I. Глава 9.5 Гроб из голубого льда

Утром Тан Лицы, прихрамывая, вернулся к костру — так же бесшумно, как и уходил. Чжун Чуньцзы медленно встала, и Чи Юнь тут же открыл глаза: он не слышал шагов Тан Лицы, но проснулся от шуршания платья Чуньцзы. — Вы обыскивали коридоры всю ночь? — робко спросила девушка у Тан Лицы. — Вам удалось его найти? На лбу и щеках Тан Лицы больше не было пятен запекшейся крови и копоти, а многочисленные раны были аккуратно перевязаны. Обгорелые и окровавленные лохмотья заменила принесенная Чи Юнем одежда. Очевидно, прошлой ночью Тан Лицы не только методично осматривал комнаты и ловушки салона Фэнлю, но и нашел время обработать раны. Он явно не ожидал после возвращения столкнуться с Чуньцзы. — Не всю ночь… — начал он. Но не успел он договорить, как Чуньцзы бросилась к нему в объятия. Даже застигнутый врасплох, Тан Лицы успел бы свернуть шею любому, самому быстрому врагу. Однако сейчас к нему прижималась драгоценная невинная ученица Сюэ Сяньцзы, которая еще никому не причинила зла. Рука у него дернулась, но он подавил инстинктивное желание убить девушку. В то же мгновение спину Тан Лицы прошила острая боль, и он отшвырнул Чуньцзы. Вместо того чтобы поморщиться, он только непонятно улыбнулся: — Вот как… От толчка Чуньцзы отлетела на десять шагов и больно ударилась о землю, но осталась целой и невредимой. С трудом поднявшись на ноги и заливаясь слезами, девушка напоследок горестно посмотрела на Тан Лицы и в страхе бросилась бежать. — Злобная ведьма! — яростно воскликнул вскочивший на ноги Чи Юнь. — Она рехнулась! Молодой хозяин, вы целы?.. Когда серебряная игла вонзилась в жизненно важную точку на спине Тан Лицы, его внутренняя энергия ци вышла из-под контроля, грозя разорвать хозяина на части. Зарычав, Тан Лицы выставил перед собой обе ладони и направил всю свою внутреннюю ци в удар по земляной стене. Чи Юнь быстро ушел в сторону, Шэнь Ланхунь мгновенно открыл глаза: на его лице отразилось изумление. Взрыв сотряс стены; земля разверзлась; пыль и осколки камней закружились в бешеном смерче, больно хлеща людей по незащищенной коже. Сквозь образовавшийся в стене пролом в мрачный, озаренный пламенем чертог хлынул солнечный свет. Вместе с яркими лучами солнца подул свежий ветер. У Тан Лицы подкосились ноги, и он шатнулся вперед, но Чи Юнь и Шэнь Ланхунь вовремя подхватили его под руки. Сквозь пролом в глиняной толще стены им открылась странная, но прекрасная картина. Перед путниками расстилался белоснежный песок, испещренный темно-красными лозами ползучих растений, похожими на прожилки крови. Красные лозы были усыпаны белыми цветами, которые до такой степени сливались с песком, что их почти нельзя было от него отличить. Кто знает, возможно, для вселенной и не существовало разницы между цветами и грубым песком, между так называемой красотой и уродством, целомудрием и пороком? Возможно, эта разница была обусловлена лишь предрассудками, простой игрой воображения? — А вот и выход… — удивленно пробормотал Чи Юнь. Разбойник на время забыл о неожиданном нападении Чуньцзы и перестал ломать голову, зачем она вонзила в спину Тан Лицы серебряную иглу. Диковинные белоснежные просторы слепили путникам глаза. — Долина Бодхи… Тан Лицы вдруг с неожиданной силой вырвался из рук друзей. Он неотрывно смотрел на могильный камень, возвышающийся на белоснежном песке среди багровых лоз. Чи Юнь и Шэнь Ланхунь, не ожидавшие, что в таком обессиленном состоянии Тан Лицы сможет пошевелиться, поневоле его отпустили. Быстрым спотыкающимся шагом Тан Лицы захромал к камню, оставляя на белом песке цепочку кровавых следов, которые прежде, в полумраке подземелья, были не заметны. Надпись на могильном камне гласила: «Здесь покоится предок Ляо Вэньци». Тан Лицы упал перед могилой на колени. Обычно на его губах всегда играла легкая улыбка, а по глазам ничего нельзя было прочесть, но теперь эти темные глаза наполнились глубоким разочарованием. Молодой лисий демон почти никогда не показывал своих чувств, но разочарование от разбитой мечты было таким искренним и неприкрытым — нагим и простодушным горем ребенка, который еще не умеет ничего скрывать. В эту минуту, несмотря на весь свой ум, стратегическое мышление, богатство, славу и безжалостность к врагам, Тан Лицы и был обыкновенным, доведенным до слез несчастным ребенком. Чи Юнь тихо подошел и положил руку ему на плечо: — Молодой хозяин… — Да? — Тан Лицы поднял голову, изобразив улыбку. Его тихий и спокойный голос звучал как обычно, словно это не он только что едва не рыдал перед могилой на коленях, и Чи Юню просто померещилось его горе. Чи Юнь смотрел на эту улыбку с немым изумлением. Подошедший Шэнь Ланхунь молча стоял рядом. Тан Лицы медленно поднялся. Кровь, пропитавшая ночью одеяние, в которое он переоделся, уже подсохла на утреннем солнце и раскрасила серую ткань ржавыми разводами. По краям этих разводов медленно проступала свежая кровь — казалось, что на одежде Тан Лицы расцветают диковинные хищные цветы. Он огляделся. На белоснежном песке долины темнело множество могил. Тан Лицы двинулся к следующей и, не оборачиваясь, спросил Чи Юня: — Тебе раньше доводилось… кого-нибудь терять? Разбойник долго подыскивал слова и наконец с трудом проговорил: — Нет. Тан Лицы, шатаясь, шел вперед, и на его спине, где осталась ранка от серебряной иглы, алым цветком расцветало кровавое пятно. — Странно… но в тот день, когда он умер, я ничего не почувствовал. Даже после того, как вырезал его сердце. Я не мог горевать… просто полностью отключился от происходящего, не в силах понять, что такое смерть. Шэнь Ланхунь молча смотрел вслед Тан Лицы, мысленно возвращаясь в тот день, когда его жену бросили в Желтую реку. Парализованный ударом по акупунктурным точкам, он мог лишь беспомощно наблюдать, как волны смыкаются над ее головой. Это было мучительнее десятка смертей. И самое ужасное, что после всего этого он так и не умер. — Сначала я вообще не почувствовал его смерти, — продолжал Тан Лицы. — Жизнь шла своим чередом, только рядом стало на одного человека меньше. Когда я еще жил в башне Чжоу Ди, я понял, что его больше нет, только когда мне что-то понадобилось, а спросить было не у кого. Иногда я смотрел на его цветы, и у меня мелькала мысль, что он уже не увидит, как они расцветут. Иногда… развязывая его узлы, думал, что он уже никогда не завяжет их обратно. А потом я начал жалеть… не о том, что уговорил его выучить Ваншэн Пу и применить технику Хуань Гун, а о том, что мы до последнего… так и не поговорили всерьез. Я должен был сказать ему одну простую, но важную вещь. Я знал, что он ждет от меня этих слов и хочет понять, о чем я думаю, но… так ничего и не сказал. Я искренне хотел его спасти, но не рассказывал ему об этом… — пробормотал Тан Лицы. — С тех пор день за днем, год за годом… я думал о том, что ему не сказал и что для него не сделал, и спрашивал себя — почему я не вспомнил об этом вовремя? Однако это были пустые фантазии: он все равно теперь ни о чем не узнает и никогда не вернется. Сердце Чи Юня как-то странно заныло. Он и сам не понимал, отчего, однако слова Тан Лицы отозвались где-то глубоко внутри, и от этого у него перехватило в горле, и захотелось заплакать. — Два года спустя я наконец-то понял… что такое смерть, — тихо продолжал Тан Лицы. — Он ушел, и все его следы развеялись как дым. Его одежда, записки, завязанные им узлы — все, что после него осталось — стало мертвым. — Он перешел на шепот: — Но… разве такой человек, как Фан Чжоу, мог бесследно исчезнуть? Он даже не успел исполнить задуманное — у нас было столько планов, такие прекрасные мечты… Я обещал ему, что никогда не предам друга, что помогу А-Яню исправиться и стать хорошим человеком. Но так и не исполнил… ни одного обещания. Каждый шаг Тан Лицы пятнал белоснежный песок кровью, но он упорно шел ко второй могиле, глухим голосом продолжая свой рассказ: — Когда он умирал, мы оба молчали. Я ничего не говорил, и он тоже. Не знаю, может быть, он винил меня в случившемся … Или просто жалел как обычно, поэтому ничего не сказал, хотя ему было очень горько… У него сорвался голос, и он остановился. Чи Юнь впервые заметил слезы, блестевшие у него в глазах. — Я… — прошептал Тан Лицы и после долгого молчания продолжал: — Я не знаю, винил он меня или нет, но в глубине души… я искренне любил своего друга и отчаянно надеялся, что он не умрет… Договорив, он посмотрел на второй могильный камень — там опять не оказалось имени Фан Чжоу. Не обескураженный новой неудачей, Тан Лицы двинулся к третьей могиле. Несмотря на ожоги, змеиные укусы и слабость от полного истощения энергии ци, он шел вперед так же упорно, как легендарный Куайфу, который, не останавливаясь ни на миг, вечно следовал за солнцем. — Не отчаивайтесь, ищите, — тихо посоветовал Шэнь Ланхунь. — Раз ледяной гроб в подземелье был подделкой, вполне возможно, что Лю Янь похоронил Фан Чжоу в настоящем гробу. Когда мы найдем его могилу и выкопаем гроб, вы еще сможете пересадить ему сердце и вернуть его к жизни. Чи Юнь глубоко вздохнул. — Верно. Пока мы не нашли настоящий ледяной гроб — надежда еще есть. Тан Лицы, не оглядываясь, шел к третьей могиле. — Милосердные слова… — благодарно улыбнулся он. Чи Юнь и Шэнь Ланхунь переглянулись. Теперь они понимали, почему Чжун Чуньцзы вонзила ему в спину серебряную иглу. Тан Лицы будет биться до последнего, пока есть хотя бы тень надежды, пока остается хоть капля сил — и это рано или поздно приведет его к гибели. Если понадобится, он раскопает все до одной могилы в долине Бодхи и сровняет сад Пяолин Мэй с землей, и только смерть может его остановить. Его вела невероятная целеустремленность, слепая вера в безумную мечту, дерзкая самоуверенность и упорство вопреки всему… — Если Фан Чжоу проснется, я попрошу его сыграть вам на гуцине — в этом искусстве с ним никто не сравнится, — все шире улыбаясь, пообещал Тан Лицы, подходя к третьей могиле. — Если он очнется, А-Янь перестанет меня ненавидеть. Я расскажу Фан Чжоу, что пытался его спасти, и он убедит Лю Яня, что я не убийца. И тогда братья опять будут вместе, а я… я попрошу прощения за все, что натворил. На третьем могильном камне вновь не оказалось имени Фан Чжоу. Тан Лицы захромал к следующему. Всего в долине было тридцать шесть могил. У него оставалось еще тридцать три попытки вернуть надежду. Он вдруг тихо затянул незнакомую песню: Пока осенний клин гусей летит в закат, летит в закат, И тает в небе облаков пурпурный плат, пурпурный плат, Кто остается, чтобы ждать — Вернется ли сердечный друг? Допей вино и улыбнись, И отпусти кувшин из рук. Однажды желтое пшено всю жизнь увидело во сне, В багряной славе шло ко дну, пока варилось на огне. Мечтатель счастьем оглушен, Что упустил — того не жаль. … Прерву ли я блаженный сон, Чтобы сполна познать печаль? Его глубокий проникновенный голос эхом разносился по долине Бодхи, и каждое слово этой песни проникало в самое сердце, рисуя в воображении долины, окутанные облаками, и волны тумана повсюду. Песня не просто будила чувства, она преображала саму долину, и казалось, что даже погода меняется в согласии с ее мелодией. Чи Юнь и Шэнь Ланхунь завороженно слушали, и с каждой тихой нотой их грусть постепенно рассеивалась. Горе и радость, горечь и страсть, сожаления и одиночество, печальная память о прошлом — все эти чувства постепенно сливались в то главное, что звучало в песне: глубокую, скорбную тоску. Когда поднимется бамбук, и старый лес начнет цвести, Тебя спрошу о всех скорбях, что довелось перенести, За красотою, не спеша, Идет предатель с сотней рук. Лишь в белой пагоде разлук Способна слезы лить душа. Скользила ночь по простыням отравой слов, отравой слов. Часов, растраченных в тщете, не будет вновь, не будет вновь. Роса под инеем седа, Как отблеск феникса вдали. Но жемчуг, брошенный в пыли, Все тот же жемчуг, что всегда. Никто прежде не слышал пения Тан Лицы, никто не знал об этом его таланте. В долине Бодхи шелестела трава, деревья покачивались на ветру. Солнечный свет, казалось, померк, опечаленный разносимой ветром мелодией. Песня словно бы сама стала жизнью долины. Семнадцатая могила. «Здесь покоится брат Фан Чжоу».

КОНЕЦ I ТОМА

________________