II. Глава 15.3 Под звуки пипы

— Чудеса, не правда ли? — усмехнулся Тан Лицы, открывая глаза. Он быстро сел, стиснул запястье человека в черном, и другой рукой с растопыренными пальцами накрыл его лицо. — Следовало бы затолкать этих личинок вам в глотку. Или лучше сначала выдавить вам глаза? Или… Он нежно скользнул пальцами по шее скованного ужасом человека и прижал их к его сердцу. Фразу можно было не заканчивать… — Что тебе от меня надо?! — в смертельном страхе закричал незнакомец в маске. — По правде говоря, ничего, — промурлыкал Тан Лицы. — Знаете, как долго я ждал этого часа, старейшина Пу? Человек в черном застыл, потрясенный тем, что его так быстро раскрыли. — Как ты… — Как я догадался, что это вы? — перебил Тан Лицы и резко дернул Пу Куйшэна за руку, заставив его опустится на колени перед кроватью. Левой рукой он коснулся его затылка. — Кто же еще мог отравить колодец в ночь нападения салона Фэнлю? Во-первых, отравитель явно находился в то время в замке Шаньфэн, во-вторых, он отлично разбирался в ядах, в-третьих, это был мастер боевых искусств — ведь с помощью духовной силы он превратил отравленную воду в кубики льда, а потом бросил их в колодец. Поэтому, когда яд растворился и проник в воду колодца, рядом никого не было. Однако все эти уловки были напрасны. Сейчас стоит лето, поэтому мало у кого в замке Шаньфэн хватит энергии ци, чтобы заморозить воду. Следующий вопрос: кто из старейшин Союза Мечей разбирается в ядах? Поэтому прежде всего я заподозрил именно вас, старейшина Пу… — Ты… — с трудом выговорил Пу Куйшэн. Тан Лицы вновь провел рукой по его шее. — Что вас смущает? Ха… очевидно, вы плохо меня знаете: я нападаю при малейшем подозрении. Если благоразумие подскажет — убью, если надо — сломаю шею. Однако сейчас я играю на стороне закона… Вы обезвредили змей, выпущенных салоном Фэнлю. Странно, что свирепые твари так быстро присмирели — это сразу же навлекло на вас подозрения. Насколько я понимаю, вашему хозяину это не понравилось, и вы решили угодить ему другим способом. Поэтому попытались убить меня и подбросили ядовитое насекомое… — Он презрительно усмехнулся: — На месте вашего хозяина за такие фокусы я бы выбил вам зубы. Неужели он бы стал тратить силы, внедряясь в Союз мечей, если бы Тан Лицы было так просто убить? Какая жалость — имея великолепные шпионские навыки, провалиться по вине одного никчемного простофили. — Чепуха! — оскалился Пу Куйшэн. — Мой хозяин сейчас в тысяче ли от замка Шаньфэн. Раньше меня пугала твоя неслыханная проницательность, а теперь я вижу, что ты просто строишь догадки вслепую. Из всего Союза мечей только мы с Цзян Вэньбо приняли пилюлю Девятисердечного демона и стали выполнять приказы салона Фэнлю. Нет тут больше никакого хозяина! Это просто пустые бредни! — Да вы глупец… Тан Лицы потрепал его по затылку, а потом подул, щекоча шею дыханием. По спине Пу Куйшэна разлилось тепло, волоски по всему телу встали дыбом. — Судя по тому, что хозяин держит вас в неведении, ему все равно, схватят вас или убьют. Он не станет вас спасать, потому что вы ему не нужны. Тан Лицы с довольной улыбкой смотрел, как старейшина Пу обливается холодным потом. Отпустив запястье Пу Куйшэна и подперев рукой подбородок, он сказал: — Я не стану вас убивать. Ваш хозяин рассчитывает, что сначала вы разнесете новости о моем тяжелом ранении, после чего вас раскроют, и лишь тогда вашей жизни настанет конец… — Я… я… — посерел Пу Куйшэн. — Даже если вас не раскроет Шао Яньпин, это сделает ваш невероятно умный хозяин, — тихо заметил Тан Лицы. — Таковы правила игры, а вы, старейшина, всего лишь разменная пешка в этой игре. Вас используют, а потом выкинут, словно мусор. Пу Куйшэн вдруг пополз к Тан Лицы на коленях. — Спасите меня, молодой мастер! — взмолился он. — Я не хочу умирать… не хочу умирать… Во всем виноваты адские пилюли. В глубине души я не хотел ввязываться во все эти грязные дела… Ткнув в него пальцем, Тан Лицы медленно произнес: — Сначала вы пытаетесь убить меня самыми опасными на свете личинками, а потом просите, чтобы я спас вам жизнь? Луна за окном разгоралась все ярче, обрисовывая тень ползающего на коленях человека. После минутного молчания Пу Куйшэн не выдержал и с воплем метнулся за дверь. Лунный свет теперь заливал всю комнату, по углам залегли глубокие тени. После бегства Пу Куйшэна наступившую тишину внезапно нарушил холодный голос: — Оказывается, словами и в самом деле можно уничтожить человека. Раньше я в это не верил. С потолочной балки бесшумно спрыгнул Чэн Юньпао. Тан Лицы скривил губы. — Что вам понадобилось в моей комнате? — Я… — начал Чэн Юньпао и замолчал. Их взгляды на мгновение встретились. Яркие темные глаза Тан Лицы блеснули. — Вы догадались, почему яд на меня не подействовал? — Да, — глубоко вздохнул Чэн Юньпао. — Вы зарядили всю постель своей духовной силой, и это спасло вас от насекомых. Личинки не выдержали мощной энергии ян, обожглись и погибли. — Не просто обожглись, а превратились в пепел, — с легкой улыбкой поправил Тан Лицы. — Никогда не встречал такой грозной энергии ян. Как ваши раны? Тан Лицы чуть помедлил, а потом с той же улыбкой сказал: — Раны не важны. Если они не смертельны, я не умру. Чэн Юньпао окинул его взглядом с головы до ног. — Какая редкая способность. Похоже, вам не страшны никакие яды. — Завидуете? — спросил Тан Лицы. — Почему вы так решили? — удивился Чэн Юньпао. Какое-то время Тан Лицы с непонятным выражением изучал его лицо, а придя к какому-то выводу, широко улыбнулся: — Ночь на исходе, мастер Чэн. Идите спать. Я и сам уже устал. Убедившись, что его долг защитника исполнен, и Тан Лицы будет в безопасности, Чэн Юньпао кивнул, поправил меч и вышел из комнаты. Тан Лицы медленно лег обратно. Ха… не страшны никакие яды… Раньше сама мысль об этом приводила его в отчаяние, а теперь странным образом утешала. Он почти забыл это ненавистное чувство, когда все считают тебя чудовищем. Вдруг в памяти вспыхнула череда ярких воспоминаний, и его словно подкинуло на кровати. На стене висела пипа, заботливо припасенная Шао Яньпином на случай, если придется отражать атаку черной пипы Лю Яня. Тан Лицы взял ее в руки и провел по струнам. Низкая звучная мелодия ожила и стала нарастать как прибой, проникая в каждый уголок замка Шаньфэн. В этот поздний час А-Шэй укачивала Фэнфэна в своей комнате. Ребенок наполовину спал, посасывая ее пальцы. Она уже собрала вещи в дорогу и хотела сама ложиться спать, когда ее настигли звуки пипы. Они мощным потоком захватили А-Шэй и на мгновение затопили все другие чувства. А-Шэй стремительно обернулась и невидящим взглядом уставилась в ту сторону, откуда доносилась музыка. Чэн Юньпао еще не вернулся в свои покои и оттачивал фехтовальные приемы в ближайшем лесу, когда до него неожиданно докатились звуки перебора струн. Они вызывали в его душе странный и не сказать чтобы приятный отклик. Он сделал шаг вперед и весь обратился в слух. Сидя у себя в кабинете, Шао Яньпин ломал голову, как поступить с девушками салона Фэнлю, не востребованными ни одним кланом. Услышав звуки пипы, он вздрогнул и поднял голову. На память ему тут же пришла ночь осады, когда он так и не дождался музыки от Тан Лицы. Почему же молодому господину Тану вздумалось играть именно сегодня ночью?.. Пучжу и Сифан Тао сидели за столом, поглощенные игрой в шахматы. При звуке струн они лишь переглянулись и вновь продолжили играть. С виду как будто бы ничего не изменилось, однако в их привычных размышлениях больше не было спокойствия. Замок Шаньфэн затих, словно по мановению руки. Все погрузились в раздумья, слушая голос пипы. Чем проще слова — тем короче поэма. Чем голос честнее — тем тоньше броня. Кто скажет, насколько безжалостно время? Как сильно оно изменило меня? Ожог от обмана однажды остынет, Но правда острее, чем тысяча бритв. Не стоит молиться фальшивым святыням — Они не способны исполнить молитв. Я мог бы сказать, что я проклят судьбой, И души соблазном влеку за собой, Я мог бы сказать, что я принц Гаутама — Но лотос не цвел под моею стопой. Ты скромный цветок: ты не даришь плодов, Но с каждым рассветом мечтаешь о лете, И время расцвета своих лепестков, И срок увядания держишь в секрете. О чем говорить? Жизнь и так коротка. Слова — это капля; молчанье — река. Сокрыты загадки у всех на виду, Вращаются звезды, источники света. Великие Планы ведя в поводу, Молчит небосвод, не давая ответа. …А я задыхаюсь в роскошном саду, И слов не найду, Чтоб поведать об этом. Не быть мне спасителем с чистой рукой, ни Буддой, что людям приносит покой, ни демоном, в плен забирающим души — пусть так называется кто-то другой. Песня называлась «Сердце демона». Это был первый и единственный сингл, много лет назад выпущенный группой «Бронзовая флейта». А-Шэй слушала песню в полном молчании. Слов было не разобрать, но запоминающаяся мелодия, которая то превращалась в тихий речитатив, то начинала звучать взволнованно и страстно, полностью завладела ее вниманием. Ясные и отчетливые музыкальные фразы внезапно сменялись хаотическим нагромождением звуков. А-Шэй представляла себе, как ветер гуляет по пустынной равнине, как кто-то тихо плачет, прислонившись к стене, как сумасшедший танцует под дождем, как разбивается чаша с вином, и чьи-то горькие слезы капают на осколки… А-Шэй задыхалась, сердце бешено колотилось в ее груди. Как она ни старалась, она не могла оформить это чувство в слова. Зажав рот ладонью, она разрыдалась, хотя за много лет не пролила ни слезинки… и даже не могла понять, почему плачет. Неужели из-за одной только песни, которую играл на пипе Тан Лицы? Благодаря острому слуху воина Чэн Юньпао разбирал негромкие слова песни даже со своей лесной поляны, хотя отсюда было далеко до комнаты Тан Лицы. Он понимал смысл песни разве только наполовину. Слова были какие-то непонятные и нагоняли много туману — что Тан Лицы хотел ими сказать? Но спрятанная в песне загадка почему-то скорее манила, чем раздражала. Чэн Юньпао раскрыл ладонь и стал разглядывать перекрестья линий. В памяти промелькнули воспоминания о многолетних скитаниях по цзянху. За эти годы он столкнулся с тысячей загадок — какие он смог разгадать, а какие невольно упустил из виду? Шао Яньпин слушал песню, открыв рот, и при всем желании не мог его закрыть довольно долго. Когда-то он был весьма утонченным юношей и повидал бесчисленное множество талантов. Он приглашал к себе лучших певцов с самыми красивыми голосами, однако негромкое пение Тан Лицы под причудливый аккомпанемент пипы рождало нестройную, но искренне цепляющую музыку. Она была далека от традиционных напевов, но трогала до глубины души. Очарованный музыкой, Шао Яньпин тряхнул головой и глубоко вздохнул. Сердце словно избавилось от груза лет, как будто свежий ветер влетел в окно, сдувая застарелую пыль. После вздоха улыбка сошла с лица мастера Шао, и его мысли обратились в другое русло. Иногда лишаться маски опасно, ведь человек уже разучился жить без ее защиты. Но как в таком случае справляется Тан Лицы? Неужели он постоянно меняет маски? Или он вообще никогда их не носил? Мелодия пипы отвлекла Пучжу и Сифан Тао от шахмат. Сифан Тао долго молчала, поглаживая пальцами шахматную фигуру. — Почему вы не делаете ход? — спросил Пучжу. — Эта музыка пробуждает глубокие чувства. Разве она не отзывается в вашей душе, мастер Пучжу? — Когда стоит жара, цикады молчат, — невозмутимо ответил Пучжу. — Если человек достиг непоколебимого спокойствия, что значит для него музыка? — В отличие от вас, мастер Пучжу, мне еще не удалось достичь просветления, — вздохнула Сифан Тао. — Эта песня тревожит мою душу, мешая игре. — Тогда давайте продолжим партию завтра. Сифан Тао поставила белую фигуру, которую вертела в пальцах, и кивнула, а потом неожиданно спросила: — Мастер Пучжу, прежде я не спрашивала, но все же скажите — почему вы решили стать монахом в таком молодом возрасте? — Когда приходишь в монастырь ребенком, возраст теряет значение, — спокойно ответил Пучжу. — Но раз вы с самого детства в монастыре, тогда почему не соблюдаете его заветы? Все знали, что Пучжу не бреет голову, как подобает монаху, и не следует пяти заветам, и при этом остается преданным учеником Шаолиня. Он был единственным в своем роде исключением из правил. — Заветы связаны с состоянием, в котором пребывает разум. Следовать им или нет — зависит лишь от выбора духовной практики, — бесстрастно объяснил Пучжу. — Но разве вас не волнуют досужие сплетни и домыслы? — сверкнув глазами, едва заметно улыбнулась Сифан Тао. — Они не имеют никакого значения. Будда не восседает на Западе. Он незримо присутствует в духовных практиках, благодаря которым мы совершенствуемся. Потому следовать заветам или их отрицать — зависит лишь от того, какую форму примет духовная практика. — Тогда как вы относитесь к браку? — мило улыбнулась Сифан Тао. — Вы никогда о нем не думали? Очевидно, обет безбрачия вас не связывает. — Брак предполагает, что я поддамся людским желаниям, а привязанности мешают духовному росту, — серьезно ответил Пучжу. — Значит, если вам придет в голову такая мысль, вы откажетесь от жизни монаха, мастер? — Именно так, — кивнул Пучжу.        Сифан Тао вздохнула.        — До тех пор, пока мастер следует слову Будды, он стоит выше мирских забот.        — Амитабха, — сложил руки в молитвенном жесте мастер Пучжу.        Длинная ночь проходила для этих ставших друг другу близкими людей за увлекательной беседой. Хотя мастер Пучжу и Сифан Тао на временно потеряли интерес к шахматам, разговор по-своему приносил им умиротворение.        После того, как пипа затихла, в замке Шаньфэн наступила звенящая тишина. Окна покоев Тан Лицы оставались темными, однако в комнате Юй Фужэня горел свет. Юноша сидел взаперти вот уже четыре дня и три ночи. Шао Яньпин распорядился, чтобы племяннику каждый день приносили еду, но Юй Фужэнь ничего не ел, отрешившись от окружающего мира. К счастью, в питье он себя не ограничивал, и за это время выпил пять кувшинов вина. А поскольку пить он не умел, то не вылезал из состояния опьянения, словно этими возлияниями решил загнать себя в гроб. Шао Яньпину некогда было следить за племянником: он был занят другими вопросами. Остальные же устали читать Юй Фужэню наставления. Потому он до сих пор сидел взаперти, осушая кувшин за кувшином.        Но в эту ночь, после того, как замолкла пипа, он встал с кровати, где пролежал целый день, и трясущимися руками зажег масляную лампу. Он долго смотрел на свои руки, а потом схватил со стола Цин Ло, и меч сразу задрожал в его неверной хватке. Юй Фужэнь отбросил Цин Ло прочь. Знаменитый клинок с лязгом упал, проскользил по полу и замер в тени под столом.        Молодой человек долго сидел, не шевелясь и разглядывая аккуратно расставленные на столе тарелки с остывшим обедом и ужином. Потом, отбросив сомнения, схватил палочки и жадно набросился на еду. Пока он ел, по его щекам текли слезы. Юй Фужэнь принял решение в последний раз навестить Тан Лицы, а потом ради спокойствия своей души забрать Юй Цифэна и наконец покинуть мир боевых искусств, навсегда забыв о мечах и подвигах.        Тем временем Тан Лицы спокойно спал, обнимая пипу и касаясь пальцами струн. Испорченное личинками одеяло он выкинул перед тем, как вернуться в постель. Своей полуночной песней Тан Лицы лишил покоя весь замок, а, отведя душу, уснул крепким сном, не заботясь о том, что растревожил сердца людей.