Халф-тайм

Она так и не смогла заставить себя отойти от холодного металла ограждения, будто оно было последней нитью, связывающей их миры. Не смогла вернуться на своё место на трибуне, в безопасное отдаление, где можно было бы снова надеть маску равнодушия. Не смогла разжать побелевшие пальцы, впившиеся в злосчастные прутья так, что узоры на коже повторяли их форму. Она просто стояла, вцепившись в барьер, и смотрела. Затаив дыхание, ловя каждый жест. Слышала оглушительный свисток судьи, возвещающий о начале второй четверти, и этот звук отозвался напряжением во всем ее теле. Видела, как под кожей Нацу играют мышцы перед первым стремительным рывком — будто натянутые до предела струны, готовые сорваться в немом крике ярости или отчаяния. Воздух вокруг сгустился, наполнившись свистом входящих мячей, ропотом трибун и гулким биением ее собственного сердца. Каждый его вздох, каждый взмах руки отзывался в ней напряженной внутренней дрожью. Она стала немым свидетелем его битвы, застыв у ограждения как приговоренная, не в силах отвести взгляд от разворачивающейся на паркете драмы. — Это из-за тебя он такой? — голос тренера прозвучал неожиданно спокойно, почти отрешённо. Он стоял в полуметре, скрестив руки на груди, и даже не пытался её прогнать, его внимание было приковано к площадке. — Я дала ему денег, но поступила ужасно, — бросила Хартфилия, не отрывая взгляда от стремительного движения на паркете, от его фигуры, вырывающейся вперёд сквозь заслон соперников. — Деньги... — тренер коротко, беззвучно усмехнулся. — Деньги — это последнее, что его волнует сейчас. Он играет с тобой. Каждый этот бросок — он не в кольцо. Он в тебя. Она сглотнула, чувствуя, как эти слова впиваются в неё острее любого упрёка, оставляя во рту привкус меди. Он наконец повернул к ней голову, и его взгляд был не осуждающим, а бесконечно усталым, видавшим подобное слишком много раз. — Так что решайте свои проблемы где-то в другом месте. А здесь дайте ему сделать то, что он умеет. Или сломаться окончательно. Хартфилия медленно повернула голову в сторону тренера, и в её обычно холодных глазах впервые за этот вечер читалась не уверенность, а почти что отчаянная, беззащитная мольба. — Будет ещё какой-то перерыв? Я должна всё объяснить. Для него эта игра очень важна, и я... — Эта игра важна для всех нас, — тренер перебил её, и его голос прозвучал твёрдо, как удар мяча об паркет. — Сейчас был короткий перерыв. А после первого тайма будет пятнадцать минут. Если к тому времени вы оба ещё не разнеёте этот зал к чёртовой матери, — он многозначительно посмотрел на неё, оценивая степень её решимости, — возможно, у вас получится поговорить. Но не здесь. — А вы... — До конца первого тайма восемь минут. Раздевалка направо, прямо по коридору, вторая дверь, — отрезал мужчина, не глядя на неё. Щелчок. В голове будто повернулся ключ, открывая дверь в решающую битву. Она поняла. Это шанс. Единственный шанс перехватить его по пути, до того как гнев и обида снова возведут между ними непреодолимую стену. Объяснить. Рассказать. Попытаться. Она вцепилась в ограждение ещё крепче, суставы побелели. Её взгляд прилип к площадке, к его стремительной фигуре, выписывающей на паркете яростную исповедь. Она ловила каждое его движение, каждый вздох, будто могла впитать их и сохранить. Ещё немного, — пообещала она себе, чувствуя, как сердце колотится в такт ударам мяча. Совсем немного, и она пойдёт. Обязательно. За несколько минут до конца она наконец смогла разжать закоченевшие пальцы и отпустить холодное железо ограждения. Руки ныли и дрожали от напряжения — видимо, она сама не заметила, с какой силой вцеплялась в него все это время. Последний взгляд на табло: 30:48. Команда Нацу проигрывала с унизительным, почти оскорбительным разрывом. Хартфилия стиснула зубы, и её каблуки гулко застучали по бетонному полу, врезаясь в оглушительный шум зала. Тонкие пальцы с идеальным маникюром лихорадочно выбили номер на экране смартфона, прежде чем она приложила его к уху, пробираясь сквозь толпу к выходу. — У тебя есть максимум десять минут, чтобы приехать сюда и придумать, как развлечь всю баскетбольную команду на время... — она осеклась, на мгновение забыв спортивный термин. — Халф-тайм, большой пятнадцатиминутный перерыв, госпожа Хартфилия, — почтительно поправил водитель. — Ты понял, и это главное. Мне нужно поговорить с одним из них без лишних ушей. — Понял. Заеду за едой. Через десять минут буду у спорткомплекса. Связь прервалась. Люси опустила телефон, её план с пугающей скоростью обретал чёткие, конкретные очертания. Циничный, эффективный, без малейшего намёка на тонкость — накормить их, отвлечь, купить себе эти драгоценные минуты. Она не сомневалась, что водитель справится: гигантские порции еды из самого пафосного ресторана города, доставленные прямиком в раздевалку, станут неотразимым отвлечением для уставших, голодных парней. Она медленно, с ледяным спокойствием двинулась к выходу с трибун, её каблуки отбивали чёткий, безжалостный ритм, будто отсчитывая последние секунды до приговора. В голове уже выстраивались слова, которые она скажет ему. Оправдания? Нет. Объяснения — честные, без прикрас и привычного позёрства. Она больше не могла прятаться за деньгами и грязным пари. Пришло время показать ему ту Люси, что все эти годы скрывалась за облаками вишнёвого дыма и непробиваемой бронёй высокомерия. И пусть он возненавидит её ещё сильнее — но на этот раз это будет правда. Она встретила водителя у служебного входа в спорткомплекс. Вместо ожидаемых многочисленных коробок с изысканной ресторанной едой он держал несколько скромных бумажных пакетов, из которых выглядывали бананы, яблоки и упаковки протеиновых батончиков. — Это что? — цокнула языком Люси, скептически оглядывая покупки. — Мы идём парней кормить или твою бабушку в больничку? Водитель сохранял невозмутимость, его лицо не выражало ни малейших эмоций. — А вы планировали устроить им пир в середине матча? Они спортсмены, госпожа Хартфилия. Не станут набивать желудки тяжёлой пищей перед решающим таймом. Это, — он слегка приподнял пакеты, — оптимальный вариант для быстрого восстановления сил без риска переесть. Она взглянула на часы. До конца перерыва оставалось около десяти минут. Времени на дискуссии и поиск альтернатив действительно не было. — Ладно. Идём. — Она резко развернулась и быстрым, решительным шагом направилась по указанному коридору к раздевалкам, слыша за спиной ровные, неторопливые шаги водителя с его спартанскими пакетами. Она без малейшего признака смущения, с отточенным движением распахнула дверь раздевалки. В нос ударил густой, насыщенный запах пота, разогревающей мази и мужского тела. Десяток парней — основная команда и запасные — уставились на неё с неподдельным интересом и лёгким шоком. Лишь Нацу не оторвал взгляда от потёртого кафеля на полу, сидя на скамейке и словно полностью отгородившись от происходящего, его поза выражала глубочайшее отчуждение. Люси натянула самую любезную, сияющую улыбку, которую только могла изобразить, хотя её пальцы незаметно сжались в кулаки. —Я принесла перекус! — провозгласила она, и её голос прозвучал неестественно бодро в этой спартанской обстановке. Она сделала театральный шаг вперёд, и за ней, как тень, вошёл водитель с неприметными бумажными пакетами. Абсурд ситуации достиг своего пика, когда слова Люси повисли в воздухе, абсолютно оторванные от действительности. Её тонкие пальцы с дорогущим маникюром даже не дёрнулись в сторону бумажных пакетов. Всю "ношу" по-прежнему нес невозмутимый водитель, чёрный костюм которого кричаще контрастировал с жалкой охапкой бананов и батончиков. Она стояла с пустыми руками, ослепительная и бесполезная, как павлин в курятнике, объявляющий о доставке зерна. Грей фыркнул, оглядывая сюрреалистичную сцену, словно сошедшую со страниц глянцевого журнала, заблудившегося в суровой реальности спортивного быта. — Ты принесла? — Фулбастер фыркнул, не в силах скрыть саркастическую усмешку. Его взгляд скользнул с её идеальной укладки на скромные пакеты, и он покачал головой, будто наблюдая за абсурдным перформансом. — Какая разница, — парировала Люси, делая изящный, почти театральный жест рукой, будто представляла не закуски, а эксклюзивную коллекцию на модном показе. — Лучшие фрукты в городе! — продолжала она, с лёгкостью присваивая себе заслуги водителя, будто бумажные пакеты волшебным образом материализовались по мановению её руки. Каждый её жест, каждое слово лишь подчёркивали фарс происходящего. Она не просто пришла не в то место — она играла роль мецената в спектакле, где даже реквизит отказывался признавать её главной ролью. Взгляд скользнул по неподвижной, словно изваяние, фигуре Нацу. — ...и очень полезные для концентрации. Особенно когда она так нужна. Она взяла один из пакетов у водителя — её тонкие пальцы с безупречным маникюром контрастировали с грубой бумагой — и с грацией, совершенно не соответствующей аскетичной обстановке раздевалки, поставила его на лавку рядом с Нацу. Пакет приземлился с нарочито громким, почти вызывающим шуршанием, нарушив тяжёлую тишину, повисшую вокруг него. Драгнил медленно поднял на неё взгляд, и казалось, будто он видит сквозь всю эту тщательно выстроенную мишуру. В его глазах не было прежней ярости — лишь усталое, почти отстранённое понимание, будто он разгадал все карты в её игре. Его взгляд, тяжёлый и методичный, начал свой путь с кончиков её ухоженных пальцев с безупречным маникюром, которые лишь символически касались ручки бумажного пакета. Затем он скользнул по блестящему корпусу её дорогих часов, отсчитывающих время, которое она так безжалостно покупала, по белоснежному пальто, которое выглядело здесь, в этой пропахшей потом раздевалке, как артефакт с другой планеты. На мгновение его взгляд задержался на тонкой золотой цепочке у её шеи — таком же украшении, как и всё её существо в этом месте. И наконец остановился на её лице. Она стояла рядом, но была погружена в оживлённую беседу с кем-то из команды, её лицо сияло театрально-заботливой улыбкой, с лёгкой, наигранной суетливостью, будто она раздавала не скромные фрукты, а царские милости. Парни довольно быстро, с благодарностью и простодушием, решили не отказываться от угощения, создав вокруг неё шумный, почти восторженный полукруг. — После игры поедем праздновать в ресторан! — объявила она так уверенно, словно и помыслить не могла о возможности их поражения, словно сама судьба была её личной прихотью. И в этот момент он, почти неосознанно, движимый порывом, прорвавшимся сквозь ледяную стену отчуждения, коснулся её руки. Нежно, лишь кончиками пальцев, едва ощутимо, но этого лёгкого прикосновения хватило, чтобы она резко обернулась, потеряв на мгновение дар речи и ту самую уверенность, что звучала в её голосе секунду назад. В раздевалке воцарилась гробовая тишина, прервавшая шумное оживление. — Нам нужно поговорить, — тихо, но чётко, так, что слова прозвучали оглушительно в этой тишине, произнёс он. — Сейчас. Без них. — Пойдём, — её голос прозвучал ровно, без единой нотки торжества, хотя внутри всё ликовало и пело. План сработал с пугающей точностью. Она кивнула в сторону выхода, её движения оставались собранными и грациозными, будто они просто выходили из изысканного театрального фойе, а не из пропахшей потом и мазью раздевалки. Проходя мимо удивлённых, затихших игроков, она бросила через плечо с лёгкой небрежностью: — Не стесняйтесь, берите ещё, если хотите. Но её внимание было уже полностью приковано к фигуре Нацу, идущему впереди. Каждый их шаг отдавался в её сердце гулким эхом, отсчитывая последние секунды перед неизбежным. Когда дверь наконец закрылась, отделив их от всего мира, Люси почувствовала, как воздух стал густым и тяжёлым, словно его можно было резать ножом. Она украдкой, исподлобья взглянула на его профиль. Он смотрел прямо перед собой, его лицо было застывшей маской невозмутимости, но в сжатых до белизны кулаках и напряжённой линии плеч она читала всё то бушевавшее напряжение, что копилось все эти долгие дни. Она прислонилась к холодной бетонной стене напротив него, нервно отстукивая каблуком хаотичный, сбивчивый ритм по серому полу. Звук эхом разносился по пустому коридору. — Сначала... сначала это было просто пари. Кейти предложила его для очередной сплетни, и я... — И ты согласилась, потому что Люси Хартфилия не может проиграть, даже не вступив в игру, — холодно перебил он, его голос был ровным и безжизненным. — Пари ты выиграла. Так что тебе ещё нужно? — Тогда... в зале, — её щёки залил густой, багровый румянец, слова давались с трудом, цепляясь друг за друга. — Среди всей этой театральной мишуры моего окружения ты оказался единственной правдой. И ты... Голос сорвался, слова застряли в горле. Она никогда не признавалась в чувствах, уже будучи разочарованием для человека. — Не тяни, Хартфилия. Перерыв не резиновый. — Ты... ты мне нравишься, — выдохнула она, уставившись в потрескавшийся бетон под ногами. — Я думала, это дурацкий спор всего на неделю. Не думала, что за такой короткий срок смогу... полюбить кого-то. Последние слова прозвучали почти шёпотом, сдавленно и хрипло, но в гулкой, звенящей тишине коридора они прозвучали оглушительно громко, словно выстрел. Внутри у Нацу сердце судорожно ёкнуло, подкатив к самому горлу. Но он лишь сильнее сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пока боль не прояснила сознание. Очередная её шутка? Новая, более изощрённая ложь? Но тогда почему её щёки пылают таким живым, алым румянцем? Почему её пальцы так нервно, почти отчаянно теребят край юбки? — И с чего бы мне тебе верить? — его голос прозвучал низко и хрипло, будто пропущенный через тернии накопленной обиды и разочарования. — После всего этого цирка с пари? Он сделал резкий шаг вперёд, сократив и без того маленькое расстояние между ними, заставляя её инстинктивно отшатнуться и сильнее прижаться к холодной стене. — Слова — это дешёвая валюта в твоём мире, Хартфилия. Я в ней не нуждаюсь. — Потому что я приехала сюда, — её голос дрогнул, но взгляд оставался прикованным к его лицу. — Накапала на мозги твоему тренеру, чтобы узнать, когда будет перерыв и где тебя найти. Потому что... — она развела руками, и в этом жесте была непривычная, почти детская беспомощность, — ...потому что стою здесь, как дура. Это, может, ничего и не доказывает, но... — голос её окончательно сорвался, превратившись в шёпот, — ...но мне больше нечем тебе доказать. Она стояла перед ним — без высокомерия, без защитных колкостей, без спасительного облака вишнёвого дыма, но всё ещё с плотно зажатой в пальцах электронкой, как с якорем в бушующем море эмоций. Просто девушка, признающаяся в своих чувствах, зная, что её могут отвергнуть. И в этой хрупкой, неприкрытой уязвимости, в дрожи её рук и влажном блеске глаз было больше искренней правды, чем во всех её прошлых словах и выверенных поступках, вместе взятых. — Я никогда в жизни никого ни о чём не просила, — её голос прозвучал надтреснуто, будто ей физически больно вытаскивать из себя эти слова, рвущие горло. — Но теперь я здесь. И я прошу... прошу тебя поверить мне. Она смотрела на него, не отводя глаз, и в её взгляде не осталось ни капли прежней надменности — только голая, беззащитная надежда, трепещущая в зрачках, как пойманная птица. — Надеюсь, что делаю это не зря, — прошептала она, и в этих словах был слышен страх — животный, первобытный страх окончательной потери, страх, что её первая в жизни искренняя, невыгодная просьба разобьётся о стену его недоверия и уйдёт в никуда. Она стояла перед ним, отбросив все свои защиты — и деньги, и статус, и язвительность, — и в этой обнажённой уязвимости была такая оглушительная сила, против которой оказался бессилен весь его накопленный гнев.