Глава 6.

До Осеннего Эксклюзива оставались считанные дни, и воздух в ателье «CISSI» сгущался с каждым часом, превращаясь в электрический бульон из нервов и творческого напряжения. После выхода последнего номера «Quibbler» с интервью Беллатрисы Лестрейндж всех будто ужалила невидимая оса. Женщина говорила загадками и метафорами, упоминая бабочек, клетки и моду как «грязный организм». Звучало это как чистый абсурд, но было ясно одно — столкновения не избежать. Нарцисса Малфой, как и подобало королеве, не проронила ни слова о сестре. Ни единого публичного комментария, ни намёка на раздражение в стенах ателье. Но её молчание было красноречивее любой тирады. Управление подготовкой к показу приобрело черты военной подготовки. Её всегда высокие требования теперь граничили с запредельными. Каждый шов, каждая складка, каждый оттенок должны были быть безупречны. Её сканирующий взгляд, скользя по готовящимся нарядам, выискивал малейший изъян. Беллатриса Лестрейндж являла собой ходячую легенду, окутанную тайной. Её появление в мире высокой моды было подобно вспышке сверхновой, такой же ослепительной, мгновенной и не поддающейся логике. Её творения никогда не были просто одеждой; это были манифесты, дерзкие выпады, крики, обращённые ко всему свету. И каждый из них, по общему убеждению, предназначался лишь одной женщине — её сестре. Их родственная связь была обнародована грязно и по-обывательски: бывший супруг Беллатрисы, Карл, в пьяном забытьи в убогом пабе, после того как его студия обратилась в пепел, изливал ядовитые проклятия в её адрес и, среди прочего, выболтал, что она является младшей сестрой «этой суки Нарциссы Малфой». Случайный попутчик за стойкой бара оказался репортёром, жаждущим сенсации. Уже следующим утром Лондон пробуждался с этим откровением во всех заголовках. Нарцисса сохранила ледяное безмолвие. Беллатриса же, с свойственным ей вкусом к театральности, не стала отрицать слухи, возведя семейную драму в ранг основы своего публичного образа. Шли годы, и «Bella Lestrange» превратилась в империю, способную конкурировать с «CISSI». С тех пор их противостояние на подиуме стало войной эстетик: выверенная до стерильности элегантность Нарциссы против подрывающего устои, деструктивного таланта Беллатрисы. Модные критики жили этим противостоянием, а светское общество с затаённым дыханием ждало, чья чаша весов перевесит на этот раз. Из-за сверхнагрузок и цейтнота привычные порядки в ателье «CISSI» пошатнулись. Рук катастрофически не хватало, и даже Аннабель была вынуждена пересмотреть распределение обязанностей. Однажды утром она резким жестом подозвала Гермиону, которая уже автоматически направлялась к своему столу. — Грейнджер. Хватит возиться с этой мелочью, — бросила она, не глядя на неё. — Иди к третьему манекену. Нужно закрепить драпировку на лифе. Смотри не порви, ткань дороже твоего годового жалованья. Впервые за всё время её пальцы, привыкшие к холодному металлу фурнитуры, коснулись шелковистой, струящейся ткани вечернего платья. Её задача была простой: держать, пока закройщица примётывает складки. Но она стояла там, ощущая под ладонями рождение произведения искусства, вдыхая запах дорогого шёлка и впитывая каждое движение мастера. Это была не работа прислуги. Это было прикосновение к творчеству. Даже Драко Малфой, пусть и в роли наказанного стажёра, был втянут в этот водоворот. Гермиона краем глаза заметила, как он, обычно столь отстранённый, с сосредоточенным видом помогал закрепить тяжёлый шлейф на одном из платьев. И в его глазах она уловила нечто новое, похожее проблеск азарта. Яркое отражение той страсти, что двигала всем этим безумием, заразило и его. Десять эксклюзивных творений, выстраданных в горниле амбиций, наконец обрели форму. Настал этап изнурительной, филигранной подгонки на моделях. Судьба распорядилась так, что Гермионе пришлось трудиться по соседству с Асторией Гринграсс, и она безмолвно славила небеса за то, что не была тем, кому выпало с ней напрямую взаимодействовать. Младшая Гринграсс олицетворяла собой чистейшую капризность: её вечное недовольство и бесконечные требования оглушали, а пронзительный, требовательный голос впивался в сознание. Гермиона была готова поклясться, что, не питай Астория животного страха перед Нарциссой, она сожрала бы заживо всю команду ателье вместе с булавками и манекенами. Апогеем дня стала примерка того самого центрального платья коллекции, что предназначалось стать кульминацией показа. Честь его демонстрации выпала Дафне, а автором была сама Нарцисса. Это был шедевр. Виртуозный крой, безупречная драпировка, тончайшая игра текстур, воплощающие квинтэссенцию философии «CISSI»: безупречную, властную и поразительно чувственную в своей сдержанности. Все в мастерской застыли, наблюдая, как Дафна, подобно богине, облачается в это творение. Но что-то в этом платье не давало Гермионе покоя. Пока закройщицы хлопотали вокруг Дафны, а Нарцисса с холодным, оценивающим взглядом обходила манекен, Гермиона изучала конструкцию. Её взгляд, отточенный годами самостоятельного шитья и анализа, выхватывал детали, невидимые для других. Основная тяжесть сложного драпированного топа ложилась на ряд почти невидимых швов и изящную, но, как ей казалось, слишком хрупкую систему внутренних поддержек. Но она молчала, сжимая в руке подушечку с булавками. Кто она такая, чтобы ставить под сомнение гений Нарциссы Малфой? Её мнение было пылью. Вечером она поделилась сомнениями с Джинни. — …и я почти уверена, что шов под правой лопаткой не выдержит напряжения при резком повороте или неловком жесте, — подвела она итог. Джинни, развалившись на стуле, уставилась на неё с недоверием. — Ты что, серьёзно? Ты видела проблему и промолчала? — её рыжие брови поползли к волосам. — Гермиона, та самая Нарцисса Малфой наняла тебя после того, как ты посмела исправить эскизы в ресторане! Возможно, именно за эту твою черту, умение видеть то, чего не видят другие! — Это другое! — возразила Гермиона, чувствуя, как щёки покрываются румянцем. — Тогда это были эскизы её подчинённых. А это… это её личное творение. Её ребёнок. Думаешь, она обрадуется, если какая-то стажёрка будет указывать ей на просчёт? — А ты думаешь, она оценит молчание, которое обернётся катастрофой? — в глазах Джинни плясали огоньки. — Это твой момент, Гермиона! Шанс заявить о себе не как о серой мышке, а как о специалисте! Гермиона хотела что-то ответить, но в этот момент в кармане Джинни задрожал телефон. Та лениво достала его, и её лицо сначала выразило полное непонимание, а затем озарилось такой яркой, ослепительной радостью, что, казалось, залило светом всю комнату. — Боже правый… — выдохнула она, не в силах оторвать взгляд от экрана. — Что случилось? — «LunaLove»! Они… они приглашают меня поработать фотографом на их новой рекламной кампании. — Погоди… «LunaLove»? — глаза Гермионы расширились. — Тот самый бренд натуральной косметики, о котором все говорят? — Да! — Джинни, взбудораженная новостью, резко вскочила с места. — Это же огромный шаг! О боже, мне нужно… мне нужно всё продумать! — Это фантастика! — Гермиона обняла подругу. — Ты более чем заслужила этот шанс! В ту ночь их маленькая квартира наполнилась смехом, планами и мечтами. Однако Гермиону не покидала мысль о платье и его ненадёжном шве. Проворочавшись в кровати без сна, она поднялась, села за стол, нарисовала эскиз платья и детально расписала, как можно устранить проблему. Бессонная ночь, проведённая за эскизами и расчётами, отпечаталась на лице Гермионы синевой под глазами и глухой усталостью во всём теле. Когда утренний свет хлынул в её небольшую комнату, первоначальная уверенность растаяла, уступая место трезвому и робкому страху. Идти к Нарциссе Малфой и указывать ей на просчёт в её собственном творении? Это было равносильно самоубийству. Вместо этого, сжав в ладони свёрнутый в трубочку лист с набросками, она решила лично убедиться в своих опасениях. Ей нужно было проверить, не подвёл ли её мастерский взгляд. Пока коронное платье ещё не упрятали в запертое на кодовый замок хранилище, она, стараясь не привлекать внимания, проскользнула в помещение, где оно хранилось на манекене. Оно висело там, как призрак: ослепительное, идеальное и, как ей теперь казалось, обречённое. Сердце Гермионы учащённо забилось. Она подошла ближе, и её взгляд скользнул по тем самым швам и внутренним поддержкам, что не давали ей покоя. Достав свой эскиз с пометками, она начала мысленно прикидывать, сравнивая теорию с реальностью. Девушка была настолько погружена в изучение, её пальцы уже почти касались ткани, чтобы обозначить проблемную зону, что совершенно не уловила приближающихся шагов. — Грейнджер. И что, собственно, ты здесь делаешь? Голос Аннабель Пирс прозвучал прямо за её спиной. Гермиона вздрогнула и обернулась. В дверном проёме, с грациозно скрещёнными руками и с выражением ленивого интереса на лице, стояла Аннабель. Её взгляд, скользнув с фигуры Гермионы на платье, зажёгся искрой праздного любопытства. — Аннабель, — выдохнула Гермиона. Она сделала шаг в сторону, приглашая подойти. — Посмотрите, пожалуйста. Здесь, кажется, проблема. Швы… Но мисс Пирс даже не взглянула на платье. Её внимание привлёк лист в руке Гермионы. Она резко выхватила его. — Что это? — её шёпот был обжигающе тихим. — Это… возможные решения, — попыталась парировать Гермиона, всё ещё пытаясь вернуть фокус на главное. — Чтобы избежать недоразумения на подиуме. Взгляните… Но Аннабель лишь медленно, с напускным скепсисом, покачала головой и испустила короткий, сухой смешок. — Это твои заметки? — её губы изогнулись в насмешливую гримасу. — Неужели ты всерьёз решила, что знаешь, как лучше, чем Нарцисса Малфой? Ты, стажёрка без должного образования, решила исправить творение гения? — Аннабель, посмотрите, пожалуйста, просто посмотрите! — Гермиона, забыв о всякой осторожности, снова указала на платье. — Неужели вы не видите? Вес распределён неравномерно, точка крепления здесь слишком ненадёжна! Она ткнула пальцем в воздух в направлении платья, но Аннабель даже не повернула головы. Она лишь покачала ею, с выражением человека, наблюдающего за особенно наглым фокусом. — Уровень твоего самомнения, Грейнджер, поистине ошеломляет. Если тебе что-то кажется хрупким, это не значит, что оно таково на самом деле. Нарцисса Малфой не ошибается. Никогда. С этими словами модельер развернулась, чтобы уйти, но на пороге обернулась, бросив через плечо: — Мне будет жаль, когда тебя уволят. Ты… начала мне нравиться. Дверь закрылась с тихим щелчком, вновь оставив Гермиону наедине с платьем, которое могло обернуться катастрофой. Она понимала, что ни о какой симпатии со стороны Аннабель речи не шло; та вздохнёт с облегчением, если её уволят. И всё же эти слова заронили в душу Гермионы ядовитое семя сомнения в правильности её суждения. День Икс настал с безжалостной скоростью курьерского поезда. Воздух в Лондоне был пронизан предвкушением, а за кулисами Осеннего Эксклюзива в Сомерсет-хаусе царил контролируемый хаос, пахнущий утюгом, лаком для волос и адреналином. К величайшему изумлению Гермионы, Аннабель Пирс, составляя список команды для выезда на показ, коротко бросила ей через плечо: — Грейнджер, вы с нами. Не опаздывайте. Гермиона замерла на месте, не веря своим ушам. — Я? Но… почему? Аннабель, не отрываясь от планшета, флегматично ответила: — А вы кого предложите? Мистера Малфоя? — Она мельком взглянула на Гермиону. — Вы проявили некое подобие компетентности. И… — на её губах дрогнула тень улыбки, — нам потребуется кто-то, кто будет разливать кофе, пока взрослые работают. Высокомерие Аннабель, которое обычно раздражало Гермиону, сегодня отскакивало от неё, как горох от стены. Ей было абсолютно всё равно. Она, Гермиона Грейнджер, едет на Осенний Эксклюзив! Она увидит закулисье самого грандиозного модного события сезона! Последние колебания относительно разговора с Нарциссой окончательно угасли в её душе. Гермиона внушила себе, что Аннабель права: Нарцисса Малфой — титан модной индустрии, её гений не мог дать осечку в самый ответственный момент. То, что её неискушённому взору виделось уязвимым, несомненно, являлось тщательно выверенной конструкцией, просчитанной до микронной точности. Так ведь? Вся команда «CISSI» прибыла в Сомерсет-хаус к полудню, и с этого момента закулисье превратилось в сумасшедший муравейник. Пространство, обычно тихое и величественное, гудело, как улей. Повсюду стояли переносные стеллажи с одеждой, напоминающие фантомную армию. Воздух прорезали шипение отпаривателей и резкие команды стилистов. Модели в халатах проносились мимо с застывшими масками сосредоточенности на лицах. Закройщики, стоя на коленях с булавками в зубах, в последний раз подшивали подолы. Визажисты и парикмахеры творили свою магию под ослепительным светом зеркальных столиков. Гермиону поглотил этот водоворот. Её посылали то за запасными колготками, то просили подержать тяжёлое платье, пока модель закрепляла туфли. Она бегала с бутылками воды и, конечно же, с кофе для Аннабель. Но для неё это был не ад, а рай. Она была винтиком в гигантском механизме, рождающего красоту. Она видела, как ткань оживает на моделях, а последние штрихи вроде заправленной нитки или поправленной складки превращают одежду в произведение искусства. Её сердце билось в такт этому безумному ритму, а на губах играла счастливая, почти безумная улыбка. Она ловила на себе удивлённые взгляды некоторых коллег, но ей было всё равно. Она была там, где должна была быть. Нарцисса Малфой, как всегда, была олицетворением ледяного спокойствия. Она появилась ненадолго, чтобы раздать последние указания; её голос, тихий и чёткий, резал суету, как лазер. Затем она удалилась для общения с прессой, оставив за кулисами бурлящий котёл, управляемый её невидимой волей. Шоу началось. Гулкая пульсация музыки из главного зала просачивалась за кулисы, превращаясь в саундтрек всеобщего нервного возбуждения. Очередь модных домов неумолимо двигалась вперёд. Воздух становился гуще, тяжелее. И вот подошла их минута. — Готовность! Семь минут до выхода «CISSI»!— пронесся крик координатора. Гермиона затаила дыхание, наблюдая, как коллеги готовят Дафну Гринграсс к выходу. На ней было То Самое Платье. Оно сияло под софитами, обещая стать абсолютным триумфом. В момент, когда первая модель дома уже парила по подиуму в море вспышек, Гермиона уловила движение. Лёгкий, почти неосязаемый жест Дафны, поправлявшей перчатку. И на безупречно белом шве под правой лопаткой, в месте соединения самых сложных драпировок, она увидела зловещую тень. — Стойте! — её крик, резкий и неожиданный, прорезал предпоказную лихорадку. Все обернулись. Взгляды моделей, стилистов и ассистентов, полные недоумения и раздражения, уставились на неё. Дафна, уже настраивавшаяся на выход, обернулась с удивлённым и слегка встревоженным взглядом. Но прежде чем она успела что-то сказать, Аннабель вскипела. — Грейнджер, как вы смеете?! — её шёпот был обжигающе громким, а лицо залилось багровым румянцем. — Немедленно уйдите! — Шов! — отчаянно выкрикнула Гермиона, тыча пальцем в сторону Дафны. — Смотрите, он плывёт! — Опять за своё! — взвизгнула Аннабель, вскинув руки. — Может, уже хватит! — В чём дело, Гермиона? — голос Дафны прозвучал ровно, но в нём чувствовалась стальная твёрдость. Её внимание целиком принадлежало Гермионе, будто Аннабель и не существовало. Не спрашивая разрешения, Гермиона подскочила к ней и аккуратно, кончиками пальцев, оттянула тот самый злополучный шов под правой лопаткой. Она лишь слегка потянула за ослабшую нить, и с тихим, зловещим шелестом сложная система драпировок и креплений поползла вниз, обнажая часть спины Дафны. В воздухе повис оглушительный шок. Кто-то из ассистентов ахнул, другой схватился за голову, бормоча: «Всё пропало… всё кончено…» Аннабель стояла, будто парализованная, её лицо побелело, а глаза смотрели в никуда. Дафна же, встретившись со своим отражением, застыла с выражением чистого, неконтролируемого ужаса в широко раскрытых глазах. Но для Гермионы время будто замедлилось. Она осознавала всю тяжесть последствий: репутацию Дома, карьеру Дафны, невероятный труд команды. В этот миг внутри неё что-то переключилось, и паника отступила, уступив место кристальной ясности и непоколебимой решимости. — Булавки! Иглы! Нитки в тон, немедленно! — её голос, обрётший неожиданную властность, прорезал ступор, заставив людей вздрогнуть и метнуться за инструментами. — Мононить и тяжёлый степлер для ткани! Быстро! Достав из кармана смятый эскиз с заметками, она бросила на него беглый взгляд и отшвырнула прочь. В этот момент Аннабель, наконец опомнившись, сделала попытку вернуть себе бразды правления. — Ты здесь никто! Никто не позволит тебе прикасаться… — Я никого другого не подпущу ни к себе, ни к платью! — твёрдо заявила Дафна. Её взгляд скользнул по Аннабель и остановился на Гермионе с безоговорочным доверием. — Делай, что должна. — Но Нарцисса… — начала модельер. — Всю ответственность перед Нарциссой я беру на себя, — отрезала Дафна. Работа закипела. Гермиона с лицом, сосредоточенным, как у хирурга, работала с невероятной скоростью. Она не пыталась воссоздать изначальный провальный шов, а создавала новую, прочную конструкцию. Её пальцы, ловкие и точные, вкалывали булавки, фиксируя драпировку в новом, более безопасном положении. Она использовала мононить для почти невидимых стежков изнутри, укрепляя слабые места. Кто-то из портных подавал инструменты, кто-то держал ткань. Вся команда, забыв о субординации, работала как один организм под её тихими, но уверенными командами. Лишь Аннабель стояла в стороне, не готовая принять свою неправоту и полностью бойкотируя происходящее. — Выход Дафны через две минуты! — крикнул координатор, его голос был на грани истерики. — Мне нужно ещё три! — не отрываясь от работы, крикнула в ответ Гермиона. — Я задержу выход, — немедленно откликнулась следующая модель и намеренно замедлила темп. Ровно через сто пятьдесят секунд Гермиона отстранилась. Платье было спасено. Теперь в его облике читались иные акценты: драпировка легла по-другому, силуэт приобрёл иную пластику. Хотя это и не соответствовало первоначальному безупречному замыслу Нарциссы, наряд всё ещё был прекрасен и, что самое важное, цел. Дафна порывисто, но крепко обняла Гермиону. — Спасибо, — прошептала она и, расправив плечи, выпорхнула на подиум под оглушительные аплодисменты. Стоя за кулисами и чувствуя, как дрожь в коленях выдает пережитый стресс, Гермиона наблюдала за её безупречным променадом. И тогда её накрыло тёплой и сладкой волной головокружительной гордости. У неё получилось. Она предотвратила катастрофу. Её взгляд, блуждая по первому ряду, нашёл Нарциссу Малфой. Та восседала с неизменной выправкой, но привычная маска невозмутимости на её лице дала трещину, а в глазах стояло ледяное негодование. Нарцисса всё осознала. Она увидела, что её творение было изменено.

***

Сомерсет-хаус встретил Нарциссу Малфой гулким эхом её собственных шагов. Она шествовала по залам с невозмутимостью монарха, вернувшегося в свой дворец. Час, проведённый с командой, был виртуозным мастер-классом по управлению: её приглушённый голос, острый как скальпель, вносил последние коррективы. Абсолютная выдержка, ледяное самообладание — она была живой иллюстрацией тотального владения ситуацией. Она отчаянно пыталась сохранить фасад. Внутреннюю дрожь она объясняла профессиональным мандражом, привычным спутником любого большого показа. Однако под этой гладью таилась крошечная, но неукротимая тревога. Причина была не в событии как таковом. Сегодня на одном подиуме должны были сойтись «CISSI» и «Bella Lestrange». Два модных дома, два противоположных полюса, две сестры. Все предыдущие годы этой встречи каким-то чудом удавалось избегать. Иногда Беллу сочли слишком эпатажной для строгих рамок Эксклюзива, иногда срабатывали негласные договорённости, намёки, тёмные воды модной политики, в которых Нарцисса плавала как акула. Но дом её сестры рос, набирая силу и влияние с каждым сезоном, превращаясь из маргинального бунтаря в грозную константу. Игнорировать его стало попросту невозможно. Двадцать восемь лет Нарцисса не видела сестру. Двадцать восемь лет молчания, обиды и невысказанных упрёков. И сегодня эта давняя рана должна была быть вскрыта на публике, под ослепительным светом софитов и пристальными взглядами всего модного сообщества. С того момента, как она прочитала интервью Беллы в «Quibbler», что-то в её железной уверенности дало трещину. И, возможно, впервые за много лет Нарцисса Малфой ощутила приступ паники. Это не был страх перед сестрой: она никогда и никого не боялась. Это было щемящее, мучительное волнение перед встречей с напоминанием о самом светлом и самом тёмном периоде её жизни. С той частью себя, которую она давно похоронила. Но она не имела права позволить этому волнению прорасти. Она сжала его в ледяной кулак своей воли и заперла глубоко внутри. Никто не должен был ничего заметить. Оставив команду готовиться, Нарцисса в сопровождении Люциуса вышла к журналистам. Вспышки камер ослепили её, но лицо оставалось невозмутимым. Рядом с ней Люциус был воплощением аристократической мощи. Его присутствие стало молчаливой стеной поддержки, в которой она на самом деле так нуждалась. «Миссис Малфой, чего нам ждать от вашей коллекции?» «Каков главный посыл этого сезона для «CISSI»?» «Сегодня на одном подиуме с вами будет дом «Bella Lestrange». Вы впервые столкнётесь лицом к лицу с сестрой в таком формате. Чего вы ждёте от этой встречи?». Нарцисса позволила себе лёгкую, почти невесомую улыбку, не достигавшую глаз. — Я предвкушаю знакомство с интересной, несомненно, эффектной коллекцией. Вселенная моды обширна и многогранна, в ней находится уголок для самых разных ви́дений. Присутствие Люциуса было для неё спасением. Его молчаливая весомость становилась живым барьером против докучливой назойливости прессы. Когда короткая пресс-конференция закончилась и они отошли в сторону, Люциус наклонился к ней. Его проницательный взгляд видел всё, как бы она ни маскировалась. — Всё в порядке, любимая? — его голос был тихим, предназначенным только для неё. Она встретила его взгляд, и на мгновение в её глазах мелькнула тень усталости. — Всё отлично, дорогой. Как и всегда. Он знал её как самого себя. Замечал напряжение в очертаниях рта, неуловимую дрожь кончиков пальцев. Но он так же знал тщетность любых расспросов. Вместо слов он просто наклонился и мягко, почти невесомо, поцеловал её в висок. Этот жест, простой и интимный, был красноречивее любых слов. Затем они развернулись и направились в зал, чтобы занять свои места в первом ряду. Не успев сделать и шага, как позади них раздался голос. Голос, который Нарцисса не слышала почти три десятилетия, но который её память, вопреки всему, сохранила в мельчайших оттенках. — Какая приятная встреча, сестра! Нарцисса замедлила шаг, её спина выпрямилась ещё больше, если это было возможно. Затем, движением, выверенным до миллиметра, она медленно обернулась. Беллатриса Лестрейндж стояла в нескольких шагах от них. Она выглядела ослепительно. На ней не было вечернего платья в классическом понимании. Вместо этого её облачением служил комбинезон из чёрного бархата, приталенный и безупречно сидящий, с глубоким декольте, подчёркивающим хрупкие ключицы. Поверх был наброшен кафтан из тяжёлой тафты цвета старого золота, расшитый причудливыми асимметричными узорами, напоминающими паутину. Её тёмно-каштановые кудри были собраны в небрежный, но эффектный узел, из которого выбивались отдельные пряди, обрамляя лицо с резкими скулами и насмешливыми тёмно-карими глазами. — Беллатриса, — ровным, лишённым эмоций тоном ответила Нарцисса. Люциус молча кивнул. Между ними повисла натянутая, ледяная вежливость. Белла сделала шаг вперёд и, следуя светскому ритуалу, наклонилась, чтобы поцеловать сестру в щёку. Её губы едва коснулись кожи Нарциссы, а голос прозвучал тихим, отравленным шёпотом прямо в ухо: — Все вокруг смотрят. Мы же не можем упасть в грязь лицом, не так ли, сестрица? Особенно ты со своей… идеальной семьёй. Мускулы на лице Нарциссы не дрогнули. Она лишь отдалилась на почтительную дистанцию, и её черты исказила церемонная, бездушная улыбка. — Ты выглядишь потрясающе, Белла. — О, это? — Белла небрежно махнула рукой, и золотой кафтан колыхнулся. — Надела первое, что попалось под руку. — Её взгляд скользнул по залу. — Ну, чего ждёшь от сегодняшнего показа? — Я всегда жду, что мода удивит и вдохновит, — отчеканила Нарцисса, продолжая играть свою роль. — Вне зависимости от того, кто представляет коллекцию. Все мы здесь горим одним делом. Уголки губ Беллы дрогнули в многозначительной улыбке. — Чем бы всё ни закончилось, уверяю, представление войдёт в историю. Удачи. Повернувшись, она растаяла в людском море, оставив за собой ворох тревожащих вопросов. Люциус без слов, но более решительно обвил рукой стан супруги. Эту картину и застал приближающийся Драко. — Мать, отец, вы чего тут застряли? Шоу уже начинается. По классике жанра плохого кино места Нарциссы и Беллы располагались по разные стороны подиума, прямо друг напротив друга. Едва зал погрузился во тьму и зазвучали первые аккорды, Нарцисса стала ловить на себе взгляд сестры. Он был навязчивым, испытующим, наполненным каким-то смутным ожиданием. И Нарцисса с абсолютной уверенностью понимала: Беллатриса что-то задумала. Показ «CISSI» стартовал, и зал, затаив дыхание, взорвался овациями. Нарцисса позволила себе сделать небольшой выдох. Всё развивалось в строгом соответствии с замыслом. Каждый выход был безупречен, каждый наряд рождал шквал восхищённых возгласов. Она улавливала вокруг себя перешёптывания, полные восторга. Когда вышла Дафна в коронном платье, Нарцисса, чей глаз был отточен годами, мгновенно заметила изменения. Драпировка на лифе лежала иначе. Кто-то посмел прикоснуться к её детищу. Глухое возмущение забродило у неё внутри. Её взгляд метнулся на Беллу, но та, казалось, была полностью поглощена происходящим на подиуме. К счастью, публика ничего не заметила. Аплодисменты, разразившиеся при появлении Дафны, были оглушительными. Нарцисса мысленно пообещала себе разобраться с этим позже. Наступил черёд «Bella Lestrange». Звуковая палитра резко переменилась, наполнившись хаотичными, пульсирующими ритмами. И зрелище, открывшееся Нарциссе, заставило её внутренне содрогнуться. Это был не просто неприятный сюрприз, а оглушительный шок. Первые модели дефилировали в нарядах, которые были не просто одеждой. Они представляли собой намеренно разрушенные версии её собственных, только что показанных силуэтов. Пиджак с идеальными линиями здесь был разорван по швам, обнажая яркую, кричащую подкладку. Строгое платье-футляр оказалось разрезанным и сшитым заново асимметричными, грубыми стежками, демонстративно обнажавшими тело. Это был не просто показ. Это был акт вандализма, целенаправленное уничтожение её эстетики, насмешка, плевок в лицо. Беллатриса не просто противопоставляла себя сестре, она украла её творение и публично растерзала его, превратив в личный манифест и объявление войны. Нарцисса оставалась неподвижной, её лицо застыло в бесстрастной маске, в то время как изнутри её раздирало от бури эмоций. Она наблюдала за этим триумфальным карнавалом разрушения и видела не коллекцию одежды, а крик: ярость, боль и застарелую обиду, извергнутые на подиум в форме ослепительного смерча. Её взгляд встретился со взглядом Беллы. Та восседала в кресле, и на её устах играла та самая, едва заметная, но не оставляющая сомнений улыбка торжества. В её глазах читался ответ на все вопросы, которые так и не были заданы: Это для тебя, сестра. Всё это — для тебя. Электрическое потрясение сплетало воедино восторг и ужас. Кто-то ахал, прикрывая рот рукой, кто-то вскидывал брови, а в чьих-то глазах вспыхивал азартный огонь понимания. Не нужно было быть гением, чтобы расшифровать посыл Беллатрисы. Публика, словно на теннисном матче, переводила взгляды с невозмутимой, но смертельно бледной Нарциссы на её сестру: та, откинувшись в кресле, наблюдала за разворачивающимся спектаклем с хищным удовлетворением. Драко наклонился к матери; его голос прозвучал тихо и напряжённо: — Это… это то, о чём я думаю? Нарцисса даже не повернула головы, её взгляд был прикован к подиуму. — Да. Люциус, сидевший с другой стороны, видел, как побелели костяшки её пальцев, вцепившихся в сумочку. Молча он взял её руку в свою, и его сильная ладонь сомкнулась вокруг холодных пальцев в безмолвном обещании поддержки. Вся её сущность была натянута, как струна, готовая лопнуть от финального удара. И он последовал. На подиум вышла последняя модель, облачённая в точную, первозданную копию коронного платья Нарциссы, то самое, что всего несколько минут назад носила Дафна, но в его безупречном, нетронутом виде. Две другие модели, ещё не ушедшие за кулисы, будто жрецы неведомого культа, из складок своих одеяний извлекли баллончики и, без всякого предупреждения, обрушили на идеальное белое полотно струи чёрной и неоново-жёлтой краски. Едкие, агрессивные пятна расползались по ткани, превращая её в произведение арт-хаоса. Когда на платье упала последняя капля, музыка смолкла. В зале воцарилась оглушительная тишина, а потом его буквально разорвало от аплодисментов. Зрители вскакивали с мест, крича «Браво!», их лица искажались от восторга. Это был триумф разрушительного таланта Беллатрисы Лестрейндж. Нарцисса не аплодировала. Она сидела недвижимо, её ледяной взгляд был прикован к сестре. Они смотрели друг на друга через всё пространство подиума, сквозь толпу, вспышки камер и грохот оваций, как королева и её бунтующая тень. В глазах Беллатрисы плясали победоносные демоны. После показа, когда дизайнеры вышли на поклон, на них обрушился шквал вопросов. Пресса, подобно стае стервятников, сомкнула кольцо вокруг Нарциссы. «Миссис Малфой, ваш комментарий по поводу коллекции сестры? Это была запланированная коллаборация?» «Можно ли расценивать это как личный вызов?» «Чувствуете ли вы, что «Bella Lestrange» затмила «CISSI» сегодня?» Нарцисса отвечала с присущим ей ледяным достоинством. — Мода — это искусство, а искусство многогранно, — её голос звучал ровно, хотя внутри всё кричало от ярости. — Каждый дизайнер волен выражать своё видение так, как считает нужным. Я всегда приветствую смелость. Но внутри она горела. Её сестра не просто украла её коллекцию — нет. Она похитила душу целого Дома, вывернула её наизнанку и станцевала на его костях, а весь мир рукоплескал этому. Мир, всегда боготворивший её безупречность, теперь аплодировал тому, кто растоптал эту безупречность в грязи. Сквозь огненную пелену гнева в памяти Нарциссы всплыла другая, более приземлённая, но оттого не менее язвительная обида: кто-то посмел тронуть её платье. Кто-то в её собственной команде изменил её творение. Сделав последнее усилие, чтобы сохранить лицо перед камерами, Нарцисса резко развернулась и направилась за кулисы, к своей команде. Её каблуки отбивали чёткий, гневный ритм по полу. Ярость, которую она так тщательно сдерживала, наконец требовала выхода. Рука уже тянулась к ручке двери, ведущей в логово её провинившейся команды, когда на запястье опустилось лёгкое, почти воздушное прикосновение. Это была Дафна. — Нарцисса, прошу прощения, что отвлекаю, но мне нужно кое-что вам сказать, — мягко, но настойчиво произнесла модель. — Не сейчас, Дафна, — отрезала Нарцисса с плохо скрываемым раздражением. — Это касается финального платья, — не сдавалась девушка. Эти слова заставили Нарциссу развернуться. Её пронзительный взгляд встретился со спокойным взором Дафны. — Говори. Дафна спокойно, без прикрас, описала творившийся хаос за кулисами: как платье буквально начало расползаться на ней, охватившую команду панику и то, как Гермиона Грейнджер, не теряя самообладания, взяла на себя ответственность и командование. Она рассказала о быстрых и точных движениях ассистентки, о том, как все, забыв о субординации, сплотилась, чтобы спасти положение. Нарцисса слушала, и буря внутри неё начала менять направление. Ослепляющая ярость догорала, оставляя после себя пепелище тяжёлого, унизительного прозрения. Ошибка. Её собственная, непростительная ошибка. — …без неё всё бы рухнуло, — выдохнула Дафна. — Она спасла «CISSI». Черты лица Нарциссы утратили прежнюю резкость, в них появилась глубокая, строгая задумчивость. — Благодарю тебя, Дафна, — тихо, но искренне произнесла она. — За то, что сказала мне правду. Она вошла в комнату. Команда замерла в ожидании грозы. Но дизайнер, не говоря ни слова, подошла к платью, аккуратно висевшему на плечиках, и стала внимательно изучать его. Да, оно выглядело иначе. Там, где должны были лежать мягкие, струящиеся складки, теперь проходила жёсткая, укреплённая линия. Работа была сделана наспех, но виртуозно, с глубоким пониманием конструкции и уважением к исходному замыслу. Платье по-прежнему дышало её идеей, её духом, но было спасено чужой рукой. Нарцисса смотрела на него и не могла поверить. Впервые за всю свою блестящую карьеру она допустила фатальный просчёт. И теперь она понимала почему: интервью Беллатрисы, мандраж перед встречей и их напряжённое противостояние — всё это повлияло на неё сильнее, чем она готова была признать. Но её рациональный ум, всегда бывший главным оружием, не мог отрицать очевидного: сильные эмоции повлияли на работу, и это едва не стоило ей всего. Взгляд Нарциссы скользнул по столу и зацепился за случайный листок. Она подняла его. То был эскиз её творения, но украшенный на полях аккуратными, как нотная запись, пометками, ставшими целым проектом спасения. Легким движением женщина привлекла внимание суетливой Аннабель. — Чьё это? — спросила она, указывая на листок. Аннабель, бледная как полотно, с потрохами сдала свою ассистентку: — Грейнджер. Она с самого начала вилась около платья. Я пыталась держать её подальше, но тщетно. — Где сейчас мисс Грейнджер? — Я… я отпустила её. Чтобы она ещё во что-нибудь не вмешалась, — пробормотала Аннабель. Нарцисса отпустила её кивком, и девушка поспешно ретировалась. Она снова посмотрела на эскиз с пометками Гермионы, провела пальцем по аккуратным линиям, по точным расчётам на полях. И на её идеально очерченных губах появилась улыбка.