер — неожиданно и сильно. Играть вместе с Поттером в одной команде вместо того, чтобы соревноваться против него? Что-то в этой идее одновременно будоражило и сбивало с толку. — Ты доволен, да? — хмыкнул Рон, запуская руку в пакет с конфетами. — Ты же ловец, а это значит, что даже в отборочных тебе придётся соревноваться с Гарри. — Предлагаю Малфоя в охотники, — неожиданно сказал Гарри. — У него хорошая скорость и точность, да и с координацией всё в порядке. Драко уставился на Поттера так, словно у того выросла вторая голова или щупальца как у гигантского кальмара. — Ты предлагаешь меня… в охотники? — его губы изогнулись в самодовольной усмешке, а глаза вспыхнули азартом. — Смотрю, ты как всегда командуешь? Боишься соревноваться за место ловца, Поттер? — Я всё равно лучший ловец, — сказал Гарри, пожимая плечами, но без злости — скорее, с той мальчишеской уверенностью, которая всегда приводила Драко в бешенство. — Позволь с этим поспорить, — Драко выпрямился на постели, словно проглотил древко метлы. Его глаза загорелись соревновательным огнём. — Отборочных ещё не было, так что мы ещё посмотрим, кто будет ловцом в сборной. — Спорим на десять галлеонов? — предложил Гарри с вызовом в голосе, но в глазах плясали весёлые искорки. — Двадцать, — тут же откликнулся Драко, протягивая руку, даже не задумываясь. Гарри ухмыльнулся и пожал его ладонь, крепко, по-мужски. — По рукам, Малфой. — Вы оба невыносимы, — вздохнула Гермиона, закатывая глаза, но на её губах играла лёгкая улыбка, словно она находила их соперничество забавным. — Знаешь, — сказал Блейз, разворачивая шоколадную лягушку с элегантностью, с которой делал всё на свете, — с вашим соперничеством сборная точно будет непобедимой. Неважно, кто в итоге станет ловцом, второй всё равно сделает команду сильнее. — Если команде нужен стратег, то это к тебе, — заметил Драко, откусывая головы нескольким желейным чертям из пакета сладостей. — С твоими мозгами мы бы выиграли, даже если б Поттер валился с метлы каждые пять минут. — А что насчёт нашего гениального шахматиста? — Тео шутливо ткнул Рона в бок. — Этот рыжий стратег мне недавно такую комбинацию выдал, что я трое суток в себя прийти не мог! — Бро, не позорь меня, — Рон закатил глаза, но не смог сдержать улыбку. — Моё место у колец. Представляете, каково будет дурмстранговцам, когда их шквал из десяти мячей остановит самый высокий и рыжий вратарь Хогвартса? Ближе к вечеру посетителей выпроводила мадам Помфри, которая ворвалась в палату, словно разгневанный венгерский хвосторог. Когда все ушли, стало неожиданно пусто и тихо. Драко вдруг поймал себя на странной мысли — ему не хватало этого гриффиндорско-слизеринского бедлама, шуток Тео, стратегических теорий Блейза, даже вечных пикировок с Поттером. Это чувство было настолько новым для того, кто всегда ценил свои привилегии и личное пространство, что Драко не сразу смог его идентифицировать. Субботним вечером, когда больничное крыло погрузилось в сумрак, а сонная тишина прерывалась лишь тиканьем часов и далёкими шорохами, Драко заметил, как Тео, словно призрак, бесшумно проскользнул в кабинет мадам Помфри. Он не возвращался почти два часа, а когда наконец вышел, его лицо, обычно озорное и живое, застыло в выражении тихой решимости, которую Драко никогда прежде не видел у своего беззаботного друга. Лёжа в темноте, Драко внезапно осознал, что эти несколько дней в больничном крыле изменили что-то в его восприятии окружающих людей. И теперь, в лучезарное воскресное утро, стоя на пороге лазарета с книгами о самолётах и маленьких женщинах под мышкой, Драко ощущал не только головокружительную радость от обретённой свободы, но и что-то новое — странное, волнующее предчувствие, будто что-то важное только начиналось. Разумеется, первым делом он собирался доказать Поттеру, кто действительно достоин позиции ловца в сборной. Их соперничество, бывшее прежде источником злобы и ненависти, теперь приобрело совершенно новый вкус — азарта и почти дружеского вызова. Драко сделал глубокий вдох и шагнул вперёд, навстречу новому дню и новой версии себя. Утренний воздух наполнял лёгкие свежестью и свободой после душного больничного крыла. Под ногами мягко пружинили каменные плиты коридора, словно приветствуя его возвращение в мир живых. Как давно он не испытывал такого простого счастья — просто идти, куда хочется, с книгами подмышкой, не опутанный трубками зелий и не связанный строгими предписаниями мадам Помфри. Сердце Драко билось чаще от предвкушения. Большой зал. Друзья. Настоящая еда. Он почти чувствовал на языке вкус горячего шоколада и свежих тостов, представлял, как расскажет Блейзу о невероятных магловских самолётах, о которых вчера прочитал. Как переспорит Поттера насчёт места ловца в команде. Как увидит улыбку Гермионы, ту самую, из больничного крыла, открытую и искреннюю. Массивные двери Большого зала распахнулись от его прикосновения, и звуки сотен голосов обрушились на него подобно приливной волне. Драко на мгновение зажмурился, привыкая к яркому свету и гомону после тишины и полумрака лазарета. Когда он открыл глаза, первое, что увидел — стол Лиги Единства, где уже собрались Поттер, Уизли, Блейз, Пэнси и другие. Место между Гермионой и Поттером пустовало, словно ожидая его. Кончики пальцев закололо от нетерпения. Драко направился прямиком к столу Лиги, не обращая внимания на постепенно затихающие разговоры и поворачивающиеся к нему головы. — Малфой! — Поттер приветственно поднял руку. — Как раз говорили о тебе. — Надеюсь, только хорошее, — усмехнулся Драко, подходя ближе. Он положил книги рядом с пустой тарелкой. Глаза Гермионы загорелись узнаванием: — Дочитал? Что думаешь? — Честно говоря, это… — Драко не успел закончить фразу. Стук серебряной ложечки о хрустальный бокал разрезал шум Большого зала, как заклинание Диффиндо. Драко вместе со всеми повернул голову к преподавательскому столу. Долорес Амбридж поднялась со своего места, одетая в такой ядовито-розовый наряд, что от одного взгляда на него начинали слезиться глаза. Её пухлое лицо растянулось в приторной улыбке, от которой у Драко всегда сводило зубы. — Что ей опять надо? — пробормотал Блейз, закатывая глаза. — Типичная любительница испортить всем завтрак, — фыркнул Рон, накладывая себе добавку каши. Но что-то в выражении лица Амбридж заставило сердце Драко сжаться. Это самодовольное, почти хищное выражение… Внезапно Драко осознал, что сейчас произойдёт, и волна ледяного ужаса прокатилась по его телу. Только не сейчас. Пожалуйста, не сейчас. — Доброе утро, учащиеся, — пропела Амбридж своим высоким, будто искусственно подслащённым голосом. — У меня для вас чудесные новости! Рука Драко застыла с вилкой на полпути ко рту. Всё вокруг словно замедлилось — смех за соседним столом, шелест страниц книги, которую листала Гермиона, звон приборов. Словно реальность зависла на мгновение перед тем, как рухнуть. — В связи с участившимися нарушениями дисциплины и потаканием неподобающему поведению со стороны некоторых преподавателей, — тут она бросила многозначительный взгляд на МакГонагалл, — Министерство Магии приняло решение о создании Инспекционной дружины. Драко почувствовал, как краска отливает от его лица. Он невольно посмотрел на друзей — на их лицах отразилось сначала непонимание, а затем медленное осознание. Пэнси резко повернулась к нему, её глаза расширились от тревоги. Гарри и Рон переглянулись, а Блейз неслышно выругался. Всё происходило слишком внезапно. Конечно, план внедрения Драко в окружение Амбридж был известен всем в Лиге, и он уже какое-то время выполнял роль двойного агента. Но никто из них не предполагал, что жаба решит превратить это в публичное представление перед всей школой, без малейшего предупреждения. — Членам дружины будут предоставлены особые полномочия, включая право снимать баллы с факультетов, — с явным удовольствием продолжала Амбридж. — И я счастлива объявить, что возглавит Инспекционную дружину староста Слизерина, Драко Малфой! Большой зал взорвался удивлённым шёпотом и возгласами. Драко застыл, не в силах пошевелиться. Словно кто-то щелкнул выключателем — и свет погас. Секунду назад он парил в облаках счастья: свобода, друзья, будущее, полное возможностей. Книги о самолётах, будоражащее соперничество с Поттером, тёплые взгляды Гермионы… Всё было таким осязаемым, таким настоящим, таким его. И вот — стекло разбито. Бам. Одним объявлением Амбридж превратила его хрупкую иллюзию нормальности в осколки, острые края которых впивались прямо в сердце. Реальность, жестокая и беспощадная, напомнила о себе, как удар хлыста. — Держись, — тихо шепнула Гермиона, незаметно сжав его руку под столом. — Мы знали, что это случится. В тот же миг тело Драко пронзила острая, пульсирующая боль. Сначала — точечный ожог в месте соприкосновения их кожи, затем — раскалённая игла, пронзающая каждую клетку от кончиков пальцев до самого плеча. Родовое проклятие среагировало мгновенно, безжалостно наказывая за прикосновение к маглорождённой. Но вместо того, чтобы отдёрнуть руку, как делал раньше, Драко стиснул зубы и замер. Позволил боли течь по венам, прожигать нервы, заполнять сознание. Эта физическая агония странным образом приглушала эмоциональную бурю. Кристально чистая, понятная, настоящая. Не предательство, не ненависть, не ложь — просто боль, напоминающая о цели. О причине, по которой он согласился на всё это. Его пронзило осознание. Амбридж. Она ведь считает его своим шпионом в Лиге. Для неё он — тайный информатор, предавший дружбу ради власти. Играй свою роль, Драко. Играй её идеально. Драко едва заметно кивнул, не доверяя своему голосу. Он не разжал пальцев, продолжая держать ладонь Гермионы в своей руке, хотя место соприкосновения пылало от боли. Да, знали. Но не так. Не сегодня. Не сейчас. — Мистер Малфой, — голос Амбридж прорезал шум зала. — Не могли бы вы подойти и представить остальных членов дружины? Драко медленно поднялся. Разжал ладонь. Ноги казались чужими, будто наполненными свинцом. Всё вокруг приобрело какое-то нереальное качество, словно он наблюдал происходящее со стороны. — Мы с тобой, — услышал он тихий голос Гарри и почувствовал его руку на своём плече — короткое, но твёрдое пожатие. Символ поддержки и доверия. Внезапно пелена растерянности спала. Боль в руке, всё ещё пульсирующая, обострила чувства, вернула ясность мыслей. Драко глубоко вдохнул, позволяя этой боли стать центром, якорем. Он вспомнил все уроки отца о масках и ролях, вспомнил холодную улыбку матери на светских раутах, скрывающую истинные чувства. Ты Малфой. Ты справишься. Ты сыграешь так, что поверят все. Он резко обернулся к столу Лиги и на мгновение встретился взглядом с Поттером. В этот короткий миг его губы тронула настоящая, тёплая улыбка — только для тех, кто знал. А затем, словно захлопнув дверь, Драко в одно мгновение преобразился. На его лице расцвела самоуверенная, почти высокомерная ухмылка — идеальная маска Малфоя, привычная всем остальным. Ни тени сомнения, ни намёка на страх. Эта совершенная фасадная роль не имела ничего общего с тем, что творилось внутри него, но боль в ладони — отголосок прикосновения Гермионы — напоминала ему, для чего всё это. Он расправил плечи и направился к преподавательскому столу, позволяя своей походке стать ещё более уверенной и напыщенной, чем обычно. С каждым шагом он чувствовал, как сотни глаз впиваются в его спину. Он слышал шёпот, который эхом разносился по залу: «Малфой?» «Серьёзно?» «Конечно, кто же ещё…» «Папочкины связи…» — Вот список членов дружины, — проворковала Амбридж, протягивая ему пергамент. — Будьте так любезны, представьте их школе. Пергамент, который он ранее сам принёс Амбридж, в его пальцах дрожал, и Драко пришлось сделать ещё один глубокий вдох, чтобы успокоиться. Малфои не показывают слабости. Никогда. — Винсент Крэбб, — начал он, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и безразлично. По залу прокатился недовольный ропот. Лицо Крэбба расплылось в тупой, самодовольной ухмылке, когда он поднялся со своего места и направился к преподавательскому столу. — Грегори Гойл. С каждым произнесённым именем что-то внутри Драко надламывалось, как тонкий лёд под слишком тяжёлой ношей. Его самообладание, которое он так тщательно выстраивал на пути к столу, начинало покрываться трещинами. — Эдриан Пьюси. Милисента Булстроуд. Теренс Хиггс. Глаза, десятки, сотни глаз впивались в него. Осуждающие, ненавидящие, презирающие. Драко никогда не чувствовал себя настолько обнажённым, словно каждый взгляд срывал с него частицу защиты, оставляя беззащитным перед этой бурей эмоций. Липкая, холодная паника поднималась из глубин его существа, сковывая горло, сжимая лёгкие, затуманивая сознание. Голос — не его голос — звучал в голове, словно ядовитый шёпот: Смотри, кем ты стал. Предатель. Слабак. Недостойный имени Малфой. — Терри Бут. Стивен Корнфут. Драко слышал свой голос, как будто со стороны — механический, отстранённый, чужой. Дыхание становилось всё более поверхностным, сердце колотилось всё быстрее. Ещё немного, и паника поглотит его полностью, явив миру его истинное лицо — испуганного, потерянного мальчишки, взявшего на себя роль не по плечу. — Уэйн Хопкинс, Кевин Энтвистл, Грэхэм Монтегю, Кассиус Уоррингтон, Перегрин Деррик. Когда все названные студенты выстроились рядом с ним, Драко осознал весь ужас своего положения. Он добровольно поставил себя во главе самых отвратительных учеников школы. Теперь для всех, кроме узкого круга посвящённых, он стал предателем, прихвостнем Министерства, врагом. Пока он стоял там, перед всей школой, у него в голове крутилась одна и та же мысль — он сам выбрал эту роль. Сам согласился. А теперь приходилось платить за это решение. Драко окинул взглядом зал, и его внутренности словно скрутило тугим узлом. Безжалостные взгляды отовсюду — кто-то смотрел с открытой ненавистью, кто-то с брезгливым презрением, а некоторые — что было ещё хуже — с мерзким восторгом и почти религиозным поклонением. Эти последние пугали его больше всего — глаза, в которых читалось «я хочу быть как ты», «я буду следовать за тобой», «покажи нам путь». Путь куда? В бездну? «Министерская подстилка», — донёсся до него чей-то шёпот из толпы, достаточно громкий, чтобы услышали многие. По залу прокатилась волна едва сдерживаемых смешков. Треск. Он мог поклясться, что слышал как что-то треснуло. Драко почувствовал, как эти слова проникают сквозь трещину, просачиваются в кровь ядовитыми иглами, разносятся по телу с каждым ударом сердца. Ноги внезапно стали ватными, колени задрожали. По спине пробежала волна холодного пота, рубашка прилипла к лопаткам. Перед глазами на мгновение всё поплыло — лица, флаги факультетов, свечи под потолком слились в мутное марево. Горячая волна жгучего стыда накрыла его с головой, затопила с макушки до кончиков пальцев. С каждым смешком, с каждым шёпотом эта волна поднималась выше, грозя захлестнуть и утопить его совсем. Где-то в груди, прямо под сердцем, разрасталась чёрная дыра отчаяния, засасывающая в себя всё — его гордость, его самообладание, последние остатки достоинства. Маска невозмутимости, которую Драко так старательно удерживал, начала соскальзывать. Верхняя губа дёрнулась в нервном тике, которого он не мог контролировать. Горло сжалось так, что каждый вдох давался с трудом. Ещё секунда — и его колени подогнутся, глаза выдадут панику, а всё тело сгорбится под невыносимой тяжестью сотен осуждающих взглядов. И тогда он нашёл её глаза. Среди моря враждебных лиц он увидел её. Гермиона смотрела на него сквозь толпу, и её взгляд был единственным светлым маяком в бушующем океане ненависти. В её глазах не было ни презрения, ни разочарования, ни фальшивого восхищения — только чистое, безоговорочное понимание и молчаливая поддержка. Как утопающий хватается за соломинку, Драко вцепился в этот взгляд. В эти глаза. Тёплые, карие, с золотистыми искорками, смотрящие сквозь маску, сквозь роль — прямо в его душу. Взгляд, говорящий: я вижу настоящего тебя. Я знаю, кто ты на самом деле. Ты справишься. Всё вокруг исчезло. Шум зала, презрительные взгляды, шепотки — всё растворилось, сузившись до единственной точки связи между ними. В этом взгляде был спасительный трос, единственное, что удерживало его от падения в бездну. Убежище в шторме. Свет в темноте. Спасение на этой негласной войне, где каждый день — сражение, а каждое слово — оружие. И внезапно это зрелище перенесло его на много лет назад, в холодный мраморный зал Малфой-мэнора, где его отец представлял сына своим высокопоставленным друзьям. Маленький Драко не знал, что говорить после формального «здравствуйте», и застыл в панике. А его мама смотрела на него точно так же — с теплой поддержкой и безмолвным одобрением, говорящим «ты справишься, я в тебя верю». В глазах Гермионы Драко увидел ту же безусловную веру, что когда-то видел во взгляде матери. Веру, не требующую доказательств. Веру, основанную не на его имени или статусе, а на чём-то более глубоком — на знании его истинной сущности, за всеми слоями притворства и защиты. Этот взгляд придал ему сил, вернул способность дышать, выпрямить спину, поднять подбородок. Он мог стоять в эпицентре ненависти всей школы, потому что один человек — единственный, кто действительно имел значение — смотрел на него так. Завтрак превратился в бесконечную пытку. Драко заставил себя сесть за стол Слизерина, где его тут же окружили члены новоиспечённой Инспекционной дружины, наперебой предлагающие идеи, кого и за что наказать в первую очередь. Их голоса сливались в бессмысленный гул, а еда, которую он так предвкушал после больничной диеты, теперь казалась безвкусной. — Я считаю, первым делом нужно заняться этой их «Лигой Единства», — заявил Монтегю, набивая рот пирогом. — Они слишком много о себе возомнили. — Согласен, — подхватил Уоррингтон. — Особенно гриффиндорцы. Давно пора их проучить. Волна тошноты захлестнула Драко с такой силой, что ему пришлось сглотнуть, чтобы удержать содержимое желудка на месте. Неужели я был таким же? — пронеслось в голове. Этот гадкий блеск в глазах, эти раздувающиеся от самодовольства ноздри, эта сальная ухмылка на жирных губах Монтегю… Неужели Драко выглядел так же, когда оскорблял маглорождённых? Когда издевался над Поттером? Когда смотрел на мир сквозь призму своего мнимого превосходства? Новая эмоция — ярость, чистая и обжигающая — вдруг вытеснила тошноту. Более сильная, более опасная. Драко внезапно захотелось вскочить. Вот прямо сейчас вскочить. Запихнуть эти мерзкие слова обратно им в глотки. По-магловски, кулаками, чтобы треснули зубы и хрустнула челюсть. Чтобы Монтегю захлебнулся собственной кровью и не смел произносить имена тех, кто в десять, в сотню раз лучше его. Это желание было таким мощным, таким диким и первобытным, что он почувствовал, как руки начали неконтролируемо дрожать. Драко сжал кулаки под столом, впиваясь ногтями в ладони почти до крови, пытаясь этой болью отрезвить себя. Не сейчас. НАДО держаться. НАДО. Н.А.Д.О. — А знаешь, что бы я сделал с этой грязнокровкой Грейнджер? — хохотнул Кассиус Уоррингтон, и в его глазах мелькнуло что-то настолько мерзкое, что Драко почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Треск. Ещё одна трещина. Что же трескалось? Красная пелена ярости заволокла его зрение. Всё расплылось, а шум голосов превратился в далёкий гул. Он ощущал только пульсацию крови в висках — бум-бум, бум-бум — и дрожь, которая сотрясала всё его тело. Контроль. Драко. Сейчас. Иначе всё пропало. Драко стиснул вилку так, что побелели костяшки. Вилка согнулась в его руке, металл жалобно застонал. Ещё мгновение — и он потеряет контроль. Ещё секунда — и всё, над чем они работали с Лигой, будет разрушено. На пике этого безумного, всепоглощающего бешенства, смешанного с паникой, Драко резко поднялся. Его движения были скованными, но чёткими, будто каждая мышца боролась с противоречивыми командами: ударить, убежать, выплюнуть слова, прокричать правду. — Прошу меня извинить, — произнёс он с выверенным высокомерием, даже не понимая, как ему удаётся говорить так холодно, когда внутри всё горит. — Мне нужно подготовить отчёт для профессора Амбридж. Не ожидая ответа, он покинул Большой зал размеренным шагом — не слишком быстрым, чтобы не показать, как отчаянно хочет сбежать, но и не медленным, чтобы не оставаться там ни секундой дольше необходимого. Как ему удавалось сохранять это размеренное, почти ленивое движение, оставалось загадкой даже для него самого. Каждый мускул тела кричал о бегстве, каждый нерв пульсировал от желания сорваться с места. Ноги словно увязали в болоте его собственных решений — тяжелые, неповоротливые, будто к ним привязали невидимые гири. Коридор растягивался перед ним в бесконечность. Десять шагов казались сотней. Отражение шагов от каменных стен превращалось в насмешливые перешептывания: «Смотрите, это тот самый Малфой…» «Думает, что может играть на двух сторонах…» «Предатель… предатель… предатель…» «Министерская подстилка…» «Министерская подстилка.» «Министерская подстилка!» Голоса — чужие, незнакомые, но пугающе отчетливые — множились в его голове, перекрикивали друг друга, спорили, согласно кивали, образуя хор обвинителей в его собственном измученном сознании. Драко хотелось бежать. Хотелось вызвать метлу простым Акцио и полететь на своём нимбусе прямо по коридорам — сбивая картины, задевая углы, пронзая пространство со скоростью, которая заставила бы реальность расплыться, исчезнуть, утратить чёткость. Возможно, хотелось зацепиться за что-то — колонну, доспехи, выступ стены — с такой силой, чтобы упасть. Потерять сознание. И исчезнуть из этого ада хоть на несколько минут. Но он не мог. Глаза были повсюду. Он знал, что физически в коридоре был совершенно один — звуки его шагов разносились по пустынному переходу, а тени в углах не двигались. И всё же Драко ощущал их — сотни взглядов, сверлящих его спину, его затылок, скользящих по контуру его тела, оценивающих, осуждающих, препарирующих. Портреты наблюдали. Доспехи следили. Сам замок, казалось, повернул своё древнее внимание к нему, пытаясь разгадать: кем на самом деле является Драко Малфой? И это было хуже всего — ведь он сам не знал ответа. На повороте коридора он встретил группу третьекурсников-пуффендуйцев. Они застыли, увидев его — как кролики перед удавом. В их глазах Драко увидел страх — настоящий, не воображаемый. И это было как удар под дых. Он, чистокровный наследник рода, знающий о культуре и истории магического мира больше, чем они когда-либо узнают, мечтающий защитить их от того, о чём они даже не подозревают… превратился в их глазах в монстра. Один из мальчишек — щуплый, с конопатым лицом — попытался прижаться к стене, чтобы оказаться дальше от Драко. Его рука дрожала. Они думают, что я могу причинить им боль. Треск. В этот раз громче. И ещё раз. Треск. Драко прошёл мимо, не меняя ни выражения лица, ни темпа шага. Что-то, что трещало, уже начало рассыпаться осколками. Как только он повернул за следующий угол, оказавшись вне пределов видимости и слышимости, его колени подогнулись. Драко прислонился к стене, зажмурившись, пытаясь заглушить хор голосов в голове, требующих, кричащих, обвиняющих. Грудь сдавило словно тисками, каждый вдох давался с трудом. Это просто роль. Просто маска. Не настоящий ты. Повторял он себе, но не верил. Где был настоящий он? Существовал ли вообще? Когда паника слегка отступила, Драко оттолкнулся от стены и продолжил путь — уже быстрее, почти переходя на бег. Башня Лиги. Дом. Это место неожиданно стало для него домом больше, чем слизеринские подземелья или даже Малфой-мэнор. И только когда портрет, охраняющий вход в башню Лиги, отъехал в сторону, треск оглушил его. Тот самый треск, с которым надламывается ветка под тяжестью снега. Треск, за которым следует долгое, мучительное падение. Гостиная плыла перед глазами, словно смотришь через дождевую пелену. Запах яблок и корицы, еще вчера такой уютный, теперь душил, царапал горло, будто ржавым крючком. Каждая молекула воздуха превратилась в крошечную иглу, вонзающуюся в слизистую с каждым вдохом. Вчера. Больничное крыло. Это было вчера. Или год назад? Или в другой жизни? В прошлой смерти? Рев крови в ушах усиливался с каждым ударом сердца. Бум. Бум. БУМ. Слишком громко. Слишком быстро. Слишком неправильно. Словно пытается вырваться из грудной клетки, пробить ребра, убежать, оставив лишь пустую оболочку, воняющую страхом и предательством. Перед глазами вспыхнуло: худенький третьекурсник, прижимающийся к стене, когда Драко проходил мимо. Бледное лицо с пятнами лихорадочного румянца. Расширенные зрачки, поглотившие радужку. Дрожащие руки, сжимающие учебник так, что белеют костяшки. Как кролик перед змеей. Как жертва перед палачом. Они боятся. Боятся. Меня. Как монстра. Я монстр? Монстр? МОНСТР. Первый шаг к лестнице. Ноги ватные, непослушные, будто чужие придатки, пришитые к телу неумелым лекарем. Второй. Перила скользкие под влажными ладонями. Белые костяшки. Побелели костяшки на пальцах, сжимающих прохладное дерево так, словно оно единственная опора в рушащемся мире. «Министерская подстилка» Шёпот из Большого зала преследовал, тянулся липкой паутиной, оседал на коже тошнотворной плёнкой, впитывался в поры, отравляя кровь. Неправда. Неправда. Я не. Я для Лиги. Я двойной. Я шпион. Я… Кто я? Ступенька. Ещё ступенька. Подниматься все труднее. Ноги наливаются свинцом. Легкие сжимаются, словно невидимая рука в перчатке из колючей проволоки стискивает их. Горло перехватывает, будто тугой ошейник затягивается с каждым вдохом. Кто не верит в искренность оборотня, тот сам двулик. Кто не доверяет предателю, сам предаст. Кто боится чудовища, сам становится им. В сознании вспыхнуло лицо Монтегю, его глаза, полные предвкушения, когда он говорил о Лиге. О тех, кого нужно наказать. О Грейнджер. Слюна в уголках рта, почти незаметная, но для Драко сейчас кричаще-очевидная — влажный блеск животного вожделения. Скотского. Мерзкого. Год назад я смеялся бы с ним. Кривил губы. Хлопал по плечу. Сам пускал слюну от мыслей о наказаниях. Был таким. Был им. Был чудовищем, которое только сейчас распознал. Запах Пэнси. Ландыши. Не розы. Всегда ошибался. Всегда дарил не те цветы. Белый свитер Тео, ему связала мать. На Рождество. До того, как умерла. Тео плакал тогда, в запертой спальне. Думал, никто не слышит. А Драко слышал. Стоял за дверью. Не вошёл. Испугался чужой боли. Это было? Разве его мать умерла, когда ему было четыре? Что ещё я забыл? Что ещё сочинил? «Рождество не будет Рождеством без подарков» Строчка из той книги. «Маленькие женщины». Гермиона была рядом, её глаза светились. Читала вместе с ним. Смотрела с гордостью. С пониманием. С чем-то, что Драко боялся назвать, потому что все, к чему он прикасался, рассыпалось прахом. А она достойна большего. Любого. Только не его. Коридор качнулся. Стены сдвинулись ближе. Вдох — и они за спиной. Выдох — и они сжимаются, готовые раздавить. Ближе. Дальше. Ближе. Тело лихорадило. Холодно. Жарко. Волна дрожи поднялась от копчика к затылку — медленно, неотвратимо, как приливная волна. Спина снова взмокла под рубашкой, холодный пот стекает между лопаток по позвоночнику, щекоча каждый позвонок, оставляя склизкий след, как улитка. А щеки горят так, будто на них выжгли клеймо раскалённым железом — крупными буквами: ПРЕДАТЕЛЬ. Дверь спальни. Толчок. Пусто. Никого. Благословенная пустота. Одиночество. Нет. Не одиночество. В зеркале — чье-то лицо. Бледное. Чужое. С искаженными чертами и потемневшими глазами, затянутыми плёнкой безумия. Ванная. Нужно в ванную. Смыть. Что смыть? Всё. Кожу. Мышцы. Кости. Себя. Очиститься. Шаг. Еще шаг. Ручка выскальзывает из влажных пальцев, словно живая, словно даже она отторгает его прикосновение. Дрожат руки. Дрожит подбородок. Дрожит в груди что-то, рвется наружу. Просто рвётся. За дверью ванной — чистота. Белая. Холодная. Кафельная. Безжалостная в своей стерильности. Запереться? Нет сил на заклинание. На ключ. На защиту. Да и зачем? От кого прятаться, если самое страшное внутри? Я монстр? МОНСТР? Кран. Серебряный. Холодный. Вода — ледяная, обжигающая, парадоксальная — хлынула на трясущиеся пальцы, на руки, которые ещё недавно желали смерти Уоррингтону, желали причинить боль. Руки убийцы. Пальцы чудовища. В ушах зазвенело так, словно огромные церковные колокола раскачиваются внутри черепной коробки, ударяясь о кости, заглушая мысли. Картинки, вспышки, обрывки памяти и кошмаров, сливающиеся в одно. Лицо Уоррингтона, когда он говорил про Гермиону. То, что он хотел с ней сделать. Сальная ухмылка, обнажающая жёлтые, неровные зубы. Язык, скользнувший по верхней губе. Я хотел его убить. Вот там. В Большом зале. Прямо за обедом. За столом, полным еды и смеха. Хотел превратить этот смех в крики. Может, я и чудовище. Может, они правы, те третьекурсники. Может, они видят истинное лицо под маской. Треск. Треск. Треск. Треск уставшего сознания. Лицо в зеркале теперь совсем незнакомое. Запавшие глаза, обведённые лиловыми тенями, будто гниющими синяками. Заостренные скулы, обтянутые пергаментной кожей. Дрожащие губы с засохшими корочками — когда он их искусал? Трещины, мелкие, но глубокие — кровь запеклась в них, чёрная, как сама душа. Кто это? Малфой? Драко? Феникс? Дракон? Змей? Монстр? — Кто ты? — голос срывается в хрип, царапая горло осколками стекла, вопрос отражается от кафельных стен, возвращаясь многократным эхом: кто-ты-кто-ты-кто-ты. — Кто ты, черт тебя дери?! Глаза в зеркале потемнели, став почти черными, расширенные зрачки поглотили радужку. Оттуда смотрел кто-то другой. Кто-то, кого Драко боялся всю жизнь. Кто-то, от чьего взгляда холодело в жилах. Кто-то, кем он всегда был, но скрывал под слоями масок. А потом зеркальный двойник улыбнулся. Не его улыбка — оскал. Губы растянулись слишком широко, обнажая слишком много зубов. Улыбка, от которой кровь стынет в жилах. Улыбка, никогда не касающаяся глаз. Да, нужно было его убить. Медленно. Со вкусом. Слушая крики. Наслаждаясь ими. Треск. Видимо последний. Даже не слышно уже. Стеклянная стена между ним и реальностью истончилась до прозрачности, а потом рассыпалась хрустальной крошкой, впиваясь острыми гранями в обнаженные нервы, вырывая тонкие волокна, обнажая тёмную сущность, что скрывалась под слоями лжи и притворства. Рот открылся в беззвучном крике. Из горла вырвался хриплый, вязкий звук — не стон, не рык, что-то первобытное, нечеловеческое. Будто из него вырывали душу, а она цеплялась за плоть костлявыми пальцами, оставляя глубокие борозды под кожей, раздирая сосуды, наполняя рот вкусом меди и соли. Трус. Мерзкий подонок. Трусливое ничтожество. Почему ты его не убил? Труслив даже для этого. Жалок даже для мести. Колени подогнулись, словно кто-то перерезал сухожилия одним точным движением. Кафель обжёг их холодом сквозь ткань брюк — мгновенная, кристально чистая боль, заглушающая на миг внутреннюю агонию. Сердце заходилось в бешеном ритме, как будто пыталось отработать впустую потраченные удары за всю жизнь, выстукивая по рёбрам азбукой Морзе: «Т-Р-У-С». Или же отбить те немногие, что остались до последнего — размеренно, неотвратимо, отсчитывая секунды до остановки. Зеркало в брызгах воды и слез раздробилось на осколки, отражая расколотое сознание. В каждом — иная версия Драко. В одном — надменный аристократ с ухмылкой на тонких губах, с презрением во взгляде. В другом — испуганный мальчишка, впервые увидевший Темного Лорда, обмочившийся от страха, скрывший мокрые пятна под мантией. В третьем — юноша, шепчущий признания в палате святого Мунго, признания, о которых будет жалеть. В четвертом — старик с потухшим взглядом, с бородой до колен, что влачит последние дни в Азкабане, давно забыв, за что оказался там. За что живёт. Зачем дышит. А за ними, между ними, сквозь них проступали другие лица. Люциус, с брезгливо сжатыми губами: «Разочарование. Ты всегда был разочарованием. Даже в день твоего рождения я понял — это не наследник, которого я ждал». Нарцисса, с глазами полными непролитых слез: «Я не смогла защитить тебя. От мира. От отца. От себя самого». Крэбб, Гойл — маски из прошлого, безликие, безмолвные, безвольные. Пешки в игре, которой Драко никогда не понимал. Расходный материал. Разменная монета. Инструменты, которыми он пользовался так же беззастенчиво, как его отец — домовыми эльфами. Тошнота подступила внезапно — резкая волна, сминающая все барьеры. Внутренности скрутило тугим узлом, словно кто-то сжал их в кулаке и выкручивал, наслаждаясь болью. Желудок рванулся к горлу, дрожа, как испуганный зверек. Драко согнулся над раковиной, и его вывернуло потоком едкой желчи — зеленовато-жёлтой с прожилками крови, горькой, как сама правда, жгучей, как раскалённая проволока, пропущенная через пищевод. Рубашка тут же пропиталась влагой и запахом, от которого к горлу подступил новый спазм — кислотный, разъедающий внутренности. Разбрызганные капли осели на зеркале, превращая его отражение в кривую мозаику — вот он я, расколотый на части, осколки Малфоя, острые, режущие, опасные. Тело выгибалось под напором рвотных позывов, хотя выходить больше было нечему — только жидкость цвета старой желчи и сгустки слизи, перемешанные с тонкими алыми ниточками. Полупереваренные воспоминания и горечь несбывшихся надежд — вот всё, что исторгало горло между судорожными, короткими вдохами. Каждый спазм выкручивал внутренности, как мокрую тряпку, выдавливая последние капли. Отравлен изнутри — собственным ядом, собственной ложью, собственной сущностью. Яд, который не вывести противоядием, не высосать из раны. Яд, который растворяет разум, оставляя лишь оболочку-пустышку с рваной дырой вместо души. Смесь слюны и желчи повисла тонкой нитью с дрожащего подбородка, пачкая воротник, оставляя кислотные следы на белой ткани. Хотелось выплюнуть самого себя, вывернуться наизнанку, оставить лишь пустую оболочку, чистую и незапятнанную. Рот наполнился мерзким, кислым вкусом, от которого невозможно избавиться. Язык распух, став чужеродным предметом. Глаза жгло так сильно, что казалось — они плавятся, стекают по щекам, оставляя за собой оголённые нервы и пустые глазницы. Пот заливал лицо, смешиваясь со слезами, с соплями, стекающими из носа, с брызгами рвоты — всё смешалось в единую субстанцию отвращения. Драко сполз на пол, привалившись спиной к стене. Ледяной кафель обжигал сквозь тонкую рубашку, прилипшую к телу. Или, может, это его лихорадило? Холод, жар, дрожь. Повторить. Усилить. Умножить. Дрожь, которую не унять — мышцы бьются в судорогах, кости ходят ходуном, зубы выстукивают неровный ритм: пожалуйста-убей-меня-пожалуйста. Я умираю? Из горла вырвался булькающий смех — мокрый, вязкий звук, больше похожий на хрип утопающего. Свистящее дыхание прерывалось короткими смешками, в которых не было ни веселья, ни юмора — только горечь осознания. Умирает? Он и не жил никогда. Просто существовал. Играл роль. Отца. Матери. Слизеринца. Малфоя. Исполнял чужие ожидания, как марионетка в искусных руках кукловода. Но ниточки больше не держат, они рвутся, а безвольная кукла падает на сцену, раскинув руки и ноги, с застывшей улыбкой на безжизненном лице. А кто я на самом деле? Кто? КТО? Зеркальные осколки смотрели холодно, не отвечая, в каждом — фрагмент его разбитой личности. Сознание уплывало, истончалось, растворялось. В мыслях каша — серая, вязкая, мерзкая, с комками несварившихся фактов и склизкими ошмётками воспоминаний. Урожай яблок. Сколько корицы добавить? Одну щепотку? Две? Её волосы пахнут яблоками. И корицей. И пергаментом. И чернилами. И надеждой, которой он не достоин. И верой, которую он предаст. И теплом, которое он погасит своим холодом. Своей тьмой. Своей сущностью. В ноздри ударил новый запах — едкий, кислый, с нотками гнили. Собственная рвота. Собственное разложение. Труп, который хоронят заживо. Белый. Чистый. Свитер Тео. Как снег. Как алебастр. Как горный хрусталь. Мы лепили снеговика. В шесть лет. Во внутреннем дворе мэнора. Тайком. Смеясь. Задыхаясь от холода и счастья. Отец разрушил его взмахом палочки. «Малфои не пачкают руки в снегу, как простолюдины.» А на свитере была кровь. Нет. Не кровь. Вино. Ты пролил вино. Когда отец вернулся с собрания. Такой бледный. Дрожащий. Шептал маме — «Он возвращается». Имя нельзя произносить. Имя, от которого стынет кровь, сворачивается, превращается в смолу в венах. Ты слышал их разговоры. За дверью. Ты всегда подслушивал. За дверью. А теперь дверь внутри тебя. И за ней — чудовище. С красными глазами, как угли. Из ночных кошмаров. Из шепота родителей. Из страха, сковывавшего мэнор невидимыми цепями. Из собственной сущности, которую он так боялся признать. Нет. Нет. НЕТ. Драко ударился затылком о стену. С силой. С хрустом. Искры боли брызнули перед глазами — калейдоскоп белого, фиолетового, красного. Проясняя. Очищая. На миг. На краткий миг. Еще удар. Еще. Больно. Хорошо. Больно — значит, живой. Живой — значит, настоящий. Удар. Удар. Удар. Ритмично. Равномерно. Отсчитывая удары сердца. Заменяя их стуком черепа о кафель. Уже не больно. Нужно сильнее. Стук капель из неплотно закрытого крана. Кап. Кап. Кап. Точно метроном. Точно сердцебиение. Точно отсчет. До взрыва. До конца. До освобождения. До смерти. Подбирая ритм ударам головы, создавая симфонию разрушения, в которой Драко дирижёр и оркестр одновременно. Они смотрели со страхом. Они ненавидели. Они презирали. Они боялись его. Боялись! Его! Монстра. Чудовища. Пустоглазую марионетку с обрезанными нитями. Но ведь я не хотел. Не хочу. Не буду. Или буду? Лицо Гермионы в Большом зале. Глаза её видели сквозь маску. Сквозь ложь. Видели его. Настоящего. Есть ли настоящий? Где-то под слоями лжи. Под коркой Малфоя. Под кожей Драко. Под костями. Под плотью. Существует ли он? Или это всего лишь фантом, созданный воображением? Искажение, отраженное в неровных осколках его сущности? Содрать. Сорвать. Вскрыть. Отыскать. Уничтожить. Освободиться. Ногти впились в предплечье, раздирая тонкую кожу в кровавые полосы — длинные, параллельные, как следы от когтей дикого зверя. Кровь выступила мгновенно, стекая по бледной коже ручейками. Боль. Снова боль. Она отрезвляет. Делает настоящим. Если больно — значит, это реально. Значит, я жив. Значит, я — это я. Кто бы я ни был. Рваные рыдания вырывались из груди — судорожные, мучительные, словно из него вырывали внутренности крючьями, сотрясая тело, выламывая ребра, заставляя прогибаться позвоночник в неестественной дуге. Воздуха не хватало. Будто в легких дыра размером с галлеон. Будто кто-то выжег их калёным железом. Рот открывался в немом крике, челюсть выгибалась до хруста. Кислород. Углекислый газ. Вдох-выдох. Так просто для остальных. Так невозможно для него. Почему больше не получается? Голова кружилась, словно его подвесили за ноги и крутили, как волчок, для развлечения. Перед глазами плыли круги. Черные. Красные. Снова черные. Свист в ушах нарастал, заглушая стук сердца, крики, шёпот, рыдания. Последние учащенные удары за рёбрами казались скорее эхом, далёким, затухающим. Таймер запустился. Таймер на часах. Когда он остановится? Когда рванет бомба в груди? Когда взорвется реактор, что вместо сердца, доставшийся ему от отца, от деда, от всех Малфоев? Еще немного. Потерпи. Станет тихо. Осталось так мало… В распахнувшуюся дверь ворвалось чье-то «Малфой» — тревожное, испуганное, с нотками ужаса. Он не мог различить лица — слезы размыли очертания, превратив фигуру в дверях в расплывчатое пятно, боль в груди затмевала сознание, заполняя его туманом. Смутный силуэт, сотканный из тумана и чужого страха. Кто? Кто видит? Друг? Враг? Свой? Чужой? Есть ли разница? Есть. Нет. — О боже… Драко! Руки. Чьи-то руки — теплые, неожиданно сильные, с мозолями от метлы, руки игрока в квиддич — обхватили его за плечи, приподнимая с пола, где он скорчился в луже собственной рвоты. Запах яблок и корицы сменился на другой — озон, дождь, ветер, свобода. Небо. Полет. Квиддич. — Что с тобой? Драко, ты меня понимаешь? Внезапная ясность. Как вспышка в ночи. Как заклинание Люмос в темноте океанских глубин. Зеленые глаза за стеклами очков — цвета Авады, цвета проклятья, цвета жизни. Шрам-молния, словно трещина в маске совершенства, красная и воспалённая. Поттер. Ну конечно. Золотой мальчик. Спаситель всех страждущих. И здесь первый. Почему он? Почему всегда он? Явился упиваться моим падением? Увидеть, как ломается надменный Малфой? Или… друг? Какая нелепость. Поттер и друг. Смешно. Друг, который держит, не даёт рассыпаться, не даёт утонуть. Чьи руки горячие. Почему такие горячие? Жар-птица, феникс, не человек. А я — лёд, осколки, разлетающиеся во все стороны. — Уйди… — хрип сквозь избитые зубами губы едва различим. — Оставь… никто не должен… видеть… — Держись, — руки Поттера стали ещё крепче, почти до боли сжимая плечи Драко. — Я сейчас позову на помощь. Лицо Поттера расплывалось, искажалось, вытягивалось, плавилось, как воск. Куда делись очки? Почему в глазах отражается пламя? Жжёт. Смотрит. Судит. Проникает в душу. Видит все. Все маски. Все секреты. Ненавижу его. Презираю. Завидую. Нуждаюсь. Почему он касается меня, когда я такой мерзкий? Почему его руки не разжимаются? Почему не бросит? Не ударит? Его жалость хуже проклятия. Но это не жалость? Что тогда? Не понимаю. Не знаю. Нас учили ненавидеть. Не учили… другому. Мокрый, надрывный кашель сотряс тело Драко. В горле что-то булькало — вязко, горячо. Медный привкус на языке. Он прикусил щеку? Язык? Или это кровь из легких? Может, его проклял кто-то? Заслужил. Заслужил страдать. Заслужил мучиться. Заслужил шёпот отвращения в спину, заслужил страх в глазах младшекурсников, заслужил пощёчины ложных ролей. Заслужил тонуть. Заслужил, чтобы спас именно Поттер. Последнее унижение. Последняя пытка. Или спасение? Чья рука держит за шиворот, уже не важно, когда трясина засасывает. Хватайся. Прими. Сдайся. Сдайся Поттеру. — Экспекто Патронум! Яркий, ослепительный свет вырвался из палочки Поттера, на миг вычертив его профиль — четкий, решительный. Серебристый олень соткался из ничего, склонил рогатую голову. Драко смотрел на него сквозь слипшиеся от пота ресницы, чувствуя странное умиротворение. Красивый. Настоящий. Не то, что его душа — серая, сморщенная, больная. Запятнанная изначально. Разбитая сейчас. — НАЙДИ СНЕЙПА! — голос Поттера сорвался на хрип. Руки, державшие Драко, заметно дрожали. — О Мерлин, скорее! Скажи, что… что Малфой… — он задыхался от паники, не в силах подобрать слова. — В башне Лиги! Давай! БЫСТРЕЕ! Патронус бесшумно растворился в стене. Драко проводил его тоскливым взглядом. Сила Патронуса. Счастье в сердце. Чужое счастье. Чужое сердце. Моё не бьется. Моё остановилось. Моё умерло. Тело свело судорогой. Мышцы в спазме выгнулись, вытягивая позвоночник болезненной дугой. Драко захрипел, не в силах набрать в легкие воздуха. Перед глазами потемнело. Вот и все. Вот и конец. — Драко! ДРАКО! — голос Поттера доносился словно сквозь толщу воды. — Дыши, твою мать! ДЫШИ! Хлесткая пощечина обожгла щеку. Мир вернулся в ярких вспышках боли. Драко судорожно втянул воздух, словно всплывая с глубины. Почему? Зачем? Пусть закончится. Пусть. Прекратится. Пусть. — Больно, — чужой, сломанный голос, как несмазанная дверная петля. — Ты меня слышишь? Драко, ты меня понимаешь? Нечеловеческие усилия, чтобы сфокусировать взгляд. Лицо Поттера — бледное, с яркими красными пятнами тревоги на щеках. Очки съехали набок. В зеленых глазах — чистый, неприкрытый ужас. Он никогда не боялся. Бесстрашный гриффиндорец. Бесстрашный Поттер. Бессмертный Мальчик-Который-Выжил. А теперь боится. Из-за меня. Из-за того, что видит сейчас. — Ухх… уходи, — каждое слово — отдельная пытка. — Не надо… видеть… — Заткнись, — рявкнул Поттер с внезапной яростью. — Даже не думай, что я оставлю тебя сейчас! Что, черт возьми, произошло? Не знаю. Не помню. Треснул. Разбился. Раскрошился. Расслоился. И ладно. Зачем? Изображения перед глазами двоились, мутнели. Снова накатывала тьма — густая, маслянистая, засасывающая в свою глубину. Звон в ушах перекрывал все звуки, кроме собственного захлебывающегося дыхания. Слишком редкого. Слишком поверхностного. Поттер что-то говорил, его губы двигались, но Драко не слышал слов. Слишком громко гудела кровь в ушах. Слишком сильно давило на грудь. Будто сдавили в тисках. Будто задавили тяжелым прессом. Страх. Чистый, незамутненный страх в зрачках третьекурсников. Они шарахались. Отшатывались. Боялись. Боялись того, кем я стал. Чудовища. Я чудовище в их глазах. Монстр. Враг. Предатель. Грязь. «Министерская шлюха» «Двуличная тварь» «Пустое место» Голоса множились, преследовали, рвали на части сознание, и без того истончившееся до прозрачности. Руки двигались сами по себе — словно марионетка с обрезанными нитями. Пальцы сомкнулись на горле — собственном горле. Сдавить. Сильнее. До хруста. До щелчка. До пустоты. До тишины. До свободы. Лучше умереть, чем видеть ужас и разочарование в глазах Гермионы. В глазах Тео, Пэнси, Блейза. В глазах Поттера. — Драко, НЕТ! — сильные пальцы обхватили его запястья, с нечеловеческим усилием разрывая хватку. — Прекрати! ПРЕКРАТИ, ЧЕРТ ТЕБЯ ДЕРИ! Драко закричал — хриплый, надрывный звук, как у раненого зверя. Поттер прижал его к полу, навалившись всем телом, не давая пошевелиться. Сила. Тепло. Реальность. Настоящий. Здесь. Сейчас. Со мной. Друг. Друг? — Отпусти, — сквозь слезы. — Отпусти… меня… — Ни за что, — голос Поттера дрожал, но был твердым, решительным. — Не смей сдаваться, Малфой. Не смей умирать. Все умрут. Все умирают. Я тоже умру. Долго. Мучительно. До последнего удара сердца. До последнего вздоха легких. До последней мысли мозга. До последней слезы, кожи. Стук двери. Резкие шаги. Аромат зелий, лаванды и трав. Голос, пропитанный ужасом, который пытались скрыть за суровостью: — О нет. Нет, нет, нет. Снова. Снейп. Снова? Когда был первый раз? Не помню. Не с ним. Со мной? С кем-то еще? Отец? Мать? Кто-то… кто умер. Кто-то… кого Снейп не спас. Не успел. Не сумел. — Профессор, я не знаю, что случилось, он просто… — задыхающийся голос Поттера слишком близко. — Он попытался… — Отойдите, Поттер. Вес тела исчез. Драко вдруг почувствовал себя невесомым, опустошенным. Как оболочка без содержимого. Воздушный шар без газа. Доспехи без рыцаря. Прохладные пальцы на пульсе. На лбу. На щеке. Голос Снейпа — странно мягкий, глубокий, обволакивающий: — Драко. Ты слышишь меня? Драко? Слышу. Вижу. Чувствую. Но я — это не я. Я — наблюдатель. Зритель в последнем ряду. Слишком далеко. Слишком поздно. Веки тяжелели. Слипались. Тело обмякло, растеклось по холодному кафелю. Тьма тянула. Звала. Обещала покой. Не больно. Не страшно. Просто тихо. Просто пусто. Просто ничего. — О нет, мой мальчик, не сейчас, — жесткие пальцы впились в плечи Драко, встряхивая. — Останься со мной. Я не позволю тебе уйти. Драко с трудом разлепил губы. Такие сухие. Такие тяжелые. Слова, давно готовые, давно созревшие, давно живущие в нем, вырвались наружу: — Я не… хочу… быть… монстром. А потом его накрыла благословенная тьма.