Часть 10

Тишина в коридоре стала густой и тяжёлой, как расплавленный свинец, давя на виски и затрудняя дыхание. Нацу молчал, и каждый затянувшийся миг отзывался в Люси ледяной, нарастающей пустотой, выедающей всё внутри. Она видела, как напряжены его плечи, как до белизны сжаты его кулаки, будно он силой удерживает себя на месте. Она уже почти почувствовала знакомый, горький вкус поражения на губах. И тогда он сделал шаг вперёд. Всего один. Неспешный, почти нерешительный. Но этого хватило, чтобы расстояние между ними исчезло, растворилось в тяжёлом воздухе, наполненном невысказанными словами и болью. — Твои слова... — его голос прозвучал тихо, — ...ничего не стоят. Он посмотрел на её дрогнувшие губы, на влажный, предательский блеск в её глазах, которые смотрели на него без привычного высокомерия, полные отчаянной надежды. — Но это, — его рука медленно поднялась и коснулась её щеки. Шершавые подушечки пальцев осторожно, почти нежно, стёрли предательскую слезу, скатившуюся по коже, — Это уже что-то другое. И прежде чем она успела что-то сказать, прежде чем с её губ смогло вырваться его имя, его губы нашли её. Это не был нежный, вопросительный поцелуй. Это было столкновение — требовательное, полное всей накопленной боли, гнева, невысказанных вопросов и того ненавистного, непреодолимого влечения, которое он так долго и безуспешно пытался отрицать. Желание верить этому внезапному раскаянию, желание снова ощутить ту хрупкую близость, что зародилась между ними до того, как всё рухнуло. Его руки, впившиеся в её плечи, были одновременно и жестоки, и полны отчаянной нежности, будто он пытался одновременно и оттолкнуть, и прижать её навеки. Её ответный поцелуй был не мольбой, а утверждением. Её пальцы, впившиеся в его мокрую майку, не цеплялись в отчаянии, а держали свою добычу, наконец-то пойманную. В её сердце пело ликование: он здесь, несмотря ни на что. И осознание того, что эта победа досталась ей не деньгами или статусом, а чем-то гораздо более хрупким и ценным, наполняло её головокружительной эйфорией. Впервые в жизни она заслужила то, что хотела, и это было в тысячу раз слаще любого подарка судьбы. Этот поцелуй был сметающей все преграды стихией. В нём не осталось места ни для изящных уловок, ни для светской утонченности. Была только обжигающая, первобытная правда, вырвавшаяся на свободу после долгого заточения. Для Люси это был не просто поцелуй — это был акт торжествующего завоевания, сладкий и опьяняющий. Она, всегда получавшая всё с легкостью, впервые познала упоение от трудной, выстраданной победы. Её ответ был таким же яростным и требовательным — в нём звучал триумф девушки, достигшей цели, которая оказалась драгоценнее всех её прежних приобретений. А для Нацу... это была буря, смешавшая гнев, боль и то самое влечение, которое он тщетно пытался задавить. Его поцелуй был и обвинением, и капитуляцией — судорожной попыткой либо изгнать её из своей крови, либо принять яд как исцеление. Их дыхание сплелось в едином порыве, два сильных, упрямых характера столкнулись в поединке, где уже не было победителей и побежденных — только щемящая, неистовая реальность, наконец прорвавшая плотину всех условностей и обманов. Когда они наконец оторвались друг от друга, воздух вырвался из легких, спёртый и раскалённый. Нацу, тяжело дыша, уткнулся лбом в тёплое основание её шеи, как будто ища опоры. — Ты... — он выдохнул, в его срывающемся голосе всё ещё бушевала внутренняя борьба, — ...очень сложно устроена, Хартфилия. — А ты, — её голос дрожал от нахлынувших чувств, но в нём уже пробивалась знакомая дерзость, — очень прямолинеен, Драгнил. До тошноты. Уголок его губ дрогнул в едва уловимом, но безошибочном подобии улыбки. Словно солнце, ненадолго проглянувшее сквозь грозовые тучи. — Игра ещё не закончена. Мне нужно возвращаться. — Я знаю. — После... — он не договорил, оставив фразу повисшей в напряжённом воздухе между ними. — После, — твёрдо подтвердила она, и в этом одном слове был весь её характер – решительный, безоговорочный и полный непоколебимой уверенности. Они так и стояли у холодной бетонной стены, застывшие в немом диалоге, где каждый вздох, каждый взгляд говорил громче слов. Её пальцы, с безупречным маникюром, всё ещё впивались в пропитанную потом ткань его майки, будто боялись, что он растворится, стоит ей отпустить. А его мощные предплечья, упёртые в стену по бокам от её головы, создавали тесное пространство, которое было одновременно и ловушкой, и единственным убежищем в целом мире. Воздух между ними всё ещё вибрировал от недавней бури, но теперь в нём появилась новая нота — хрупкое, едва рождённое понимание. Она чувствовала, как бьётся его сердце — частый, глухой ритм, смешивающийся с её собственным. В этой тесноте, в этом молчании, не нужны были ни объяснения, ни оправдания. Было только это — два человека, нашедшие друг в друге и боль, и неожиданное утешение. — Юность, я понимаю, — раздался вальяжный, слегка насмешливый голос тренера из дальнего конца коридора. — Но до конца перерыва две минуты. Нацу, команда ждёт. Драгнил медленно, почти нехотя отстранился, размыкая то тесное пространство, что он создал вокруг них. Его дыхание всё ещё было сбившимся, а взгляд — тёмным, бурлящим от невысказанных эмоций. Он не сводил глаз с Люси, будто пытаясь запечатлеть её образ — растрёпанную причёску, распухшие от поцелуя губы, отсутствие всякой привычной защиты в глазах, в которых всё ещё плескалась буря. — После игры. Он резко развернулся и зашагал прочь, его плечи были напряжены, а поступь — тяжёлой и решительной. Он не оглядывался, оставив её одну в полумраке коридора, прислонившейся к холодной стене, с трясущимися от пережитого накала коленями и губами, что всё ещё помнили жар его прикосновения, его гнев, его боль и ту самую правду, что наконец вырвалась наружу. Воздух вокруг, казалось, всё ещё был тёплым от их поцелуя, а в ушах стоял гул — смесь отзвучавших шагов и звенящей тишины, что теперь окружала её. — На выход, мы должны порвать их во втором тайме! — Люси слышала слова Нацу команде отдалённо, словно через толщу воды, но каждый слог отдавался в её груди чётким эхом. Его голос был теперь другим — твёрдым, собранным, снова полным того самого огня, что она видела на уличной площадке. Краем глаза она заметила весёлую, почти буйную толпу парней, чуть ли не кубарем выкатившихся из раздевалки. Грей что-то кричал, размахивая протеиновым батончиком, как победным стягом, а Эльфман с блаженным, довольным видом жевал яблоко, будто это был самый изысканный десерт. Они уже не выглядели разбитыми и подавленными. Они были заряжены, готовые к бою, и эта перемена витала в воздухе, как электрический разряд. И когда Нацу прошёл мимо, направляясь к площадке, он на секунду — короткую, но бесконечно долгую — встретился с её взглядом. И в его глазах она увидела не прощение — нет, до этого было ещё далеко. Но она увидела договор. Молчаливое, но неоспоримое соглашение. Огонь, который горел теперь не только для баскетбола, но и для их неоконченного разговора, того, что ждал их после финального свистка. В кармане пальто настойчиво завибрировал телефон, заставив её вздрогнуть. Хартфилия ухватилась за гаджет дрожащими, всё ещё не пришедшими в себя пальцами. Кейти. Имя всплыло на экране, и в груди что-то едко сжалось. Из-за этой стервы, её жажды зрелищ, ей пришлось унижаться, отбросить всю свою гордость и выпрашивать у Нацу возможность объясниться. Всё могло быть куда проще. — Чего тебе? — её голос прозвучал резко, без приветствий, обрывая все условности. — Мы с Кейти смотрим трансляцию, — на удивление из трубки послышался развесёлый, почти праздничный голос Джени. — Кажется, твой... спортсмен совсем не окупается, — а вот и насмешливый перезвон голоса виновницы торжества, Кейти, прозвучал сладко и ядовито. Люси сжала телефон так, что стекло затрещало под её пальцами. Она сделала несколько шагов в сторону трибун и её взгляд упал на огромное табло, где счёт по-прежнему был не в их пользу, цифры казались осуждающими и неумолимыми. — Всё в порядке. У него ещё есть время, — произнесла она с такой уверенностью, что на том конце провода на секунду воцарилась оглушительная тишина. — Ты, кстати, где? Шумно. Только не говори, что ты на матче. Люси медленно провела языком по ещё чувствительным, слегка распухшим губам, глядя на уходящую к площадке команду. Её взгляд прилип к широкой спине Нацу, несущейся впереди всех. — Я именно там, где и должна быть. Она положила трубку, одним движением заглушив начинающийся на том конце возмущённый визг. Впервые за долгое время её пальцы не потянулись к электронке в поисках спасения в сладком дыме. Вместо этого она расправила плечи, отбросил назад прядь волос и твёрдым шагом направилась к трибуне. У неё был свой долг — смотреть, как её баскетболист совершает невозможное. Вернувшись, Люси смахнула невидимую пылинку с сиденья и опустилась на него с привычной, отточенной грацией, хотя её пальцы, спрятанные в складках пальто, всё ещё чуть заметно дрожали. Воздух вокруг, казалось, вибрировал от недавней бури чувств. Рядом бесшумно возник водитель, его тень упала на неё. Он протянул ей стеклянную бутылку с водой, капли конденсата стекали по гладкой поверхности. — Возможно, вам пригодится, госпожа Хартфилия. Она кивнула, принимая сосуд, и сделала маленький глоток. Холодная жидкость обожгла горло, но помогла немного прийти в себя. Её взгляд был прикован к площадке, где команды занимали свои позиции. Второй тайм должен был вот-вот начаться. — Забронируйте приватный зал, — её голос прозвучал ровно, но в нём слышалась стальная, не допускающая возражений уверенность. — И подготовьте три машины по окончании матча. — Госпожа Хартфилия, может, стоит подождать... — начал он осторожно, бросая взгляд на табло, где цифры всё ещё кричали о почти безнадёжном отставании. — Нет, — она резко обернулась к нему, и в её глазах горел странный, почти фанатичный огонь. — Если я сейчас усомнюсь, это будет последним предательством. Счёт — это просто цифры. А вот это... — её взгляд скользнул по площадке, где Нацу с низким рыком вырывался из плотного окружения соперников, его тело было сгустком чистой, неукротимой воли, — ...это уже статистика. Самая выгодная инвестиция за последнее время. А второй тайм и впрямь начался с ураганного темпа, заданного Нацу. Казалось, вся накопленная за матч ярость, боль и смятение теперь преобразовались в сфокусированную, холодную энергию, выжигающую всё на своём пути. Он не просто играл — он дирижировал хаосом, его низкий рык, похожий на рёв разъярённого зверя, был слышен через весь оглушительный гул зала, заставляя партнеров мгновенно реагировать, а соперников — нервно озираться и совершать ошибки. Люси, не отрываясь, следила за его стремительными, почти призрачными перемещениями по паркету. Вот он, словно тень, проскользнул между двумя массивными защитниками, получил пас на бегу и, едва коснувшись пола, не целясь, отправил мяч в корзину из-за трёхочковой линии. Свист сетки. Три очка. Разница в счёте, ещё недавно казавшаяся непреодолимой, начала таять, как весенний снег под внезапным солнцем. — Он же на них один против пятерых играет, — не удержался водитель, нарушив свой обычный нейтралитет, его голос прозвучал с неподдельным изумлением. — Не один, — поправила Люси, и в её голосе впервые зазвучала странная смесь гордости, острой и сладкой, щемящей нежностью. — Он ведёт их. Смотри. И правда, его яростная энергия стала заразительной, как пожар в сухой траве. Грей, обычно сдержанный и методичный, теперь огрызался на каждом подборе, его лицо искажалось гримасой. Эльфман, мощный и неповоротливый, двигался с неожиданной ловкостью, расчищая Нацу путь под кольцом. Они были уже не разрозненной группой талантливых игроков, а единым, дышащим в унисон механизмом, где Нацу был и бешено бьющимся сердцем, и неумолимым мотором, тянущим их всех за собой. К концу третьей четверти на табло горели цифры 68:60. Они все еще проигрывали, но в воздухе витало электрическое напряжение, а зал гудел низким, нарастающим гудением, словно пробуждающийся великан — все чувствовали приближение чуда. А Люси сидела с идеально прямой спиной, но её холодная, отполированная маска окончательно растаяла, уступив место открытому, живому, почти детскому волнению. Её пальцы впились в край сиденья, губы были приоткрыты, а взгляд следил за каждым движением на площадке. Она больше не была просто зрителем, снисходительно наблюдающим со стороны. Она была частью этой бури, этой яростной, отчаянной и прекрасной борьбы, и её сердце билось в унисон с рёвом трибун и свистом мяча. Команды начали расходиться к своим скамейкам — короткий перерыв перед решающей четвертью. Хартфилия резко подскочила с места, её тело двинулось вперёд само собой, а голос, срываясь от нахлынувших эмоций, прозвучал громче и пронзительнее, чем она планировала: — Я в тебя верю! Её крик эхом прокатился по затихающему залу, нарушив на мгновение общую напряжённую тишину. Нацу, уже направлявшийся к скамейке, на мгновение замер и резко поднял голову. Его взгляд встретился с её полным абсолютной уверенности взглядом через всё расстояние, разделявшее трибуны и паркет. Не было улыбки, но был короткий, едва заметный кивок. В этот момент водитель мягко, но настойчиво придержал её за плечо, его рука была твёрдой и безошибочно останавливающей. — Госпожа Хартфилия, — голос был тихим, предназначенным только для её ушей. — Сдержаннее. Здесь пресса, вашему отцу не нужна очередная заметка в колонке светской хроники о вашем... поведении. Она медленно, почти механически опустилась на сиденье, осознавая, что на несколько секунд выпала из своей роли. Но стыда, ожидаемого и привычного, не было. Было лишь странное чувство правоты, как будто она наконец-то сделала что-то по-настоящему верное. Она поймала на себе взгляд тренера — тот смотрел на неё с новым, оценивающим интересом, без прежнего раздражения. А потом её взгляд снова нашёл Нацу. Он уже слушал указания, склонив голову, но его плечи были расправлены, а кулаки сжаты с новой, животрепещущей силой. Она медленно выдохнула, снова собирая вокруг себя привычную маску невозмутимости, словно накидывая невидимый плащ, но внутри всё пело от ликования. Водитель убрал руку, удовлетворённый её внешним спокойствием. На площадке началась заключительная четверть. Игра сразу же пошла на обострение, накал достиг точки кипения. Соперники, почувствовав реальную угрозу, стали играть жёстче, грубее, переходя порой на грань фола. Один из массивных защитников намеренно пошёл на жёсткое столкновение с Нацу, пытаясь вывести его из равновесия и сбить набранный темп. Хартфилия замерла, впиваясь ногтями в дорогой бархат сиденья, её тело напряглось в едином порыве. Но он, получив удар, лишь оттолкнулся, сделал чёткий шаг назад и с холодной, сфокусированной яростью в глазах отправил мяч в корзину. Свисток судьи зафиксировал фол. Он подошёл к линии штрафного, и зал затих, затаив дыхание. Мяч, описав идеальную, немую дугу, бесшумно провалился в сетку. Люси не сдержала короткого, счастливого вздоха, вырвавшегося вопреки всем условностям. Её взгляд встретился с взглядом Нацу через всю площадку. Всего на секунду. Но в этом мгновении было всё: немой вызов, кипящая ярость, нерушимое обещание и что-то новое, едва уловимое, но уже необратимое — признание. Не важно, игра продолжалась. Шли последние секунды второго тайма. Мяч, пущенный Нацу с сиреной в последнюю секунду, описал высокую, кинематографическую дугу, всем своим существом обещая невозможную, выстраданную победу. Весь зал замер, тысячи глаз провожали оранжевую сферу. Люси вскочила, её глотка сжалась, не пропуская воздух. Но мяч с глухим, предательски гулким стуком ударился о заднюю дужку кольца, безжалостно отскочил в сторону — и финальная сирена оглушила зал, безвозвратно зафиксировав поражение. Тишина, наступившая после, была тяжелее любого грома. Нацу застыл на площадке, сгорбившись, уставившись в потёртый паркет у своих ног. Его плечи тяжело вздымались в такт сбившемуся, хрипящему дыханию. Вся его ярость, вся его стальная концентрация — всё оказалось напрасным в этот решающий миг. Её тщательно выстроенный план рухнул в одно мгновение. Ресторан, лимузины, запланированный праздник — всё это стало вдруг нелепым, пустым и ненужным. Она смотрела на его сгорбленную спину, на этот символ краха, и её собственное сердце сжималось от острой, чужой, но теперь такой знакомой боли. Победа была так близка, её можно было почти пощупать. И так безжалостно недостижима. Он проиграл. — Ничего не отменяй и ждите у выхода. Я схожу за командой, — она вновь подскочила с места, срываясь с трибуны, её движение было резким, почти инстинктивным. — Госпожа Хартфилия! Там ограждение! — попытался остановить её водитель, сделав шаг вперёд, но было поздно. — Плевать, — отрезала она, уже мчась по бетонным ступеням вниз, её каблуки отбивали нервный, безжалостный ритм, эхом разносившийся по заполняющимися людьми проходам. — Вы же не собираетесь... — его голос, полный ужаса и предчувствия, донёсся до неё уже издалека, теряясь в шуме её собственного дыхания и ударов сердца. — Перелезть! Именно! — бросила она через плечо, не сбавляя шага, её белое пальто взметнулось за ней, как знамя, оставляя позади все условности и правила. Подбежав к знакомому ограждению, она на мгновение замерла, оценивая высоту холодным, расчётливым взглядом. Затем, резко подхватив подол дорогого пальто, с неприличной для её утончённого образа, почти уличной ловкостью перекинула ногу на каблуке через металлическую перекладину. Второй решительный рывок — короткий взлёт, шелест шёлка, — и она была по ту сторону, её каблуки глухо стукнулись о упругий паркет. Волосы растрепались, выбиваясь из идеальной укладки, на белоснежном пальто осталась заметная полоса пыли и грязи, но она не обращала на это ни малейшего внимания. Она шла через пустеющую площадку, целенаправленно и прямо, к группе подавленных, застывших игроков, не сводя горящего взгляда с одной-единственной, сгорбленной фигуры в центре этого всеобщего поражения.