Первый тайм

Лимузин бесшумно скользил по мокрому шоссе, отгороженный от мира тонированными стеклами, за которыми городские огни расплывались в цветные блики. Внутри царила стерильная, давящая тишина, нарушаемая лишь приглушенным гухом двигателя. Воздух был прохладен, наполнен густым ароматом выделанной кожи салона и едва уловимыми, горьковатыми нотами её духов. Люси откинулась на мягком сиденье, её пальцы нервно перебирали шелковистую прядь волос, запутываясь в ней. Она смотрела в окно, но не видела мелькающие пейзажи. Перед её внутренним взором стояла залитая светом площадка, оглушительный свисток судьи, его взволнованное, сосредоточенное лицо в самой гуще игры. Она прекрасно знала, когда соревнования. Знала до минуты, помня расписание наизусть, как стих, выученный в детстве. Ее небрежная ложь Кейти была лишь ширмой, за которой скрывалась неуверенность и всепоглощающий страх — страх увидеть его снова и не суметь скрыть то, что разрывало её изнутри острыми, болезненными осколками. Внезапно она резко наклонилась к перегородке, нарушая идеальную тишину салона. — А мы можем ехать быстрее? — голос прозвучал привычно высокомерно, но чуткое ухо могло бы уловить слабую, едва сдерживаемую дрожь в последнем слове. — Я хочу быть там раньше конца! Лимузин плавно, почти незаметно прибавил ходу, ускоряя бег по трассе. Она снова откинулась на сиденье, закрыв глаза, но теперь её поза выдавала напряжение — пальцы впились в мягкую кожу сиденья. Каждая минута пути растягивалась, казалась мучительной вечностью. Она боялась опоздать. Боялась не застать его игру, тот самый момент, когда он выкладывается на площадке. Боялась, что он проиграет, и она не сможет... Что она не сможет? Утешить? Поддержать? Или просто украдкой, издалека, увидеть его — даже если он снова посмотрит на нее с той же холодной ненавистью, что и в столовой? Это осознание, жгучее и унизительное, заставило её сжаться внутри. Она, Люси Хартфилия, которая всегда получала всё, что хотела, просто щёлкнув пальцами, теперь мчалась через пол-области в тонированной капсуле роскоши, чтобы с трибун наблюдать за человеком, чье присутствие в её жизни началось с грязной лжи, а закончилось оглушительной тишиной, которая кричала в её душе громче любых слов. Опасения были напрасны — они прибыли, едва опоздав к самому началу игры. Но для Люси и эти несколько минут казались вечностью, каждый потерянный миг отзывался мучительным уколом. Никогда еще Хартфилия не выпрыгивала из машины так стремительно, с почти детской нетерпеливостью. Она буквально выпала на тротуар, не дождавшись, пока водитель обойдет, чтобы открыть ей дверь с подобающим церемониалом. Острый каблук предательски зацепился за подол белоснежного пальто, заставив её корпус резко качнуться вперед. Руки, инстинктивно вскинутые для упора, едва удержали шаткое равновесие, не дав ей проехаться лицом по холодному, влажному асфальту. Сердце бешено колотилось в груди — не от неловкости падения, а от одной лишь мысли, что она может пропустить хоть секунду того зрелища, ради которого мчалась сломя голову. — Я позвоню, когда меня нужно будет забрать, — бросила девушка водителю через плечо, уже поправляя лямку сумки и сглаживая несуществующие морщины на безупречной ткани пальто. Её голос прозвучал с привычной, отточенной холодностью, но предательски сбитое, неровное дыхание ясно выдавало внутреннее волнение. Не оглядываясь, не удостоив шофёра ни единым взглядом, она ринулась ко входу в спортивный комплекс, её стройный силуэт в ослепительно-белом пальто быстро растворялся в пестрой, шумящей толпе болельщиков. Зал ревел, сотрясаясь от грохота тысяч голосов, сливавшихся в единый, оглушительный гул. Но Нацу почти не слышал его, будто находился внутри звуконепроницаемого колпака. Его мир сузился до размеров сияющего паркета, до оранжевого круга кольца впереди. Он переступал с ноги на ногу в центре площадки, чувствуя, как резина подошв намертво прилипает к лакированному, скользкому полу. Обычно перед игрой его охватывала знакомая ясность, острое, как отточенное лезвие, сосредоточение. Сегодня же внутри все было скомкано и спутано. Мяч в его натруженных ладонях казался чужим, неудобным, а в голове, вместо выверенных тактических схем, стоял один и тот же навязчивый, режущий образ. Она. Ее насмешливый, ледяной взгляд в столовой. Ее испуганные, широко раскрытые глаза в тот миг, когда правда выплеснулась наружу. Слово, которое он слышал снова и снова, как заевшую пластинку: «Пари». Свисток пронзил воздух. Его тело среагировало на автомате — резкий рывок, короткая передача, выход на позицию. Но движения были деревянными, механическими, лишенными привычной, взрывной грации и энергии. Он видел краем глаза, как Грей открылся под кольцом, но его пас, обычно молниеносный и точный, запоздал на роковую долю секунды. Рука соперника, как щупль, вынырнула из ниоткуда и перехватила мяч. — Драгнил, проснись! — прорезалось сквозь общий гул с лавки запасных, и этот крик впился в сознание, как укол. Он пытался. Стиснул зубы до хруста, заставил мышцы гореть, бежать быстрее, выпрыгивать выше, будто пытаясь физически вырваться из петли собственных мыслей. Но внутри что-то важное, какая-то пружина, была сломана. Каждый бросок, каждый проход давался ему не просто так — это была изнурительная борьба не только с ловкими защитниками соперника, но и с хаосом в собственной голове. Он видел её лицо — то насмешливое, то испуганное — вместо чёткого контура кольца, слышал эхо её смеха и шепота вместо чётких, ясных подсказок тренера с кромки поля. Он играл. Его тело двигалось по инерции, по заученной годами памяти. Но это была не его игра — та, что рождалась из страсти, азарта и яростной радости. Это была мучительная, одинокая борьба с призраком, который сидел на трибуне где-то там, в пестром море чужих лиц, и, он это чувствовал кожей, наблюдала за тем, как купленный ею когда-то игрок отчаянно пытается отработать свои тридцать сребреников. Даже Хартфилия, ничего не смыслящая в баскетболе, чётко и ясно понимала — команда проигрывает. С самого первого свистка что-то пошло не так, какая-то искра погасла. Она сидела на самом верху почти пустых вип трибун, сжав в холодных пальцах помятую программу матча. Её взгляд, привыкший бегло оценивать стоимость картин, качество дорогих тканей и скрытые мотивы людей, теперь бессильно скользил по площадке, где царил незнакомый ей хаос. Но в этом хаосе стремительных перемещений и оглушительного грома она видела лишь одно — его. Он двигался не так, как тогда на залитой солнцем уличной площадке, где каждое его движение было наполнено безудержной радостью и первозданной силой. Сейчас он напоминал загнанного в угол зверя — мышцы напряжены до дрожи, но в каждом движении читалась неуверенность. Его рывки были резкими, но лишенными цели, передачи — запаздывающими на роковую долю секунды. Когда мяч уходил от него в очередной раз, он на мгновение замирал, и по его спине, сгорбленной под невидимым, но невыносимым грузом, она безошибочно читала то самое отчаяние, что холодной змеёй терзало и её саму. Разница в счёте неумолимо росла, цифры на табло становились всё более жестокими. Где-то внизу тренер хрипло кричал, свистели судьи, ревела и ликовала чужая трибуна. Но Люси, отгороженная от всего этого шума собственной виной, слышала только звенящую, оглушительную тишину его поражения. И с каждым потерянным мячом, с каждым его провальным броском в её душе крепла холодная, кристально ясная и оттого ещё более страшная уверенность: это была не просто игра. Это было её рукотворное крушение. Свисток. Возмущённый ропот трибун. И в этот миг она поняла — не может просто сидеть и наблюдать, как всё рушится. Команда ещё даже не успела собраться у лавки для таймаута, а её каблуки уже отчаянно застучали по бетонным ступеням вниз. Она не шла — она спускалась, как неудержимая лавина, не оставляя себе ни малейшей возможности для отступления. Каждый удар каблуков о холодный бетон отдавался в висках чётким, безжалостным ритмом, заглушая оглушительный гул толпы. Её пальто взметнулось за ней бледным, трепещущим шлейфом. Мимо ошарашенных болельщиков, не видя ничего, кроме его сгорбленной, побеждённой спины вдали. Пыль, поднятая её стремительным бегом, медленно оседала на пустых бетонных ступенях. Она не знала, что скажет. Не знала, что сможет сделать. Знала лишь одно — что должна быть там. Сейчас. Тренер команды Нацу что-то взмахнул рукой, и судя по тому, как обе команды начали расходиться к краям площадки — первый тайм окончен и это перерыв, отметила Хартфилия. Она и сама не поняла, как её пальцы вцепились в холодное ограждение, как её тело перевесилось через барьер, нарушая все неписаные правила. Нацу, вытирая лицо мокрым полотенцем, не сразу заметил её, погруженный в собственное отчаяние. — Сколько до конца перерыва? — её голос, чёткий и резкий, прорезал воздух, заставив нескольких ближайших игроков обернуться. — Девушка, не мешайте, — раздражённо бросил тренер, не глядя на неё, изучая записи в планшете. — Сколько?! — повторила Хартфилия, и в её тоне зазвучала та самая сталь, от которой Нацу наконец поднял голову. — Минута и тридцать восемь секунд, — сквозь зубы ответил тренер, решая, что так проще отделаться от навязчивой болельщицы. — Нацу, подойди на секунду, — скомандовала Люси, не отрывая от него взгляда. Он на секунду замер, словно не веря, что это происходит наяву. Но его ноги, будто повинуясь чужой воле, сами понесли его к ограждению, к ней, под недоумевающие и осуждающие взгляды команды и тренера. Он стоял по ту сторону проклятого ограждения — высотой в какой-то жалкий метр, — и та дистанция, которую он сохранял, не подходя ближе. Физически. Но Люси почему-то казалось, что между ними зияет пропасть глубиной в целую жизнь, на дне которой — острые скалы и ржавые штыри их невысказанных слов. Он молчал, упрямо глядя куда-то мимо её плеча, а она тяжело выдохнула и чуть сильнее навалилась на холодный металл. — Нацу... — его имя сорвалось с её губ шёпотом, больше похожим на стон. И тогда её изящная рука со звоном золотых колец протянулась через эту ненужную преграду. Тонкие, но удивительно сильные пальцы обхватили его запястье, властно притягивая ближе. Он не сопротивлялся, сделал несколько шагов скорее по инерции, чем осознанно, но этого хватило. Её плечи тут же обмякли, и она уткнулась лицом в его вспотевшую шею, в колышущуюся жилу. Он замер, её дыхание обжигало кожу. — Я не знаю, что ты чувствуешь. Наверное, тебе обидно и больно было слышать всё то, что произошло в столовой... я... — её тихий шёпот и горячее дыхание обжигали его кожу, смешиваясь с запахом пота и боли. — Девушка, после игры! — рявкнул тренер, делая решительный шаг к ним, его лицо побагровело от раздражения. Но Хартфилия лишь прижала Нацу ещё ближе, обхватив руками его шею, будто боясь, что его вот-вот отнимут. Её взгляд из-за его плеча, устремлённый на тренера, был красноречивее любых слов — холодный, острый, полный немого, но безошибочного предупреждения. В нём читалось столько властной решимости и внутренней силы, что тренер замер на полуслове, лишь раздражённо покачав головой и отступив назад. Внезапно Нацу отстранился. Его руки, сильные и грубые, сняли её пальцы с своей шеи. —Хватит, — его голос прозвучал хрипло, пробиваясь сквозь сжатые зубы. — Твои спектакли я уже видел. Он резко повернулся и направился к команде, не оглядываясь, оставив за собой шлейф ледяного отчуждения. Люси осталась у ограждения, её руки беспомощно повисли в воздухе, а на безупречно белом пальто осталось ощущение жара его кожи и пронзительного холода его взгляда. — Я объясню всё, обещаю, — бросила она ему вслед, и в её голосе зазвучала не привычная надменность, а почти мольба. — Если ты хочешь, чтобы твои вложения... — начал Нацу, в его голосе звенели осколки ледяной ярости, каждый слог был будто высечен из гранита. — Плевать на деньги, — отсекла Хартфилия, её голос внезапно сорвался, потеряв всю привычную гладкость и контроль, обнажив сырую, неприкрытую боль. — Просто... выслушай. Пожалуйста. Это «пожалуйста» повисло в воздухе между ними — хрупкое, непривычное для её уст и оттого прозвучавшее искреннее любой клятвы. Оно заставило его замедлить шаг, хоть он и не обернулся. Его спина, прямая и неприступная, на мгновение выдала едва уловимое напряжение — внезапную борьбу между необходимостью уйти и странным, почти непреодолимым желанием остаться. Он не дал ответа. Не кивнул, не сделал ни единого жеста. Но в его молчании, в этой напряжённой паузе, вдруг появилась трещина — не прощение, нет, ещё нечто далёкое от него, но призрачная, едва рождённая возможность того самого разговора, которого она так отчаянно, так безрассудно добивалась.