Глава 9.

Прикосновения Драко рождали мурашки на шелковистой раскалённой коже. Под его ладонью пульс отзывался бешеным ритмом, в унисон стучавшим в его висках. Поцелуи, жгучие и влажные, оставляли следы на нежной шее, впитывая солёный вкус тела и пьянящий аромат, лишающий рассудка. Сдавленные стоны, вырывавшиеся из губ девушки, зажигали огонь у него в жилах. Сквозь этот водоворот ощущений едва доносился голос, произносящий его имя. Шёпот, полный мольбы и страсти. — Драко… Инстинктивно отпрянув, он попытался разглядеть в туманной дымке наслаждения черты женщины, чей голос звучал с таким неприкрытым желанием. Пронзительные карие глаза, огромные и тёмные, словно ночь, были полны немым обожанием и голой, беззащитной жаждой, от которой у него перехватило дыхание. В них отражалось лишь его собственное лицо. Вокруг вились непослушные каштановые пряди, прилипшие к влажным вискам. И тогда она, его мучительница, наклонилась вперёд. Губы коснулись его уха, и горячий, влажный шёпот прозвучал как приговор и величайшее искушение: — Теперь я над тобой... Драко рывком поднялся на кровати, дыхание сбилось, словно он только что вырвался из петли. Призрачный свет зари едва разгонял тьму, но видение из сна не отпускало, оставалось навязчивым и живым. Он с силой провёл ладонью по лицу и сдавленно выругался: — Блядь... Уже который раз подряд эта чёртова Грейнджер являлась ему в сладостных кошмарах. И каждый раз одно и то же: шёлк её кожи, огонь в глазах и та самая ёбанная фраза, ставшая его личным проклятьем. Он просыпался с гремучей смесью чувств: ослепляющей ненавистью к этой девчонке и горьким, постыдным сожалением, что всё это является лишь игрой разгорячённого сознания. С того инцидента на тротуаре, когда между ними промелькнула искра чего-то тёмного и неконтролируемого, Грейнджер возвела между ними настоящую китайскую стену. Она стала виртуозом стратегического избегания. С утра, едва переступив порог ателье, она оставляла для него список бесконечных и бессмысленных поручений, а затем растворялась в работе, нагружая себя так, чтобы их пути не пересекались до самого вечера. Драко лишь потворствовал этому. Он и сам не стремился к взаимодействию, лелея наивную, идиотскую надежду, что чем реже он будет её видеть, тем скорее эти навязчивые, порочные сны оставят его. Но его собственный разум, казалось, издевался над ним. В те редкие, неизбежные моменты, когда его взгляд всё же находил Грейнджер в мастерской, он ловил себя на том, что неотрывно за ней наблюдает. Его взгляд выискивал мельчайшие детали: изгиб губ, что в его снах шептали ему нечто сокровенное; ритм дыхания, от которого в его ладонях воскресало призрачное ощущение её тепла. Ему снилась крошечная родинка на ключице, которую в своих фантазиях он целовал с исступлённой нежностью. И ему страстно хотелось узнать, существовала ли она наяву. Грейнджер теперь не просто раздражала его. Нет. Теперь он её почти возненавидел. Ненавидел за то, что она, словно вирус, проникла в его сознание и отказывалась его покидать. Ненавидел за фантазии, за проклятую физиологию, которая заставляла его просыпаться возбуждённым и злым на весь белый свет. Как человек действия, привыкший решать проблемы самым прямым способом, он начал ловить себя на, казалось бы, логичной мысли: «Может, просто трахнуть её? Один раз. Горячо, грубо, без всяких там нежностей. Вытравить её из себя физически». Обычно этого хватало, чтобы женщина теряла для него всякий интерес. Но с Грейнджер... Чёрт побери, с Грейнджер он не хотел этого. Не из благородных побуждений — нет. Его пугало нечто иное: смутное, интуитивное понимание, что с ней этот способ может не сработать. Что один раз рискует стать роковой ошибкой, после которой он не сможет остановиться. Что это окажется точкой невозврата. А возможно, он боялся, что после этого она и вправду станет для него безразлична. И тогда эти сны, это наваждение, вся эта странная, болезненная одержимость — всё исчезнет. Суббота. Первый день зимы. Для Драко эти два факта складывались в идеальную, бальзамическую формулу облегчения. Он лежал в своей огромной кровати, глядя на серое небо Лондона за панорамным окном, и испытывал почти физическое наслаждение. Во-первых, сегодня был выходной. Священный, божественный выходной, означавший, что ему не придётся лицезреть её и бороться с навязчивым желанием смотреть на неё дольше, чем позволяли приличия. А во-вторых — зима. С самого детства это было его время. Пока другие дети ждали лета и каникул, Драко с затаённым дыханием ожидал первых заморозков. И больше всего на свете он ждал тех редких, почти мифических дней, когда Лондон, вопреки всей своей серой логике, заваливало снегом. Белый, чистый, немой снег. Для него он был не просто осадком, а символом тотального очищения. Снег покрывал грязь, скрывал уродство, стирал следы. И почему-то, глядя на падающие хлопья, Драко чувствовал, будто и сам проходит некий духовный катарсис. Всё старое, ненужное, грешное будто смывалось этой ледяной белизной. Может, он смоет и её? Выбелит дочиста эту чёртову картинку в моей голове? Воодушевлённый этой мыслью, он поднялся, отряхиваясь от остатков греховного видения. Ритуал очищения включал долгий, почти варварски горячий душ, где он пытался сжечь не только пот, но и призрачные следы того тела. Он верил, что вода унесёт с собой всё это дерьмо. Одевшись с небрежной элегантностью в тёмные шерстяные брюки и чёрный свитер, Драко набросил сверху пальто и решил навестить Блейза. В последнее время они виделись редко: Драко был поглощён работой в ателье под началом женщины, чьё лицо преследовало его по ночам, да ещё и семейной драмой. Блейз же целиком ушёл в строительство империи кибербезопасности, заключая контракты с правительством и крупными корпорациями. Но сегодня Драко решил нагрянуть к другу без предупреждения, по старой памяти. Между ними существовало негласное правило: их двери (как настоящие, так и метафорические) всегда были открыты друг для друга, даже в три ночи с бутылкой текилы и парой моделей на руках. Вероятность застать Блейза за важными переговорами была высока, но Драко это не волновало. Он не сомневался, что сегодня завалится к другу дома и будет желанным гостем. Ему отчаянно требовалось нормальное человеческое общение. После того как Люциус отстранил его от дел в «Малфой Групп» и заморозил основные счета, Драко оказался на скудном содержании и скромной зарплате ассистента. Сумма, которую он получал теперь, не шла ни в какое сравнение с его прежними тратами на один вечер. Однако Драко не был наивен. Предвидя подобный поворот, он давно завёл «чёрный ящик», о котором не знал даже его проницательный отец. Там лежали не миллионы, но достаточно для поддержания фасада благополучия. Этого должно было хватить на шестимесячный испытательный срок — полгода, чтобы стать тем образцовым Малфоем, каким желал видеть его Люциус. На улице Драко встретил колючий зимний ветер. Он поднял воротник пальто и уверенным жестом поймал чёрный кэб. Сев в салон, он назвал водителю адрес Блейза. Когда Драко без предупреждения вошёл в гостиную, Блейз стоял у массивной кухонной стойки. Тот поднял взгляд, и на его смуглом, отточенном лице мелькнуло искреннее удивление, быстро сменившееся тёплой, едва заметной улыбкой. — Ну, посмотрите, кто решил почтить своим королевским присутствием скромное жилище простолюдина, — произнёс Блейз, его низкий голос окрасила лёгкая насмешка. — Забини, — парировал Драко, снимая пальто и небрежно бросая его на белый кожаный диван. — Если твоё «скромное жилище» стоит как небольшой остров в Карибском море, то я тогда — пастух овец в Уэльсе. Блейз подошёл к бару, где уже стояли два бокала и открытая бутылка выдержанного бренди. — Так чем я обязан столь внезапному и, должен заметить, редкому в последнее время визиту? — поинтересовался он, не отрывая от друга проницательного тёмно-карего взгляда. — А что, другу теперь и зайти нельзя? — Драко бросил выразительный взгляд на бутылку. — Забини, у нас на дворе день, если ты не заметил. Блейз коротко усмехнулся. — Именно поэтому. Терпеть твоё нытьё и кислую мину трезвым я не намерен. Это выше моих сил. — Он ловко разлил янтарную жидкость по бокалам и протянул один Драко. Тот ухмыльнулся и принял бокал. Именно за это он ценил Забини. Их взаимопонимание было отточено годами. С первой встречи на вечеринке, куда Тео привёл Блейза, их связали общий цинизм, острый язык и любовь к хорошему алкоголю. Они порой спорили до хрипоты, Блейз мог читать ему мораль о его легкомыслии, но Драко всегда знал, что когда будет по-настоящему хреново, Забини окажется рядом. Не с жалостью, а с бренди и едкой шуткой. — Чем был занят, гений? — спросил Драко, делая первый глоток. Тёплый напиток приятно обжёг горло. — Исчез с благотворительного вечера Лавгудов так же внезапно, как и появился. Даже не успел поиздеваться над моим незавидным положением. Блейз сделал глоток бренди, его взгляд стал загадочным. —  Вёл переговоры. Кое с кем... — Он многозначительно посмотрел на Драко. Тот удивлённо вскинул брови. Во взгляде Блейза он видел не просто удовлетворение, а холодный, профессиональный триумф. — Неужели это о том, о чём я подумал? — Понятия не имею, о чём ты думаешь, Малфой, — Блейз сохранял загадочное выражение лица, но уголки его губ дёргались. Драко громко, по-настоящему рассмеялся. — Чёрт возьми, Забини! Я чертовски рад за тебя! Эта загадочность могла означать только одно: Блейз вёл переговоры с Министерством обороны. И судя по довольному блеску в его глазах, дела шли как нельзя лучше. Это был контракт, о котором Блейз мечтал годами, контракт колоссальный, способный изменить всё. Следующие полчаса прошли в лёгкой, непринуждённой беседе. Блейз расспрашивал о работе в ателье, с иронией интересуясь, как поживают «белые аристократичные ручки» Драко после возни с иголками и нитками. — Вполне сносно, — отмахнулся Драко. — Сижу ровно, не выёбываюсь. — Кстати, Дафна обмолвилась, — Блейз сделал вид, что поглощён своим бренди, — о забавном повороте: ты оказался в подчинении у Гермионы Грейнджер. При упоминании этого имени Драко непроизвольно поморщился. Это была не гримаса неприязни, а скорее рефлекторная реакция на внезапно всплывший в памяти обнажённый образ. Он лишь кивнул, не доверяя своему голосу. — Судя по всему, она оказалась вполне компетентным специалистом, — заметил Блейз. — Вопреки твоим первоначальным... прогнозам. Я слышал, она спасла важный показ. — Ей просто повезло, — буркнул Драко, отводя взгляд. — Я не верю в везение, — парировал Блейз, ставя бокал на стол. — Я верю в компетентность. И в тех, кто способен взять на себя ответственность, когда все вокруг теряют голову. Драко тяжко вздохнул, с неохотой признавая, что друг, как всегда, прав. Он ненавидел, когда Забини оказывался прав. — Ладно, допустим, я признаю её... компетентность, — сквозь зубы процедил он. — Но теперь, ради всего святого, смени тему. Мне хватает этой девчонки на работе. Блейз медленно кивнул. В голосе друга он почувствовал не просто раздражение, а нечто более сложное и глубоко запрятанное. Но, видя его напряжение, решил отступить и дать передышку. Они проговорили ещё несколько часов, перейдя на нейтральные темы. Бутылка бренди медленно опустела, а за окнами пентхауса дневной свет постепенно уступал место густым сумеркам, окутавшим Лондон и зажёгшим в нём миллионы огней. — А не махнуть ли нам в паб? — Драко лениво покрутил пустой бокал. — Пропустим ещё по одной. Твой стерильный бункер начинает меня угнетать. Блейз с невозмутимым видом полубога, взирающего на смертных, лишь покачал головой. — Друг мой, сейчас не время испытывать судьбу. Твоя коллекция проблем и так впечатляет. Полагаю, утреннее похмелье и очередной скандал станут излишним украшением. —— Боже правый, — закатил глаза Драко, — я же не предлагаю устроить трёхдневный запой! Речь об одном стакане! Просто чтобы развеяться. А ты корчишь из себя затворника, приросшего к своему священному серверу. Мир существует не только в цифровом виде, Забини. Уголки губ Блейза дрогнули в усмешке, но он снова, на этот раз твёрже, покачал головой. — Нет. — Ну и, блять, скучный же ты, — с раздражением выдохнул Драко, но спорить не стал. — Ладно. Сиди тут до старости. Он попрощался и вышел на вечернюю улицу. Холодный воздух обжёг лёгкие, но ясности не принёс. Решение созрело мгновенно. Вскоре он нашёл респектабельный паб неподалёку от Сохо. Войдя внутрь и заняв место у бара, Драко заказал двойной виски, безо льда. Он не хотел напиваться в стельку, не хотел искать приключений на свою и без того многострадальную задницу. Ему нужно было лишь расслабиться: раствориться в гуле чужих голосов и горьковатом вкусе алкоголя. Одиночество оказалось недолгим. Минут через пять на соседний стул грациозно опустилась женщина. Светловолосая, в чёрном шерстяном платье, облегавшем фигуру с точностью второй кожи. Драко бросил беглый, оценивающий взгляд. Она заказала совиньон-блан. Он уловил, как её взгляд скользнул по его силуэту и остановился на пальцах, обхвативших стакан. — Тяжёлый день? — Её голос был низким, с лёгкой хрипотцой, идеально соответствуя общему впечатлению. Драко повернул к ней голову. — Нет, — ответил он, поднимая стакан. — Скорее наоборот. А у вас? — Утомительно, — глоток вина стал красноречивее слов. — Целый день билась с несговорчивым инвестором. Теперь прописываю себе винотерапию. Драко усмехнулся, уловив в её речи лёгкий, едва заметный акцент. — Вы не отсюда, — произнёс он тоном констатации, а не вопроса. — Попал в точку, — она улыбнулась, и в её глазах вспыхнул живой интерес. — Ида Ларсен. — Драко Малфой. Их разговор постепенно набирал обороты. Речь переливалась намёками, флирт становился всё откровеннее. Она была умна, находчива и не скрывала своего интереса. И когда на дне бокалов не осталось ни капли, Ида, сохраняя прежнюю лёгкость, перешла к главному. — Мой рейс в Копенгаген завтра, — её взгляд был прямым и открытым. — И я не хочу ночевать в номере одна. Составишь мне компанию? Драко внимательно смотрел на неё. Перед ним была идеальная картина: красивая, уверенная женщина, явно не ждущая ничего серьёзного. Лёгкий, ни к чему не обязывающий секс всегда был для него безотказным решением. Идеальное средство от стресса и навязчивых мыслей. Но к собственному изумлению, он не чувствовал ровным счётом ничего. Ни искры, ни любопытства, ни знакомого животного позыва, обычно толкавшего его на такие шаги. Сама мысль о том, чтобы провести ночь с этой роскошной незнакомкой, вызывала у него почти физическое отторжение. Он медленно покачал головой. — Нет. Ида не выглядела оскорблённой; на её лице мелькнуло понимание. — Так я и думала, — мягко сказала она. — Ты занят. Драко с недоумением нахмурился. — Я не занят. С чего ты вообще это взяла? Она загадочно улыбнулась, поднимаясь со стула. — Назовём это женской интуицией. Всего наилучшего, Драко Малфой. Он не стал ничего отвечать, молча достал купюры, оставил на баре и вышел в прохладу вечера. Ночь застыла ясным хрустальным сводом.  Он решил прогуляться, чтобы остудить голову и выветрить алкоголь. Но мысли, от которых он бежал, настигли его с удвоенной силой. Что, чёрт возьми, со мной происходит? Такое поведение было ему несвойственно. Он всегда брал то, что предлагала жизнь, особенно если это выглядело красиво и не сулило проблем. Он списал всё на стресс и на давление со стороны отца. Может, я и вправду меняюсь? Становлюсь тем самым «образцовым Малфоем»? Он ухватился за эту мысль, как за спасительный плот в бушующем море. Она казалась такой успокаивающей. Так ведь?

***

Вернувшись в понедельник на работу, Драко с первого вздоха уловил в воздухе едва заметное напряжение. Что-то было не так. Ему необходимо было увидеть мать. Нарцисса всегда была эпицентром этого мира, и если где-то назревала буря, её настроение служило безошибочным барометром. Он уже протягивал руку к двери, когда та внезапно распахнулась, и в него врезалась стремительная фигура.  Разумеется, Грейнджер. Кто же еще?  Столкновение было лёгким, но он отчётливо почувствовал податливую упругость её тела, на мгновение прижавшегося к нему. Время остановилось. Его взгляд скользнул по её лицу, застывшему в изумлении. Широко раскрытые карие глаза смотрели на него, и в их глубине он увидел то же смятение, что терзало его самого. В нос ударил сладкий запах корицы, тот самый, что въелся в память, когда она была сверху. «Теперь я над тобой» Да блять! Очарование длилось лишь долю секунды. Наваждение рассеялось, уступая место знакомой едкой ярости. Он отступил на шаг, будто отшатываясь от ожога. — Грейнджер, твою мать! — голос его струился ядом. — В рамках эксперимента: ты когда-нибудь пробовала использовать глаза по назначению? Если что, они не только для того, чтобы ими хлопать! Шок в её глазах мгновенно испарился, сменившись знакомым гневным огнём. Подбородок взметнулся вверх с вызовом. — А тебе, Малфой, может, стоит вернуться к обязанностям? — отчеканила она каждый слог. — Список задач уже давно ждёт на твоём столе. В отличие от тебя. Её выпад раскалил Драко ещё сильнее. Вид взвинченной Грейнджер вызывал в нём теперь не сновидческие образы, а одно конкретное грязное желание. Однако он взял себя в руки, заставив изобразить холодную, напускную учтивость. — Не сомневаюсь, — парировал он нарочито официальным тоном. — И я непременно исполню все твои... поручения, — сделал ядовитую паузу, — сразу после встречи с Нарциссой. Надеюсь, мисс Грейнджер не против? Она не удостоила его ответом. Лишь бросила на него уничтожающий взгляд, полный неподдельного возмущения, резко развернулась и ушла. В воздухе повис шлейф её коричного аромата и вихрь его противоречивых эмоций. Сжав кулаки, он вошёл в кабинет. Нарцисса стояла у панорамного окна, её статная фигура была обращена к серому лондонскому небу. Казалось, она была воплощением невозмутимости, но Драко уловил то же невидимое напряжение, что витало в ателье. — Мама, — позвал он, подходя ближе. — Что случилось? Она неторопливо развернулась. Её лицо оставалось бесстрастным, но в глазах плескалась тревожная рябь. Без лишних слов она провела рукой по полированной поверхности стола и пододвинула к нему разворот свежего номера «The Quibbler». — Взгляни. Драко нахмурился. Его взгляд скользнул по глянцевой странице и застыл. На снимке красовалось платье из новой коллекции «Bella Lestrange»: дерзкое, будто разодранное в клочья, с подкладкой из алого шёлка, рублеными линиями и намёком на агрессию. Оно выглядело как израненное животное, жестоко растерзанное хищником.  — Это…  Нарцисса, не дав ему договорить, молча положила рядом с журналом лист бумаги. Эскиз. На нём было изображено почти идентичное платье, но без разрушительного пафоса Беллатрисы. — Это означает, — голос Нарциссы прорезал тишину, и каждый звук с убийственной тяжестью гильотины, — что у нас в Доме завелась крыса, которая сливает информацию Белле. Он ещё раз пробежался взглядом по двум практически одинаковым творениям, его ум уже анализировал возможные утечки. И тогда Нарцисса произнесла следующую фразу: — Эскиз, — её пальцы легонько постучали по бумаге, — принадлежит мисс Грейнджер. — Ты думаешь, это Грейнджер шпионит? — спросил он прямо. Нарцисса ответила не сразу. Взгляд её оторвался от глянца и потерялся в пространстве. — Не уверена, — голос её прозвучал приглушённо, и в нём впервые появились ноты измождения. — Однако до её появления в Доме царили гармония и порядок. Теперь же... — её уста исказила гримаса горечи, — теперь Белла, отбросив всякие приличия, присваивает мои творения. Нагло издевается над моим наследием, над всем, что я строила долгие годы. Мысль о возможном предателе в ателье возникла сразу после Осеннего Эксклюзива. Нарцисса избегала открытого расследования, но внимательно наблюдала за сотрудниками, не желая вызывать ненужной паники. Драко смотрел на мать и видел, как её напускное безразличие трещит по швам, обнажая старую, незаживающую рану. Столь уязвимой он её не видел никогда. Он ясно осознавал последствия: отраслевые пересуды могли превратиться в громкий скандал. Публика с восторгом начала бы выяснять, кто у кого заимствует идеи, особенно на фоне ослепительного взлёта «Bella Lestrange». В его голове, словно навязчивый таракан, закопошился старый вопрос: что же произошло между матерью и её сестрой? Что породило эту многолетнюю вражду, способную дойти до публичного уничтожения? Но он проглотил вопрос, как горькую пилюлю. Сейчас было не время. Однако он видел, как одна лишь тень Беллы разрушала железное самообладание Нарциссы. Никто и никогда не рассказывал ему о Белле. Как и весь мир, он узнал о её существовании из новостей, когда ему было лет двадцать. Но тогда его приоритеты лежали в иной плоскости: отвязные вечеринки на Багамах и новые лица в его постели интересовали куда больше, чем внезапно объявившаяся тётка. Позже тема стала в семье строжайшим табу, скрепленное молчаливым соглашением,и он перестал её касаться. Только иногда он замечал, как несокрушимая обычно Нарцисса замирала при любом намёке на сестру. Но Нарцисса Малфой всегда умела себя преподнести; одним лишь взглядом она давала понять, что следующий неосторожный вопрос станет для собеседника последним. Журналисты пытались раскопать историю Беллатрисы Лестрейндж в надежде добраться и до Нарциссы, но безуспешно. А связываться же с самой Нарциссой, а уж тем более с Люциусом, было равносильно карьерному самоубийству. Драко углубился в раздумья, вновь уставившись на эскиз. Его разум, привыкший просчитывать риски и выгоды, пытался выстроить логичную картину. Может ли Грейнджер быть той самой крысой?  То, что он знал об этой девушке, никак не вязалось с образом расчётливой интриганки, способной нанести удар в спину. Она была для этого слишком... правильной. Будучи его начальницей, она могла отомстить за его поведение, но не сделала этого. Грейнджер вела себя с ним предельно профессионально, если не считать тех случаев, когда он нарочно её провоцировал. Если он хотел от неё избавиться, сейчас был идеальный момент. Прощай, Грейнджер! Прощай, наваждение! Но, вопреки всему, он произнёс то, что думал на самом деле: — Я не думаю, что Грейнджер к этому причастна. Нарцисса удивлённо взглянула на него. Драко продолжил, делая вид, что не заметил её скепсиса. — Она не стала бы спасать показ. Если бы «CISSI» провалились, её бы за это не наказали. Более того, — он сделал паузу для весомости, — будь она на стороне Беллы, её бездействие принесло бы двойную выгоду: позор тебе и триумф твоей сестре. Зачем же тогда ей рисковать и вытаскивать твоё платье из дерьма? Нарцисса внимательно смотрела на него, и постепенно сомнение в её глазах начало рассеиваться. Она медленно кивнула. — Я сама об этом думала, — тихо призналась она. — Но если не она... — голос её вновь приобрёл твёрдость и властность, — значит, это кто-то другой. Кто-то, кто рядом со мной уже многие годы. А это предательство совсем иного уровня. Тишина, опустившаяся в кабинете, была густой и скорбной. Своих подопечных Нарцисса лелеяла как сад, каждого взращивая в традициях Дома. И если один из них отвернулся, это значило, что зёрна истины так и не проросли в их сердцах. — Если хочешь, — предложил Драко, — я могу присмотреть за Грейнджер. — Но, почувствовав, что его слова могут быть неверно истолкованы, он поправился, откашлявшись: — В смысле, за всеми. Я могу присмотреть за всеми.  — Я буду тебе благодарна, Драко, — произнесла она мягко. Её слова прозвучали не как просьба, а как доверие, вновь возложенное на преемника. Драко вышел из кабинета Нарциссы, и тяжёлая дверь бесшумно закрылась за ним, отсекая мир управленческих расчётов. Он медленно направился к своему столу, и взгляд его невольно обратился в сторону Грейнджер. Та парила вокруг манекена, подобно колибри у цветка, её пальцы ловко драпировали струящийся шёлк цвета воронова крыла, создавая силуэт, готовый превратиться в новое произведение искусства для «CISSI». Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, выхватывал из полумрака её сосредоточенный профиль, непослушные пряди волос, выбившиеся из небрежного пучка, и тонкую полоску обнажённой шеи. И как бы он ни хотел, чтобы этот образ рассыпался, чтобы она оказалась предательницей, его рациональное начало стояло на своём: нет, не она. Гермиона была полностью поглощена работой, но на периферии сознания шевелилась тревога. Её встреча с Нарциссой оказалась... странной. Миссис Малфой была отстранённой, её знаменитая проницательность будто обратилась внутрь, а привычная сдержанность сегодня граничила с ледяной стеной. Не то чтобы Гермина внезапно сблизилась с начальницей, но за последнее время она уловила проблески наставничества и взаимного профессионального уважения. Сегодня этого не было. Все сотрудники, включая саму хозяйку, были на взводе, и её словно забыли предупредить. Погружённая в мысли, она не услышала бесшумного приближения. Неожиданное прикосновение к плечу заставило её дёрнуться, и булавка едва не вонзилась в палец, а сердце выпрыгнуло в горло. — Чёрт! — крик вырвался раньше, чем включилось сознание. Она резко обернулась, сжимая руки у груди. Перед ней стояла Дафна, сияющая, словно утреннее солнце в пасмурный день. Её широко распахнутые голубые глаза выражали неподдельное сожаление. — Прости, дорогая! Я не хотела тебя пугать, — Дафна подняла руки в изящном жесте капитуляции. Гермиона, стараясь отдышаться, сдержанно улыбнулась в ответ. — Всё в порядке. Здравствуй. Прости за мою реакцию. Мне нужно вернуться к работе. Ты что-то хотела? — Да, — взгляд модели стал сосредоточенным. — Я планировала приехать раньше, но не получилось. Мне нужно поговорить с тобой о том инциденте в ресторане. Гермиона, почувствовав, как внутри всё сжимается, отвела взгляд к безмолвному манекену. — Там ничего не произошло. Всё было прекрасно. Мне просто нужно было уйти. — Ах, брось, — мягко, но настойчиво возразила Дафна. — Я знаю, что Пэнси тебе наговорила. И я хочу извиниться за неё. Губы Гермионы сомкнулись в тугую нить. Желчь и унижение того вечера вновь запылали в ней. — Тебе не нужно этого делать. Я прекрасно понимаю, что не вписываюсь в общество топ-моделей и кинозвёзд. Я не из вашего круга. — Это неправда! — в голосе Дафны прозвучало неподдельное огорчение. — Нет, правда, — Гермиона подняла на неё взгляд, и её карие глаза горели твёрдым, хоть и замутнённым обидой огнём. — Мне искренне нравилось общаться с вами. Но, в отличие от мнения мисс Паркинсон, я не ищу покровительства сильных мира сего. Я всегда всего добивалась сама. И судя по тому, — её взгляд скользнул по мастерской, — что я здесь делаю, у меня это вполне получается. Дафна слушала, не проронив ни слова, и в её чертах читалось лишь глубочайшее уважение. — Я знаю, — тихо ответила она. — Я это ценю. И восхищаюсь тобой. Она перевела дух, и её голос стал почти исповедальным. — У Пэнси... сложный характер. В её голове много тараканов, и, поверь, на то есть причины. Она не плохой человек, просто считает своим долгом защищать близких и иногда заходит слишком далеко. Поэтому, пожалуйста, прости её. Девушка поражённая смотрела на Дафну. Эта женщина, сверкающий идол модного мира, стояла и с неподдельной искренностью просила прощения за подругу, и всё это обращалось к простому модельеру. Зачем? Зачем ей было это нужно? Не в силах сдержать нахлынувшее негодование, Гермиона спросила как есть, без обиняков: — Дафна, для чего тебе это? Почему ты извиняешься передо мной за то, чего даже не совершала? Блондинка, не моргнув глазом, ответила с обезоруживающей прямотой: — Ты мне нравишься как человек. И, вопреки убеждению Пэнси, я довольно хорошо разбираюсь в людях. К тому же, — она обвела рукой ателье, — нам предстоит много работать вместе. Почему бы не подружиться? Гермиона всматривалась в её лицо, пытаясь найти след фальши или снисхождения. Но тщетно — Дафна казалась воплощением душевной чистоты, что было попросту обескураживающе. Модель склонила голову, и на её лице расцвела улыбка, лучезарная и непосредственная, как у ребёнка. — Итак, Гермиона Грейнджер, позволишь ли ты мне занять место в кругу твоих друзей? Гермиона не сдержала ответной широкой улыбки. Она отбросила остатки скепсиса, поддавшись обаянию Дафны. — Да, — ответила она, и в голосе зазвучала неподдельная теплота. — Конечно, можешь. Лицо Дафны вспыхнуло таким светом, что могло бы затмить самые яркие прожекторы. Она радостно захлопала в ладоши и стремительно обняла Гермиону, переполненная ничем не сдерживаемой радостью. — Отлично! — прошептала она ей на ухо. — Просто отлично! Дафна продлила свой визит, осыпая Гермиону фейерверком лёгких историй и переливчатым смехом. Её беззаботность действовала как очищающий огонь, на время испепеляя все тревоги. Однако когда Дафна, сияя голубыми глазами, вновь пригласила её на ланч, Гермиона лишь мягко, но непреклонно покачала головой. — В следующий раз, обещаю, — сказала она, и в голосе слышалась благодарность, смешанная с лёгкой иронией. — Но сегодня у меня гора работы. К тому же, — она чуть скосила глаза, и на губах дрогнула заговорщицкая улыбка, — теперь я знаю, чем заканчиваются эти ваши обеды. Дафна звонко рассмеялась, ничуть не обидевшись. — Договорились! Но в следующий ты не отвертишься.  Оставшись одна, Гермиона вновь погрузилась в работу. Её ловкие, точные пальцы оживляли эскиз, превращая плоский рисунок в трёхмерное чудо. Каждый шов, каждая складка ложились с присущими ей усердием и дотошностью. Она была в своей стихии, и весь мир превращался в белый шум, оставляя лишь диалог между тканью и её руками. В те редкие секунды, когда её сознание выныривало из творческого транса, её глаза сам собой находили Драко Малфоя. Она держалась от него подальше, хотя никогда не признавалась в этом себе. Это был не расчёт, а животный рефлекс. С того момента, как она ощутила под собой его твёрдое, тёплое тело, его мускулистые руки, вцепившиеся в неё с силой, и то странное, заряженное пространство, что возникло между ними, Гермиона не могла избавиться от навязчивой мысли, от простого биологического факта: он — мужчина. Да, как бы смешно и банально это ни звучало. Все время их совместной работы он был для неё абстрактной помехой, раздражающим фактором. Но её тело, её инстинкты, то самое «женское начало», о котором писали в глупых журналах, отозвались на его близость с пугающей, неконтролируемой силой. Она всегда знала, что он красив. Этот факт просто сосуществовал с ней, как данность голубого неба или зелёной травы. Но красота без содержания, без души была для неё пустым сосудом. Но теперь… теперь её взгляд невольно цеплялся за его руки в те моменты, когда он подписывал бумаги или поправлял рукав. Кисти — широкие, с утончёнными, но сильными пальцами, где под кожей рисовались напряжённые сухожилия. Интересно, они всегда были такими? — проносилась в голове дурацкая мысль.  Или же луч света выхватывал из полумрака жёсткий контур его челюсти, и всё её существо сосредотачивалось на одной тактильной фантазии: какой она должна быть на ощупь. За этим осознанием накатывала волна жгучего стыда. Она мысленно костерила себя последними словами, называла идиоткой и лицемеркой. Она, Гермиона Грейнджер, не была одной из тех наивных дурочек, что мечтали оказаться в объятиях Драко Малфоя, пленённых его деньгами, положением и внешностью. Она была выше этого. К тому же она хорошо знала, что за этой прекрасной оболочкой скрывается мелкая, жестокая душонка. Драко, казалось, полностью её игнорировал: не смотрел в её сторону и почти не разговаривал. И, слава всем богам, её это совершенно не интересовало. Это было даже к лучшему. Вечер медленно окутывал ателье, заливая окна пепельным золотом заката. Шум рабочего дня постепенно затихал, уступая место тишине. Первыми, с усталыми улыбками, покинули закройщицы. Затем, отбивая чёткий ритм каблуками, исчезла Аннабель, лишь мельком, безразлично взглянув на Гермиону. Она заметила своё одиночество, когда воздух стал прохладным от образовавшейся пустоты. Взгляд упал на телефон, лежавший на столе среди обрезков ткани. Рабочий день закончился почти час назад. Но внутри не было ни капли желания уходить. Незавершённая работа манила её, как магнит, и мысль оставить её до завтра вызывала почти физическое неудовлетворение. Гермиона подошла к своему творению, обводя его критическим взглядом. Платье, рождённое её руками и воображением, уже обрело форму: строгий силуэт, симметричные линии юбки, игра фактур. Но чего-то не хватало. Недостающий элемент сидел в сознании назойливой занозой. Разглядывая вырез, она вдруг поняла, что линию шеи идеально подчеркнёт узкая матовая полоса ткани по контуру горловины, придав наряду архитектурную чёткость. Девушка подошла к стеллажам, где, подобно древним свиткам, хранились рулоны тканей. Её взгляд сразу выхватил нужный оттенок, но он лежал на самой верхней полке. Гермиона окинула взглядом зал в поисках стремянки. Ничего. Чёрт, — мысленно выругалась она. —Неужели из-за такой ерунды оставлять всё на завтра? Упрямство, её верный спутник, пересилило благоразумие. Она сделала шаг назад, оценила расстояние, подпрыгнула, пытаясь ухватить край тяжёлого свёртка, но пальцы лишь скользнули по гладкой поверхности. Вторая попытка оказалась ещё неудачнее. Гермиона уже готовилась к третьему, совершенно бесполезному прыжку, когда позади раздался знакомый голос, окрашенный привычной ехидцей. — Если не остановишься, эта гора ткани превратит тебя в лепёшку. И бедной уборщице придётся соскребать тебя с пола. Прояви же человечность. Гермиона резко обернулась. Малфой стоял в нескольких шагах от неё, руки засунуты в карманы идеально сидящих брюк. На нём была чёрная рубашка с расстёгнутыми двумя верхними пуговицами, и в полумраке его платиновые волосы отливали мистическим серебром. — Что, Малфой, решил понаблюдать, как простая смертная бьётся в беспомощных конвульсиях? — парировала она, запрокинув голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Уголок его рта дрогнул в ухмылке. Не говоря ни слова, он плавно подошёл и, не удостоив её взглядом, легко снял с верхней полки увесистый бобин, протягивая его ей. — Не за что, — произнёс он с подчёркнутой, сладковатой язвительностью. Гермиона почти выхватила у него свёрток, ощутив мимолётное касание его пальцев. — Надо же, — прошипела она, прижимая материал к груди как щит. — Сначала ты спасаешь меня от гибели под автобусом, а теперь помогаешь достать ткань. Какое неслыханное благородство. Продолжай в том же духе, и королеве придётся посвятить тебя в рыцари. «Сэр Драко Малфой» — согласись, звучит. Ухмылка на его лице стала шире, и, к её ужасу, её собственные губы невольно дрогнули, пытаясь скривиться в ответную гримасу. Она поймала себя на этом и мгновенно стёрла всякое выражение с лица, делая вид, что изучает ткань. — Что ты всё ещё здесь делаешь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал сухо и деловито. Драко пожал плечами, его взгляд скользнул мимо неё в сторону темнеющих окон. — Коротаю время перед важной встречей, — небрежно ответил он. Он солгал. Никакой встречи не было. Он остался, чтобы присмотреть за ней, и, возможно, поймать её на чём-нибудь: на звонке, на украдкой переснятом фото эскиза, на чём угодно. Но пока всё, что он видел, это её борьба с рулоном ткани и сосредоточенное хмурение бровей, когда она вернулась к манекену, даже не поблагодарив его. Гермиона, прикусив нижнюю губу, раздумывала, как лучше закрепить капризный бархат на воротнике. Ткань была упрямой и скользкой; ей требовалась третья рука, чтобы придержать её в нужном положении, пока она намётывает первые, решающие стежки. Не отрывая взгляда от работы, она бросила через плечо, скорее констатируя факт, чем прося: — Мне нужно, чтобы ты придержал ткань здесь. Пока я намечу. Драко не двинулся с места. — Мой рабочий день, вообще-то, закончился, Грейнджер, — произнёс он, лениво растягивая слова. — Я не обязан выполнять твои поручения. Гермиона закатила глаза, зажав в зубах нитку. — Пожалуйста, — выдохнула она сквозь стиснутые зубы. Драко замер, затем его губы насмешливо растянулись. — Невероятно, — произнёс он, склонив голову. — Ты умеешь говорить «пожалуйста». — Неужели ты думал, что манеры присущи только аристократам вроде тебя? — парировала она, наконец воткнув иглу в подушечку и повернувшись к нему. — Нет, — отозвался он, делая несколько шагов в её сторону. Его тень упала на манекен. — Просто не думал, что они есть у тебя. И всё же он подчинился. Его большая ладонь легла на бархат рядом с её пальцами, прижимая упрямый материал к основе. Их руки не соприкоснулись, но расстояние между ними сократилось до опасно малого. Гермиона почувствовала исходящее от него тепло. Она принялась работать, её движения были быстрыми и точными. Игла с шёлковой нитью мелькала, как крошечная молния, рождая почти невидимые стежки. А Драко, выполняя роль живой булавки, получил редкую возможность наблюдать. Он стоял так близко, что различал мельчайшие детали: тёмный веер ресниц, отбрасывавших тени на щёки; тонкую морщинку сосредоточенности между бровей; пульсацию вены на изящной шее. Он улавливал каждое изменение в её выражении: лёгкое напряжение губ, когда нить застревала, и едва заметное расслабление при идеальном стежке. Видел золотистые искорки в карих глазах, вспыхивавшие в луче света. Кажется, впервые он стоял рядом с Гермионой Грейнджер так долго и так близко без всепоглощающего желания задушить её или ввязаться в смертоносную перепалку. Не было и той греховной одержимости, что преследовала его по ночам. Было лишь странное, непривычное любопытство. Когда она закончила последний стежок и аккуратно откусила нить, на её лице расцвела ликующая, победная улыбка. — Ну вот! — воскликнула она, и в голосе звенела чистая радость. — Так-то лучше! Затем она подняла голову и встретилась с его взглядом. Он смотрел на неё. Но это был не тот взгляд, к которому она привыкла: не ледяная ртуть, не насмешливый блеск, не холодное презрение. Его глаза в полумраке опустевшего ателье были подобны небу над Лондоном в редкий ясный вечер: глубокие, серо-стальные, с тающими в глубине отсветами чего-то тёплого и манящего. В них не было ни высокомерия, ни раздражения, а лишь пристальное, почти гипнотическое изучение. Он видел, как расширились её зрачки, как дыхание стало чуть слышнее. Она видела, как смягчилось напряжение в его челюсти, как взгляд скользнул с её глаз на губы. Этот момент был подобен шаткому мосту, наспех переброшенному над пропастью, и стоять на нём было одновременно страшно и опьяняюще. Гермиона первой не выдержала. Инстинкт самосохранения сработал безотказно. Она резко опустила глаза, разрывая зачарованность. — Я... я закончила, — проговорила она, и голос прозвучал чуть хрипло. — Мне пора. Драко ничего не ответил. Он лишь медленно разжал пальцы, отпустив ткань, и отступил на шаг, восстанавливая безопасную дистанцию. Она поспешно начала собирать инструменты, укладывая их в ящик; её пальцы слегка дрожали. Нужно было уйти немедленно, пока этот странный, сюрреалистичный момент не приобрёл черты реальности. Повернувшись за сумкой, она бросила взгляд на соседний рабочий стол. Там, среди лоскутов и разбросанных эскизов, лежал раскрытый свежий номер «Quibbler». Страница была открыта на разделе о «Bella Lestrange». И там, в центре разворота, гордо красовалось платье. Её платье. То, над эскизом которого она корпела ночами и которое утвердила Нарцисса. Только теперь оно было изуродовано. Она взяла его в руки. Бумага журнала хрустнула в её сжатых пальцах, словно кость. Глаза Гермионы, расширившиеся от шока, метались по странице, впитывая искаженную копию её творение. Это был немой ужас, леденящий и всепоглощающий. Драко, наблюдавший за ней, увидел, как с её лица сбежала краска. Он сделал шаг вперёд, инстинктивно протянув руку. — Грейнджер? — его голос прозвучал настороженно. Но она не услышала. Или услышала, но звук не долетел до сознания, захваченного вихрем паники. — Это что? — вырвалось у неё, скорее как крик в бездну, чем вопрос ему. — ЧТО ЭТО?! Затем она взорвалась. Беззвучный шок превратился в буйство. Она отшвырнула журнал, как раскалённый уголь, и начала метаться по ограниченному пространству рабочей зоны, совершая резкие, порывистые шаги, которые никуда не вели. Её движения были хаотичными, как у загнанного браконьером зверёка. — ЧЁРТ! ЧЁРТ! ЧЁРТ… На глазах выступили слёзы, ещё не успевшие скатиться по щекам, смешиваясь с тушью и отчаянием. — Успокойся, Грейнджер, — Драко попытался поймать её взгляд, но её глаза безумно метались. — Что случилось? Говори. Но она не слышала. Сознание её утонуло в водовороте обрывочных мыслей. Она бормотала, ломая руки, речь была отрывистой, почти бредовой: — Так вот почему… почему все сегодня как на иголках… почему Нарцисса смотрела на меня так, будто я… будто я… Гермиона яростно смахнула слёзы тыльной стороной ладони, оставив на щеке мокрый след. — Она думает, что это я! — вырвался у Гермионы вопль, полный горького осознания. — Она думает, что это я слила информацию про «Осенний Эксклюзив»! Драко одним быстрым взглядом охватил ситуацию: её искажённое страхом лицо, журнал, валявшийся на полу. Он всё понял. И в этот момент с Гермионой стало происходить что-то ещё. Её дыхание превратилось в серию коротких, судорожных вздохов. Грудь вздымалась и опадала с неестественной, пугающей частотой, словно лёгкие отказывались принимать воздух. Глаза, широко раскрытые, уставились в пустоту, потеряв фокус. Девушка схватилась ладонью за грудь, над сердцем; пальцы впились в ткань жакета в тщетной попытке удержать то, что неудержимо ускользало. Она жадно хватала воздух ртом, но он, казалось, не доходил до лёгких, застревая в горле и превращаясь в беззвучные хрипы. Цвет окончательно сбежал с её лица, оставив мертвенную, фарфоровую бледность. Всё её тело начало бить крупной, неконтролируемой дрожью. Приступ панической атаки. Симптомы, до боли знакомые. Он видел их раньше: у Пэнси, после особенно жестоких ссор в её семье. Реакции Драко были быстрее мыслей. Он не раздумывал. В два шага он преодолел расстояние, разделявшее их, и сгрёб Гермиону в охапку. Не грубо, но твёрдо, не оставляя пространства для сопротивления. Он прижал её к груди, обхватив так крепко, чтобы она ощутила нечто твёрдое и реальное — якорь в бушующем море её паники. Её лицо уткнулось в ткань его рубашки, а тонкое тело содрогалось в конвульсиях от нехватки воздуха. Его подбородок упёрся в макушку, в непослушные каштановые кудри, пахнущие корицей. — Тссс, — прошипел он, склонившись к её уху. Голос был низким, спокойным, но звучала в нём стальная уверенность командира, выводящего солдата из-под огня. — Дыши. Не бойся. Это пройдёт. Это всего лишь паника, она не убьёт тебя. Слышишь меня? Она не убьёт тебя. Я с тобой. Её тело выгнулось, пытаясь вырваться, но его хватка была неумолима. Он склонился ниже, его губы почти касались её виска. — Слышишь? — его дыхание смешалось с её дрожью. — Слышишь моё сердце? Бум. Бум. Бум. Оно бьётся. Всё в порядке. Сосредоточься на нём. Напряжение в ней заколебалось, её сжатые в комок мышцы слегка ослабели. Последовал едва заметный кивок головы, прижатой к его груди. — Хорошая девочка, — прошептал он, и в этих словах звучала неоспоримая поддержка. — Теперь слушай, как я дышу. Вдох. Выдох. Его тёплые руки медленно поднялись к основанию её шеи. Он начал массировать напряжённые мышцы у неё на затылке, мягко, но настойчиво, снимая зажимы, которые душили её не хуже верёвки. Его прикосновение было не сексуальным, а врачующим. И под его пальцами ледяное напряжение в её теле начало понемногу отступать. — Молодец, — прошептал он. — Теперь слушай, как я дышу. Вдох… выдох… Он превратил своё тело в метроном: каждое движение лёгких было размеренным, чётким, демонстративным. И её нервная система, отчаянно ищущая ориентир, начала ловить этот ритм, пока её вдохи и выдохи не слились с его в единый поток. — Умница, — он произнёс это с такой искренней нежностью, что даже сам, кажется, удивился. Затем он запел. Лишённым привычной язвительности, бархатным и убаюкивающим голосом он спел детскую песенку — обрывок далёкой, почти забытой памяти из собственного детства:  «Лондонский мост падает, падает, падает, Лондонский мост падает, моя милая леди. Построим его из железа и стали, железа и стали, Построим его из железа и стали, моя милая леди…» Он повторял бессмысленные строчки снова и снова, пока её дыхание не стало почти ровным, а тряска не сменилась мелкой, почти незаметной дрожью: как у щенка, вынесенного из ледяной воды. Только тогда он осторожно отстранился ровно настолько, чтобы взять её лицо в свои ладони. Оно было залито слезами: щёки мокрые, ресницы слипшиеся. Он смотрел в её огромные, потухшие глаза, где ещё плескались отголоски недавнего шторма. — Как ты? — спросил он тихо. Ответом было беззвучное движение головы, полное беспомощности, и новая жемчужина влаги, которую он принял и стёр с её кожи. Этот кивок, эта беззащитность сломали в нём что-то. Он снова притянул её к себе, но уже не как якорь, а как укрытие. Его рука легла ей на затылок, вторая крепко обхватила спину. Он просто держал её, прижимая к себе так, будто мог своим телом защитить от всех бед. Его подбородок всё ещё лежал у неё на макушке, и он чувствовал, как последняя дрожь стихает, сменяясь глубокой, истощающей усталостью. Неизвестно, сколько они так простояли в опустевшем, погружённом в сумерки ателье — минуту, пять, час. Время потеряло смысл. Остались лишь тишина, его надёжное тело, согревающее её, и ровный стук его сердца под ухом, который был самым успокаивающим звуком на свете.