Арка XIX. Глава 127. Прощай, милая Гертруда

Июль, 1997 год

Гнездо Бабенбергов

Гертруда вошла в зал, когда бабушка Агнесса стояла у открытого окна и смотрела на бескрайние горные просторы. Ветер завывал за окнами зала. — Когда в лесу запоет соловей, и природа оживет в полную силу... Дитя Магии, отмеченный самой Смертью, рожденный на исходе месяца... Принесет гибель всему роду Пророков, держа в руке Жезл Судьбы... И закончится на этом долгая эпоха Пророков и засияет род поцелованных Смертью... Агнесса вздохнула. — Бабушка... — прошептала Гертруда. В ее голосе дрожала невыносимая боль утраты. — Моя дочь… — Я думаю, мы ошиблись, — произнесла Агнесса холодно, не откликаясь на страдание внучки. — Эта строчка — “рожденный на исходе месяца” — не относилась к ребенку Иоланты Певерелл. Нет… Это было про них, — в голосе зазвенела сталь ярости. — Про них. — Бабушка…! — в голосе Гертруды слышалась мольба. — Ты меня слышишь?! Моя дочь… она умерла! Ее больше нет! Как ты можешь го… — И все же, — продолжала Агнесса, — пророчество было о них. Но зачем им было…?! — ее когти вырвались наружу, готовые разорвать виновников на клочья, но гнев быстро ослаб под тяжестью лет, полных холодного терпения. — Мои племянницы были глупы. Старейшины — еще глупее. Кто в те годы стал бы слушать меня? Мне было всего семьдесят с лишним… А они считали, что знают лучше. Какая жалость. Где они теперь? Гертруда вытерла слезы, и, взяв себя в руки, тихо ответила: — Вы знаете силу пророчеств. Как только мы на него отозвались, оно пробудилось, и теперь его не остановить. Бабенберги исчезнут, а Певереллы будут процветать. Это судьба. — Как Пророк, я знаю цену пророчествам, — холодно бросила Агнесса. — Но это не значит, что судьба не в наших руках. — Но ведь мы сами привели его в действие… — Это была не я, а мои глупые племянницы и самодовольные старейшины! — Тогда нам остается лишь смириться, — опустила голову Гертруда. Сердце Агнессы кипело ненавистью и жаждой мщения. Сердце Гертруды… уже не жило. Ей казалось, что кто-то вырвал его безжалостной рукой, и в груди осталась пустота. Там, где когда-то была ее Сивилла — ее милая, светлая дочь, — теперь зияла черная пропасть. По залу разнесся громкий, режущий слух смех Агнессы — холодный, как стылый северный ветер. Гертруда почувствовала, как бабушка стремительно приблизилась и нависла над ней, шепча прямо в лицо: — Хочешь сказать, что мы должны просто сидеть и ждать, пока Певереллы сотрут нас в пыль? Гертруда сглотнула, но ком в горле так и остался. Даже с пустым сердцем страх все еще держал ее за горло. — Это наша судьба… мы должны ее принять. Долгое, ледяное молчание. От ее ледяного взгляда Гертруда задрожала всем телом, ее охватила дрожь. Но она не сдвинулась с места, не подняла головы. — Глупышка, — мягко, почти ласково сказала бабушка, проводя когтистыми пальцами по ее светлым волосам. — Хорошо, что никто не слышал этих слов. Ты бы подорвала веру наших людей. Мало кто знает истинное пророчество. В той версии, что я открыла для наших магов — погибают именно Певереллы. А мы возвращаем себе былую силу. Пусть так и останется. — Да… — поспешно согласилась Гертруда, чувствуя, как нежные некогда прикосновения бабушки обернулись хваткой чудовища. Казалось, когти могут в любой миг разорвать ее на части и бросить в пасти чудовищ, что обитали в мрачных глубинах их подземелий. Агнесса усмехнулась: — Ты ведь понимаешь, зачем я это делаю? — она обняла окаменевшее тело внучки, ласково поглаживая по спине. — Все ради нас. Ради тебя. Ради семьи. Пророчество было сказано семь веков назад. Оно больше не обладает надо мной никакой власти. Теперь я вершу свою судьбу. Агнесса опустила руку на грудь внучки, ощущая, как то бьется под ее ладонями и нежно сжала ткань на груди. Ее взгляд затуманился, будто перед ней ожили замки Бабенбергов. Над небом вновь парили гарпии ее рода — свободные, неистовые, как в былые времена. И в тот же миг длинные когти Агнессы вонзились в сердце Гертруды. Из горла Гертруды вырвались беспомощные хрипы. Дыхание, как и жизнь покидали ее тело, сжигая ее тело и ломая кости. Гертруда крепко сжала плечи родной бабушки, пытаясь оттолкнуть, чтобы взглянуть в ее глаза. В эти равнодушные, холодные, одержимые, страшные глаза. — Ба… Последний вздох — и тело обмякло. Агнесса смотрела на ее широко раскрытые от ужаса, недоверия и боли глаза, а затем медленно вытащила когти. Кровь, родная кровь, струилась по ее руке, покидая тело Гертруды и унося с собой жизнь, которую она сама же и сотворила. Закрыв глаза, она прижала бездыханную Гертруду к себе и поцеловала в лоб. — Прощай, милая. Надеюсь в том мире ты увидишь, как солнце снова воссияет над Бабенбергами. Агнесса медленно опустила тело внучки на стол. Достала острый кинжал. — Твое сердце… будет самым вкусным, — приговаривала Агнесса, медленно разрезая тело Гертруды. — Но сперва надо снять с тебя эти одежды. Более они тебе не понадобятся. Я съем твою плоть и кровь — но не трону твою душу. Даже если нам придется страдать в посмертии. Это будет моим последним тебе подарком. Твоя душа, милая, так чиста и прекрасна. Моя любимая Гертруда. Агнесса наклонилась и легко коснулась губ своей внучки, из которых больше никогда не выйдет вздох жизни. В ее теле больше нет жизни. — Я не трону твою душу, милая. Это мой подарок и последний мой тебе урок. Агнесса закрыла веки Гертруды. Она застыла с окровавленным кинжалом в руке. Время шло. Подернутые печалью глаза старейшей гарпии ожили. В них загорелся безумный огонь, требующий мести. — Я была одна, — ее голос сорвался на шепот. — Совсем одна. Один за другим они падали… каждый, кто был мне дорог, погибал под их ударами. От силы, что не должна существовать. Мы потеряли все. Мир обернулся против нас. Наши сородичи пали один за другим. И жалкие остатки великой нации… — Агнесса заскрипела зубами, — …спрятались в тьме, туда, куда не доходит ни солнечный, ни лунный свет. Только вечная Ночь. И ничего больше. Агнесса подняла над лицом окровавленный кинжал, и кровь Гертруды на ней блеснула под вспыхнувшими факелами. — Ты не видела смысла в моей мести, — голос Агнессы звучал глухо, она посмотрела на бледное лицо внучки и нахмурилась. — Ты не понимала. Я оберегала вас, как могла. Потому вы и не знаете истинной жестокости этого мира. Певереллы, эти исчадия ада, вырезали мою семью до последнего. Они сожгли нашу историю, стерли наше имя из памяти магов. Я потеряла своих детей, братьев, сестер, родителей — всех. Они убили сотни гарпий нашего рода, великих воительниц, хранительниц древних знаний. Она сжала кулаки, и когти царапнули каменный стол, выжигая искры. Искры коснулись платья Гертруды и вспыхнули. — Дети Смерти — опасны. Они аномалия. Такая сила не должна ходить по земле живых. И я искореню ее. И мои дети вновь смогут заснуть без кошмаров. Она подняла глаза. — Том Реддл и Гарри Поттер — опаснее всех. Они — последние. Они иные. Смерть сама встанет на их защиту и даст им особую силу. В этой войне нет справедливости. Никогда не было. И я не позволю им взять то, что принадлежит мне: силу Певереллов. Силу самой Смерти. *** Разукрашенный каменный зал собрал за одним столом десятки старейшин рода — хотя, по правде, именно она сделала их теми, кем они стали. По правую руку — ее единственный сын, обладавший лишь крупицей той магии, которой сияла любимая Гертруда. По левую — дочь, худая, с лицом умирающей от чахотки старухи. Сила ее была ничтожна; она даже не могла принять облик гарпии. Агнесса не позволила ей иметь детей — зачем миру такие птенцы? Зато третья и пятая дочери были рождены сильными, красивыми, талантливыми. Они слишком часто улыбались, угодливо, фальшиво… и Агнессе хотелось разорвать эти улыбки. Но дети, рожденные от них были сильны. Это было не собрание старейшин. Это было — семейное пиршество. Здесь сидели ее дети, внуки, правнуки… все потомки, кровь от ее крови. Двери зала распахнулись, и внутрь шагнули сотни рыцарей в золотых доспехах. — Что скажете о моей армии? — голос Агнессы эхом разнесся по каменному залу, освещенную тусклым синим огнем. — Разве она не совершенна? Это творение самого Мерлина. Непробиваемая броня. Ни меч. Ни магия. Ничто… Моя армия утопит в крови и светлый, и темный мир. И тогда небо разверзнется, и начнется эпоха Ночи. Эпоха вечной Ночи. Бабенберги зааплодировали, и хотя страх коснулся их сердец… он был смешан с восторгом. Это была сила их рода! — У этих рыцарей нет души, — губы Агнессы изогнулись в улыбке. — Пламя души Певереллов не коснется их. Оно не разрушит мою армию. Ее голос стал почти ласковым: — Я еще не проверяла их в деле. Но сегодня вы мне поможете. Говорят, новый меч нужно закалить собственной кровью, прежде чем он увидит настоящую битву. — Что вы такое говорите, матушка? — задрожал голос единственного сына. — Ты не понял, милый? — костлявая рука Агнессы легла на его ладонь, крепко удерживая на месте. — Я хочу, чтобы они познали кровь. Смерть. Я не могу выпустить их на битву. Рыцари выстроились за спинами каждого Бабенберга. Их глаза были пусты. И только голос Агнессы Бабенберг доходил до их бездушных тел. — Чью кровь они познают? — спросила старшая дочь. — Мою. В тот же миг рыцари подняли копья и мечи. Крик разорвал зал. Кровь брызнула на уставленный яствами стол. Головы дочерей одна за другой падали на праздничный стол. — Любовь — это слабость. Агнесса подняла бокал, наполненный кровью любимой души и залпом выпила ее; под громкие крики раздирающих на части старейшин. — Мама! — Матушка! — Бабушка! — Моя королева! Громкий стук ее сердца заглушал крики и зов детей, пока вокруг не зазвенела тишина. И только капли крови, стекающие с оружий ее безжизненных рыцарей, звенели в погребальном зале, словно его омывали капли неистового дождя. — Да будет Ночь властвовать над миром, — возгласила Агнесса. Никто ей не ответил.