Пустота без вишневого пара

Вишнёвый пар, обычно такой сладкий и успокаивающий, вдруг стал горчить и обжигать горло, словно вдыхаемый пепел. Люси с отвращением, почти с яростью, отшвырнула электронку в сторону. Устройство мягко приземлилось на персидский ковер, его сладковатый запах постепенно растворялся в стерильном воздухе. Она лежала в своей огромной, идеально убранной спальне, где каждая вещь стоила целое состояние, но чувствовала себя так, будто медленно задыхается в тесной, душной клетке. Вокруг всё оставалось прежним, до мельчайших деталей. Те же шёлковые простыни под дорогим итальянским бельем, тот же завораживающий вид из панорамного окна на сияющий огнями ночной город, та же безмолвная, давящая роскошь. Но теперь эта привычная, выверенная до совершенства обстановка вызывала лишь тошнотворное, сосущее чувство опустошенности. Она пыталась заглушить его — заказала ужин из своего любимого ресторана, но изысканные блюда казались безвкусной массой на языке. Включила музыку — сложные акустические композиции, что обычно умиротворяли ее, — но ритм лишь отдавался монотонным стуком в висках, усиливая и без того навязчивую головную боль. Она закрыла глаза, и перед ней всплыло его лицо. Не то, искаженное гневом и болью, каким она видела его в последний раз в столовой. А другое. Улыбающееся — по-настоящему, до морщинок в уголках глаз — где-то на залитой солнцем уличной площадке, с каплями пота на висках, блестящими, как алмазы. Серьёзное и задумчивое — в таинственном полумраке пустого спортзала, когда он слушал ее. Смотрящее на неё без тени насмешки, высокомерия или подобострастия — просто как на человека. «С ним мне было... хорошо» Мысль пронеслась с такой обманчивой простотой и оглушительной ясностью, что у Люси перехватило дыхание. Не «весело», не «интересно», не «выгодно» — все те слова, что составляли лексикон её жизни. Именно — хорошо. Спокойно. Настояще. Как будто на какое-то время она могла просто быть, а не постоянно играть, рассчитывать, оценивать. Она села на кровать, сжимая виски пальцами, будто пытаясь физически остановить накатывающую лавину. Воспоминания обрушивались на нее волной, сметая все её привычные, выстроенные годами защиты. Его громкий, ни на что не похожий смех. Его грубоватая прямолинейность, которая поначалу так раздражала, а потом стала казаться единственной правдой в её выверенном мире условностей и лжи. Его упрямство, с которым он отказывался играть по её правилам. Его сильные, тёплые руки... И тогда она наконец поняла. Поняла, почему её сердце сжимается такой мучительной, физической болью, почему пустота внутри стала вдруг такой оглушительной, заполняя собой всё пространство. Она влюбилась. В того, кого сама же и купила на неделю, как безделушку в магазине. В того, кого бездумно использовала в своей мелкой, жалкой игре в тщеславие и власть. В того, кто видел её уязвимой, по-настоящему смеющейся, испуганной — и, возможно, стал единственным, кто знал её настоящую, без всех этих масок. И теперь, когда он наверняка презирает её всей душой, она с ужасом осознала, что все её деньги, вся её власть и все её выстроенные с таким трудом защитные стены — ничто, пустой звук, по сравнению с этой простой, страшной и прекрасной правдой, которую она сама же и растоптала. Она осталась одна со своим горьким осознанием в огромном, гулко тихом особняке, и эхо от того, как хлопнула дверь в столовой, отзывалось в ней теперь громче, чем любой удар судьбы. Паркет горел под ногами, словно раскалённые угли. Нацу вгонял мяч в кольцо с такой яростью, что крепления щита содрогались, угрожая не выдержать напора. Каждый бросок был сокрушительным ударом по её образу, въевшемуся в сознание, как татуировка. Каждый стремительный рывок — отчаянной попыткой убежать от собственных мыслей, которые настигали его громче, чем крики трибун. «Она — прошлое», — сквозь зубы прошипел он Грею, и слова обожгли горло ложью. Горькой и сладкой одновременно. Она была не прошлым. Она была настоящим. Настоящей, живой болью, что жгла грудь при каждом вздохе. Настоящим смятением, которое опутывало сознание и мешало сосредоточиться на чём-либо, кроме неё. Он ловил отскочивший мяч, и на мгновение ему снова чудился тот запах — не навязчивый шлейф дорогих духов, а легкий, почти неуловимый аромат, что он почувствовал, когда она сидела рядом в полумраке пустого зала. Тот самый, что пах тишиной, доверием и чем-то беззащитно настоящим. До соревнований оставались считанные дни. Межрегиональные. Та самая, выстраданная мечта, ради которой он согласился на эту дурацкую сделку. Но теперь даже мысль о них не вызывала в груди привычного жара, того щемящего предвкушения борьбы. Вместо этого — тяжелый, холодный ком. Поездка была оплачена. Ее деньгами. Деньги, которые она так легко бросила ему, словно плату за оказанную услугу, за неделю исполнения роли мальчика по вызову. Да так оно и было, но мозг упорно отказывался признавать, что всё было ясно с самого начала. И он с ужасом понимал: каждая будущая победа на этих соревнованиях будет навсегда отдавать её щедростью. Её молчаливым презрением. Её лицемерной улыбкой. Её деньгами, которые теперь лежали на нем несмываемым пятном. Он сделал еще один бросок, вложив в движение всю накопившуюся ярость и горечь. Мяч, описав идеальную дугу, безошибочно влетел в корзину, едва задев сетку. Но даже это безупречное попадание не принесло ни капли былого удовлетворения, не высекло в душе ни одной искры триумфа. Опустошенный, он прислонился спиной к прохладной стене спортзала, пытаясь перевести сбившееся дыхание. Каждая клетка тела гудела от усталости. Он не мог выбросить ее из головы. Её образ врос в его мысли. И самое ужасное, самое отчаянное было в том, что он уже и не хотел этого. Эта боль, это смятение стали единственным, что связывало его с тем, что на миг показалось настоящим. Он с силой провел рукой по лицу, стирая пот, а вместе с ним — последние, слабеющие остатки самообмана. Да, поездка была оплачена её деньгами. Этими самыми деньгами, что жгли его сейчас посильнее любой тренировки. Но разве этот факт хоть что-то менял по своей сути? Разве его команда, его ребята, которые выкладывались на износ, стали из-за этого меньше заслуживать свой шанс? Разве его мечта, та самая, что горела в нем с детства, стала менее ценной, менее настоящей? Гнев, кипевший внутри, медленно начал оседать, уступая место холодной, пронзительной ясности. Она заплатила. Она купила себе неделю развлечений и купила им — возможность. Но то, что они сделают с этой возможностью, какой смысл вложат в эту поездку, какие победы одержат — это уже не было на ней. Это зависело только от них. От него. От их воли, их пота и их сердца. И это уже никто не мог у них купить или испортить. Он оттолкнулся от прохладной стены, и его взгляд снова упал на лежащий мяч. Но теперь в его глазах горел не слепой, разрушительный гнев, а знакомый до боли, острый, как бритва, фокус. Тот самый, что появлялся в решающие секунды матча. Он не будет играть за неё. Не будет выкладываться, чтобы оправдать её вложения. Он будет играть вопреки. Вопреки её деньгам, её грязному пари, её вере в то, что всё и всех можно купить и продать. Он поймал мяч, и его пальцы обхватили его с новой, стальной решимостью. Он докажет ей. Докажет на этом паркете, под огнями прожекторов, под взглядами сотен зрителей. Докажет, что есть вещи, которые не купить ни за какие деньги. Что его победа, завоеванная потом и кровью, будет его собственной, чистой и настоящей. Он сделал первый, шаг к центру площадки. Потом второй. А затем он побежал, ведя мяч с такой яростью, что казалось, он ведёт не резиновую сферу, а саму свою судьбу. И с каждым оглушительным ударом о паркет, с каждым свистом воздуха, рассекаемого его телом, в его голове выстраивалась новая, кристально ясная и неумолимая цель. Мяч с глухим, безжизненным стуком отскочил от края кольца и беспомощно укатился в сторону. Промах. Нацу замер, тяжело дыша, его грудь вздымалась, а пальцы сжались в кулаки с таким бессильным напряжением, что, казалось, кости вот-вот хрустнут. Он пытался. Но вместо обещанной ясности в голове стоял сплошной, густой туман. Вместо острого фокуса — её лицо. То, каким оно было в галерее, когда она смеялась его прямой, неотёсанной правде, и в её глазах танцевали искорки настоящего веселья. То, каким оно стало в столовой — застывшей, хрупкой маской, за которой читался животный испуг. — Драгнил, ты в порядке? — крикнул тренер с кромки поля, его голос прозвучал. — Соберись, черт возьми! Ты играешь, как будто впервые в жизни вышел на площадку! Он молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Он знал. Чувствовал каждым нервом, каждым мускулом, как его собственное тело теперь отказывалось слушаться. Ноги стали ватными, а руки, всегда знавшие идеальную механику броска, будто забыли её, движимые лишь хаотичными импульсами отравленного сознания. И вместо чёткого расчета, вместо инстинктивной концентрации — лишь эта навязчивая, разъедающая мысленная петля: «Пари. Деньги. Её презрение. Её испуганные глаза. Пари. Деньги...» Он поймал отскочивший мяч и с рыком швырнул его об пол с такой силой, что резина отчаянно взвыла, а отскок донесся до самого потолка. Но даже этот яростный выплеск не принес облегчения. Ни слепая ярость, ни попытки забыться в изнурительной, доводящей до изнеможения тренировке не помогали. Она въелась в него, как яд, просочилась глубже, чем он мог предположить. И теперь его единственное спасение, его святыня — баскетбол — начала давать трещины, содрогаясь под непосильной тяжестью мыслей о ней. Он стоял посреди огромного, зала, сгорбившись, опираясь руками о колени, и звенящая тишина вокруг гудела в ушах громче, чем рев любого переполненного зрительного зала. Соревнования, та самая заветная цель, уже не за горами, а он... он играл всё хуже и неувереннее с каждым днем. И самое страшное, самое предательское было в том, что часть его, та, что всегда горела жаждой победы, теперь скукожилась и не хотела этой победы — потому что не видела впереди ни одного зрителя, ради улыбки которого стоило бы выкладываться по-настоящему. — Откуда я знаю, когда? — Люси лениво потянулась, будто разговор и впрямь наскучил ей до слез. — Если б я отслеживала каждую копейку, ушедшую на благотворительность, у меня не осталось бы времени на шопинг. — Благотворительность? — Кейти сладко рассмеялась, прикрыв рот изящными пальцами. — Милая, не прикидывайся святой. Ты купила себе живую игрушку. Жаль, что так ненадолго. Неужели не хочешь посмотреть, как твой... верный пёсик будет побеждать? Холодная сталь скользнула в глазах Люси, но голос остался томным и насмешливым. — Осторожнее, дорогая. Ты говоришь о капитане баскетбольной команды, который выводит университет в финал межрегиональных. Давай не будем забываться. — О, прости, — тут же подхватила Кейти, но в ее тоне зазвучала ядовитая игривость. — Конечно, мы все гордимся нашими спортсменами. Кстати, насчет гордости... Завтра открывается новая выставка в той самой галерее, где твой спортсмен так... ярко проявил себя. Собираемся небольшой компанией оценить новые работы. Будет скучно без тебя. Люси почувствовала, как по спине пробежал холодок. То самое место, тот самый вечер в галерее, где он, не моргнув глазом, назвал претенциозную абстракцию мазнёй. Где она, нарушив все свои правила, впервые по-настоящему, громко и искренне рассмеялась. — Не сомневайся, я составлю вам компанию. Должен же там быть хоть кто-то со вкусом.