Глава 10.

Яркий мираж ночного города за окном такси не мог пробиться сквозь пелену её внутреннего опустошения. Драко настаивал, чтобы проводил её. «В таком состоянии одной небезопасно», — говорил он, и фраза звучала не как проявление рыцарства, а как неоспоримый факт, что лишь усиливал её смятение. Однако это самое смятение и заставило её отказаться. Она отстранилась резко, почти грубо, пытаясь отодвинуться от навязчивого ощущения его тёплых рук и от унижения из-за собственной беспомощности. Ей требовалось не просто физическое расстояние, а целая вселенная между его неожиданным состраданием и её разобранной на части душой. Дома её встретили уютный хаос маленькой квартиры и аромат готовящейся пасты. Джинни, с веснушчатым носом, испачканным мукой, весело окликнула её с кухни. Гермиона заставила себя улыбнуться. Мысль о том, чтобы изложить весь этот сюрреалистичный кошмар: плагиат, подозрения, паническую атаку и, самое невероятное, помощь Малфоя, просто не приходила ей в голову. Вернее, приходила, но язык не поворачивался. К тому же Джинни стала бы волноваться, а расстраивать подругу Гермионе не хотелось. За ужином Джинни, сияя, делилась новостями: как ей нравится работать с «LunaLove», какая Полумна Лавгуд невероятная и вдохновляющая, как они нашли общий язык и как та восхищалась её работами. Слова подруги доходили до Гермионы словно сквозь толстый слой ваты, глухими и далёкими. Она механически кивала, ковыряя вилкой в тарелке. Её разум оставался там, в ателье, метавшись между холодным взглядом Нарциссы и тёплыми руками её сына. — Герми, с тобой всё в порядке? — наконец спросила Джинни, нахмурившись. — Да, да, — вздрогнув, ответила Гермиона. — Просто переутомилась. День выдался… насыщенным. Джинни посмотрела на неё с материнской, всё понимающей нежностью. — Ладно, солнышко. Тогда марш в комнату и отдыхай. А я тут сама приберусь. Смущённая благодарность сорвалась с её губ, и она почти сбежала в свою комнату, давясь чувством вины перед Джинни. Но уснуть ей не удалось. Часы тянулись в непроглядной темноте, а её взгляд, потеряв фокус, цеплялся за абстрактную трещину на потолке, в которой её воспалённое воображение вычитывало зловещие контуры платья из «Quibbler». Сознание, отключившее все фильтры, методично воспроизводило травмирующий монтаж прошедшего дня. Особенно оно любило задерживаться на приступе паники, смывающем всё, а потом… на твёрдой груди под тонкой рубашкой, ровном, настойчивом стуке сердца под ухом, низком, бархатном голосе, напевающем детскую песенку, и пальцах, разминающих затекшие мускулы на шее. Каждый раз, когда мысль доходила до этого момента, её собственное сердце делало странный, болезненный кульбит. Стыд и одновременно какая-то тёплая волна благодарности боролись внутри, не находя выхода. На следующее утро потребовались титанические усилия и целый арсенал консилера, чтобы скрыть синяки под глазами — безмолвные свидетельства бессонной ночи. Два крепких эспрессо лишь слегка прояснили сознание, оставив после себя горький привкус и лёгкую дрожь в пальцах. Войдя в «CISSI», она направилась прямо к своему столу, намеренно избегая смотреть по сторонам. Ещё не успев снять пальто, Гермиона почувствовала присутствие, уловила лёгкое движение воздуха, тень, упавшую на её рабочий стол. — Грейнджер, — поздоровался он. Его голос был ровным, без привычной язвительности. — Малфой, — кивнула она в ответ, уставившись в пуговицы своего жакета и чувствуя, как щёки предательски начинают гореть. — Как ты? — спросил он, блокируя своим телом путь к отступлению. — Всё хорошо, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Она изо всех сил прятала от него глаза. Стыд пожирал её изнутри. Теперь уж он точно будет считать её слабой, неконтролируемой истеричкой. Теперь насмешки Малфоя обретут новый, убийственный окрас. Но следующий его вопрос обрушил все её прогнозы. Он понизил голос до шёпота, предназначенного лишь для неё:  — Часто с тобой такое случается? Вопрос застал Гермиону врасплох. В его тоне не было любопытства праздного зеваки. Он звучал… ровно. И, ей почудилось, с оттенком чего-то тёплого, почти заботливого. Её взгляд, против воли, встретился с его. И в этот миг всё её ожидание насмешки рухнуло. В глубине ртутных глаз, тех самых, что всегда сверкали язвительным холодом, она не нашла и следа презрения. Вместо этого она увидела сфокусированную, аналитическую внимательность и, что поразило её больше всего, подлинную, неотрепетированную тревогу за неё. Девушка не выдержала этого нового, непривычного контакта. С трудом сглотнув подступивший к горлу спазм, она опустила веки и сделала нервный, мелкий глоток воздуха. — Был… один раз. Ещё в школе, — тихо призналась она, удивляясь собственной откровенности. Преодолев внутреннее сопротивление, Гермиона спросила, уставившись в узел его галстука. — Откуда ты знал? Что нужно было делать? Драко помолчал, и она почувствовала, как он отводит взгляд. — Уже приходилось помогать… так… одному человеку, — прозвучал скупой ответ, но в последних словах дрогнула струна, выдававшая целую историю, которую он не собирался рассказывать. Кивок был её единственно возможной реакцией. Возникшая пауза была плотной, почти осязаемой субстанцией, сотканной из немой благодарности, сдержанного сожаления и осознания необратимости сдвига. Старые роли умерли вчера, а контуры новых ещё даже не проступили в тумане. — Спасибо. За вчерашнее. Я… не думала, что… — Что, у ледяного принца есть сердце? — закончил он за неё, и уголок его губ дрогнул в едва уловимой усмешке. — Скорее у ледяной глыбы, — старый, почти рефлекторный защитный механизм сработал сам собой. Сознание настигло действие с опозданием в долю секунды. Её глаза широко распахнулись от ужаса перед самой собой. Чёрт! Зачем я это сказала? После всего, что он для меня сделал!  Гермиона ждала ответного удара, ядовитого комментария. Но Драко лишь улыбнулся чуть шире. Эта улыбка показалась ей безумно красивой, когда не была искривлена наглостью или ехидством. — У ледяных глыб, как оказалось, тоже бывают сколы, — произнёс он тихо, и его взгляд на мгновение задержался на её лице. — Хорошего дня, Грейнджер. Она смотрела ему вслед, пока Малфой не скрылся в глубине ателье, и лишь тогда позволила себе глубоко, с дрожью, выдохнуть. Фундамент их привычной, враждебной реальности дал глубокую трещину. И теперь она стояла на зыбкой почве, не в силах определить, было ли это падением или началом нового равновесия. Для Драко эта новая, тихая реальность с Грейнджер была куда страшнее жгучего, первобытного желания затащить её в постель и вытравить из себя. Потому что после того как он увидел её уязвлённой, дрожащей, захлёбывающейся собственным страхом, все его инстинкты, всё его нутро закричало о защите. Он должен был её защитить. Хотя от чего — даже не понимал. Один лишь вид её слёз, этих горячих, солёных капель на фарфоровой коже, сломал в нём что-то по отношению к ней раз и навсегда. Прежняя вражда рассыпалась как карточный домик, обнажив неприкрытую, неудобную правду: он не мог оставаться равнодушным к её боли. Что-то похожее он испытывал к Пэнси, когда вставал стеной между ней и её ебанутыми родителями, готовый разбить в кровь кулаки, чтобы оградить её от их влияния. Но с Пэнси их всегда связывала лишь дружба и братско-сестринская любовь. С Грейнджер всё было гораздо сложнее. Он хотел её с животной силой, но мысль о том, чтобы причинить ей боль, вызывала у него почти физическое отвращение. Или, возможно, он боялся этой боли сам. Между ними наступило хрупкое, молчаливое перемирие. Оно не было объявлено и не было обговорено, а просто случилось. Теперь они могли перекинуться парой слов без необходимости скрежетать зубами или обнажать желание убить друг друга. Иногда в их диалог прокрадывались старые, едкие нотки, но теперь это были лишь отголоски былых битв. Их даже можно было принять за приятелей. Многие в ателье, привыкшие за последнее время к их постоянным перепалкам, не могли поверить в такую перемену. Тайком, украдкой, как мальчишка, он продолжал наблюдать за ней. Но теперь это была не просто оценка объекта вожделения. Он подмечал новые, привлекательные для него детали: как она, сосредоточившись, прикусывает нижнюю губу; как непослушная прядь волос всегда выбивается из пучка и падает на щёку; как она, сама того не замечая, иногда напевает что-то под нос за швейной машинкой. Каждая такая мелочь отпечатывалась в его памяти, складываясь в мозаику, которая занимала в его голове непозволительно много места. Он старался держать дистанцию, но это начинало походить на изощрённый мазохизм. А сука-судьба не оставила ему ни шанса на спасение. Вторая неделя декабря принесла Лондону подарок невиданной щедрости и поистине апокалиптического масштаба. Снег, редкий и робкий гость в этом городе дождей и туманов, обрушился на мегаполис с демоническим упорством. Хлопья, огромные и пушистые, как лебяжий пух, кружили в безветренном воздухе, накапливаясь с угрожающей скоростью. За сутки город утонул в слепящей, неровной белизне. Снегоуборочные машины, малочисленные и неповоротливые, оказались бессильны перед стихией. Улицы превратились в непроходимые траншеи, движение было парализовано, а английская сдержанность трещала по швам под грузом всеобщего раздражения. Жизнь в городе замедлилась до черепашьего шага. Те, кто надеялся добраться до дома после работы, вынуждены были планировать свой уход за несколько часов, и даже это не гарантировало успеха. Общественный транспорт буксовал в снежных заносах, такси превращались в золотые, а пешие прогулки — в опасную экспедицию. Гермиона оказалась главной жертвой этого хаоса. Она частенько засиживалась в ателье допоздна, и жизнь, казалось, ничему её не учила. Уроки вчерашнего мучительного пути в переполненном, душном вагоне метро, а потом по обледенелым, нечищеным тротуарам Уайтчепла были мгновенно забыты перед магией рождающегося под её пальцами силуэта. Сегодня она совершила ту же ошибку. Драко, в свою очередь, задержался в кабинете Нарциссы. Последние дни были посвящены тихой, методичной охоте. Вместе с матерью они вскрывали деятельность каждого сотрудника, пытаясь нащупать гниющую ткань предательства. Он даже подключил к делу Блейза, чьи цифровые сети опутали личную жизнь подозреваемых невидимой паутиной. Законность методов волновала его в последнюю очередь, когда речь шла о защите Дома. Гермиону он из списка подозреваемых вычеркнул окончательно и сообщил об этом матери, опуская детали решения и ссылаясь лишь на свои наблюдения. Нарцисса спорить не стала, полностью доверившись сыну. Спускаясь по кованой лестнице, он первым делом увидел её. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака её силуэт, склонившийся над швейной машинкой. Он бесшумно сократил расстояние между ними, и его голос, охрипший за день, нарушил её одиночество: — Грейнджер. Не пора ли тебе официально переехать сюда? Судя по всему, ты проводишь здесь больше времени, чем у себя дома. Она вздрогнула, оторвавшись от работы, и повернула к нему лицо. В её карих глазах, широко раскрытых от неожиданности, отразился свет лампы, и на мгновение они показались ему тёплыми, почти медовыми. — Как только руководство одобрит смету на ремонт комнаты с горячей водой и нормальной кроватью, это произойдёт сразу, — парировала она, возвращаясь к строчке. Он усмехнулся.  — Тебе пора, — сказал он, и его тон звучал мягче, почти заботливо. — Если сейчас не выйдешь, то к тому времени, как доберёшься до Уайтчепла, уже будет пора возвращаться. Она махнула рукой, не глядя на него, погружённая в закрепление шва. — Скоро, скоро. Доделаю этот участок. Драко покачал головой, но спорить не стал. Он развернулся и направился к выходу. — И не забудь включить сигнализацию, когда будешь уходить, — бросил он через плечо. — Спокойной ночи, Грейнджер. — Пока, Малфой, — её приглушённый ответ донёсся до него, пока она пыталась поймать нить. Дверь ателье закрылась за ним с глухим щелчком, оставив её в полном одиночестве под неярким светом лампы. Гермиона выдохнула, почувствовав странное облегчение от его ухода и одновременно лёгкий укол чего-то, похожего на разочарование. Эти противоречивые чувства, которые он всё чаще в ней вызывал, сводили её с ума. Она тряхнула головой, пытаясь стряхнуть наваждение, и снова погрузилась в ритм стежков. Не прошло и десяти минут, как дверь с силой распахнулась, впустив вихрь ледяного воздуха и ослепительно-белый свет уличных фонарей, отражавшийся от сугробов. На пороге стоял Драко. Его вид был настолько нелеп и так контрастировал с привычной безупречностью, что у Гермионы перехватило дыхание. Длинное чёрное пальто было щедро запорошено снегом, особенно на плечах. Платиновые волосы взъерошены ветром и покрыты тающими кристалликами льда, сверкавшими, как крошечные бриллианты, в свете люстры. На его ресницах блестели капли талого снега, а щёки горели румянцем от мороза. Он выглядел не побеждённым стихией, а яростно спорящим с ней. Увидев его, Гермиона не смогла сдержать лёгкой, неконтролируемой дрожи в уголках губ. Комизм ситуации был слишком очевиден. Великий и ужасный Драко Малфой предстал перед ней в образе заснеженного путника. Улыбку она всё же сдержала, стиснув зубы, но её глаза выдавали смех, который рвался наружу. — Что с тобой случилось? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё прыгало от странного, почти детского веселья. Он шагнул вперёд и стряхнул с себя часть снега. Снежинки рассыпались по полу и тут же начинали таять. — Попробуй угадать, Грейнджер, — проворчал он, снимая промокшее пальто. — Надеюсь, тебе хватит одного раза. Ответ созрел у неё в голове, окрашенный иронией, но озвучить его она не успела. — Снег, — отчеканил он, с силой стряхивая остатки белой пыли с головы. — Со мной случился снег. Там, — он кивнул в сторону двери, — сыплет как в последний раз. Всё завалено. Даже у парадного входа пробка, которая просто стоит намертво. Ни тронуться, ни сдвинуться. Так что… — он сделал паузу, и в его голосе прозвучала окончательная, бесповоротная обречённость, — мы застряли здесь. Пока вся эта дрянь не рассосётся. Внутри у Гермионы всё болезненно сжалось, будто сердце пыталось спрятаться от внезапно нахлынувшего страха. Страх был связан не с ним, а с ситуацией: они снова оставались наедине в интимном освещении ателье. В прошлый раз, когда это случилось, она оказалась в его объятиях, прижатая к его груди, и пусть в самом плачевном состоянии, но насквозь пронзённая всепоглощающим покоем, который исходил от него. Тёмный, запретный уголок её души отчаянно хотел снова оказаться в этих объятиях, снова услышать ровное, мощное биение его сердца. Она сделала усилие над собой, заставив лицо принять непринуждённое, почти деловое выражение. Внутреннюю дрожь она попыталась выдать за реакцию на холод, проникший вместе с ним. — Ты, наверное, промёрз до костей, — произнесла она, и голос прозвучал чуть выше обычного. — Может, стоит выпить чаю? Я поставлю чайник. Согреешься. Драко, наблюдая за её попыткой сохранить дистанцию, хитро усмехнулся, будто только что придумал гениальный план. — Чай? — он протянул слово, словно пробуя его на вкус и находя пресным. — У меня есть идея получше, Грейнджер. Не объясняя ничего, он развернулся и направился к лестнице. Гермиона проследила за ним взглядом, пока его фигура не скрылась в темноте второго этажа. В груди клубилась смесь любопытства и нарастающей тревоги. С вздохом, больше похожим на стон, она всё же направилась на маленькую кухню-нишу, оборудованную для сотрудников. Включила чайник и облокотилась о холодную столешницу, закрыв глаза. Голова гудела. Успокойся, — строго приказала она себе. — Это просто непредвиденные обстоятельства. Снег. Ничего более. Но сердце отказывалось слушаться. Она покачала головой, словно пытаясь стряхнуть навязчивые образы, затем провела ладонью по волосам, распуская тугой пучок. Каштановые кудри рассыпались по плечам. Её пальцы ещё были в волосах, когда раздались лёгкие шаги. Драко спускался по лестнице, держа в одной руке бутылку с тёмно-янтарной жидкостью, а в другой — два хрустальных бокала, поймавших отсвет лампы и сверкнувших, как алмазы. Вид был настолько типично малфоевским, что у Гермионы округлились глаза. Она резко опустила руку, отступив на шаг, и её голова замоталась из стороны в сторону в немом, но красноречивом протесте. — Ой, да брось, Грейнджер, — парировал Драко, подходя к кухонному островку и расставляя бокалы. — Мы застряли здесь на неопределённое время. И я не уверен, что смогу вытерпеть твоё занудство в трезвом уме. Её щёки залились краской от оскорбления. Она выпрямилась, подняв подбородок. — Никто не заставляет тебя терпеть моё общество, — отчеканила она, указывая взглядом в сторону лестницы. — Кабинет Нарциссы в твоём полном распоряжении. Там, уверена, достаточно места, чтобы не терпеть моё присутствие. Он, не спеша, сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Его взгляд приковался к её лицу, изучая каждую деталь: вспыхнувшие глаза, сжатые губы, лёгкую дрожь в руках. — А может, я хочу его терпеть? — произнёс он тихо, и в этих словах прозвучало нечто такое, от чего у Гермионы перехватило дыхание. Эти слова вспыхнули в её мозгу, как сигнальные ракеты: дерзость, откровение, пропасть. И сердце, вместо того чтобы сжаться, запрыгало в груди, посылая по жилам не леденящий ужас, а пьянящий нектар. От макушки до пят её окатило пламенем, и пальцы вцепились в собственные ладони. Драко, кажется, уловил эту микроскопическую реакцию. Его губы растянулись в едва заметной улыбке. Он подошёл ещё ближе, так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло, смешанное с холодком уличного воздуха. Наклонившись, он понизил голос до шёпота, который, казалось, вибрировал в самых недрах её сознания: — Ну же, Грейнджер. Выпей со мной. Она заставила себя поднять глаза и встретиться с его взглядом. И он увидел это, ту самую борьбу, что бушевала в глубине её карих омутов. Он шёл по тончайшему льду и прекрасно это осознавал. Внутренний голос твердил о безумии затеи, предупреждая, что любая оплошность обрушит весь мир и погребёт их под обломками. Но врождённая самоуверенность нашептывала другое. Он не какой-то неопытный мальчишка, дрожащий от желания. Он умеет контролировать себя. И ему до мурашек хотелось увидеть, что скрывается за этой стеной её принципов. Электрический чайник на кухне вскипел и стал благословенным спасительным кругом, брошенным её тонущему самообладанию. Гермиона резко отпрянула, разрывая магический круг его близости. — Нет, — сказала она твёрдо. — Я ограничусь чаем. Драко цыкнул языком с явным разочарованием. — Зря, — прокомментировал он, наливая в один из бокалов янтарную жидкость. — Когда у тебя ещё выпадет шанс насладиться бурбоном двадцатилетней выдержки? Гермиона, уже держа в руках кружку, посмотрела на него и намеренно скривила губы в преувеличенно брезгливую гримасу. Это заставило Малфоя рассмеяться. С кружкой в руках она вернулась к своему рабочему месту. По сути, работа на сегодня была закончена. Костюм, над которым она корпела, лежал завершённым. Она осторожно повесила его на манекен, поправила линию плеча и отступила на шаг, чтобы оценить. Она могла бы нарисовать ещё пару эскизов. Могла начать наматывать ткань для нового образа. Перебрать пуговицы казалось сейчас заманчивым, да что угодно, лишь бы держаться подальше от Малфоя и от тех эмоций, что он в ней будоражил. Драко устроился в кожаном кресле неподалёку. Он отпивал бурбон маленькими глотками, смакуя каждый, но его мысли крутились вокруг неё. Её отказ пить с ним задел его, и не как удар по самолюбию, а как вызов добиться желаемого. Малфой не торопился. Он был охотником по натуре, а не варваром, врывающимся в крепость с тараном. Прямой натиск вызвал бы лишь ещё больший отпор, заставив её уйти глубже в свой панцирь. Итак, он выжидал, сидя в кресле, как большая кошка на солнце, и наблюдал. Он видел её метания. Как она, закончив с манекеном, зачем-то переставила коробки с фурнитурой, затем вытерла уже идеально чистый стол, а потом уставилась в окно на снегопад, словно пытаясь разгадать его секрет. Она делала всё что угодно, лишь бы не сидеть без дела, лишь бы не дать мыслям закрутиться вокруг его присутствия. Гермиона играла в игру, правила которой только что придумала сама: если не смотреть на тигра, то тигр перестанет существовать. Потом она села рисовать. Взяла блокнот, карандаш, и что-то переключилось. Он увидел, как напряжение медленно покидало её плечи: они опустились, стали мягче. Пальцы, держащие карандаш, двигались уже не резко, а плавно и уверенно, рождая на бумаге очередной шедевр. В этот миг её щиты опустились. Именно этого момента он и ждал.  Малфой беззвучно поднялся. Бокал с остатками бурбона он оставил на столике. Приблизившись к её спине, он наклонился так, что его губы оказались в сантиметре от уха, а тёплое дыхание коснулось кожи. — Скажи, Грейнджер, как ты относишься к играм на выпивание? Ответ последовал мгновенно: — Крайне негативно. Драко усмехнулся. — Не сомневался. — Тогда зачем спрашивал? — она попыталась повернуться к нему, но он был слишком близко. Вместо ответа он действовал. Одним плавным движением он развернул её вращающийся стул к себе, затем облокотился руками на подлокотники, склонившись над ней и заключив её в клетку из своего тела. Их лица оказались на одном уровне. Он мог разглядеть каждую золотистую крапинку в её карих глазах, пересчитать каждую ресницу. — Потому что мне смертельно скучно, — признался он, не отрывая от неё глаз. — А единственный человек, который мог бы составить мне компанию, ломается, строит из себя ханжу и… показательно игнорирует меня. Это грубо, Грейнджер. Очень грубо. — Я не игнорирую тебя! — вырвалось у неё, и в голосе прозвучала надтреснутая нота. — Мне просто нет до тебя никакого дела! Она врала. Врала отчаянно, грязно и делала это из рук вон плохо. Он видел всё: как дрожала её нижняя губа, как вздрагивали веки, как под тонкой кожей на шее лихорадочно стучал пульс. Видел то колоссальное усилие, которое требовалось ей, чтобы не поддаться магнетизму, что давно висел между ними, тому обещанию чего-то запретного и невероятно соблазнительного. Блять. Это стало последней каплей. Эта её строптивость, этот жалкий спектакль отрицания и, возможно, тёплый огонь бурбона в крови окончательно сорвали оковы с того, что он так старательно держал взаперти. Всё его желание, всё то тёмное, навязчивое влечение, что копилось неделями, вырвалось на свободу, сметая осторожность и расчёт. Его губы растянулись в улыбку, что больше напоминала оскал волка, нашедшего добычу. Улыбка, не сулящая ничего хорошего, но обещающая всё. Он начал медленно сокращать расстояние между ними. Не резко, давая ей время отпрянуть, крикнуть, остановить его. Но она не двигалась, заворожённая, как кролик перед удавом. — Может, ты просто боишься? — его шёпот был обжигающим. — Чего мне бояться? — её голос сорвался на хрипоту. — Не знаю, — он был уже так близко, что их дыхание смешалось. — Может, скажешь? Расстояние стало неприличным. Неприлично малым. Неприлично горячим.  И Гермиона не выдержала. Инстинкт самосохранения, громче всех внутренних голосов, выдернул её с места. Она рванулась в сторону, высвободилась из ловушки его рук и стула, встала на ноги и уже была готова бежать. Но он был быстрее. Его рука, сильная и цепкая, молниеносно схватила её за предплечье. Хватка не была грубой, но была абсолютно неоспоримой. — Чёрта с два ты от меня убежишь. Он притянул её к себе одним резким, мощным движением. И прежде чем мозг успел обработать этот импульс, прежде чем успел сформулировать протест, его губы обрушились на её. Мир не просто рухнул, он взорвался в тихом фейерверке из обожжённых нервных окончаний, слепящих вспышек за закрытыми веками и оглушительного гула крови в ушах. Потому что Драко Малфой был грёбаной чёрной дырой. Не метафорой, а физической реальностью. Он притягивал её с бешеной гравитацией, и у неё не было ни шанса, ни желания сопротивляться этому падению. Его губы были тёплыми, уверенными, влажными от бурбона, который придал им сладковато-горький, обжигающий вкус. Он не просил разрешения. Он брал. Почувствовав эту капитуляцию, это робкое разрешение, Драко отпустил её руку. И она, будто обладая собственным разумом, тут же обвила его шею, вцепившись пальцами в короткие волосы на затылке. Он издал низкое, одобрительное ворчание и запустил свои руки в её каштановые кудри. Они были такими, какими он и представлял: густыми, мягкими, шелковистыми. Он вцепился в них, притягивая её ещё ближе, стирая последние миллиметры между ними. Она казалась ему сейчас дикой, непокорной стихией, которую он наконец приручил, и одновременно — хрупкой, невероятно ценной фарфоровой статуэткой, которую боишься разбить. Он не знал, что с этим делать. Желание рвалось наружу: сломать эти стены окончательно, взять, подчинить, заставить признать его власть. Но рука, которая скользнула по её спине, была не грубой, а исследующей. Она провела линию вдоль позвоночника, чувствуя под тканью жакета каждый позвонок, каждую дрожь, которую вызывал. И это прикосновение, такое медленное, такое осознанное, посылало электрические разряды по всему её телу, заставляя её выгибаться навстречу ему.  Затем его широкая ладонь бесцеремонно и властно опустилась на её ягодицу, прижимая к себе так, чтобы она не могла не почувствовать его твёрдое, требовательное возбуждение через брюки. Он углублялся, становясь ещё более жаждущим и искусным. Вкусы смешались: её сладкий чай и пряность его бурбона. Он исследовал её рот с методичной, хищной нежностью, а она отвечала яростной отдачей, кусая его нижнюю губу и заставляя его хрипло вздохнуть. Драко оторвался от неё, только лишь для того, чтобы впиться в её тонкую шею, в то самое место, где пульсировала жилка. Его зубы легонько сомкнулись на коже, и она вскрикнула от невыносимого, сладкого шока. Он пил её стон, этот жар её кожи, как если бы она была эликсиром, способным подарить вечную жизнь. Разум её распался на осколки чувств. Он стёр все слова, оставив лишь алфавит прикосновений: буквы из его пальцев в её волосах, пунктуацию его поцелуев на шее, предложение из двух тел, слившихся в одно. И тихую истину: это сумасшествие было единственной правдой. Она знала, что надо бежать. Но молилась, чтобы этот сбой в законах мироздания, носящий его имя, длился бесконечно. Но память — беспощадная сука. Она не стирается по требованию и в самый неподходящий момент подкидывает то, что хочеться забыть больше всего. Вспышка. Яркая, как молния, болезненная, как порез. «Бездарность» Эхо. Его голос в кабинете Нарциссы, отбрасывающий её портфолио, словно мусор, а его глаза, смотрящие на неё, как на нечто, недостойное даже траты эмоций. «Маленькая тупая стерва» Образ. Он стоит над ней в её кухне, его лицо искажено презрением к ней и ко всему, что она олицетворяет. «Добро пожаловать в ад, мисс Грейнджер» Шёпот. Обжигающий и зловещий, произнесённый так близко к её уху, что вызвал табун неприятных мурашек. Этот шёпот прозвучал в её сознании сейчас, резким диссонансом к тому, как его губы скользили по её шее, оставляя влажный, горячий след. Она хотела растаять. Хотела позволить этому продолжаться, позволить ему свести её с ума и стереть всё в пыль. Но её гордость, израненная, но несломленная, поднялась внутри неё чёрным, ядовитым пламенем. С нечеловеческим усилием воли, заставившим каждый мускул в её теле болезненно сжаться, Гермиона рванулась назад. Её ладони, только что ласкавшие его шею, упёрлись в его грудь, отталкивая. Поцелуй оборвался с резким, влажным звуком. Она отшатнулась, её грудь тяжело вздымалась, губы распухшие и запёкшиеся. Драко отшатнулся на полшага, его дыхание было сбившимся и прерывистым. На лице застыло чистейшее изумление, смешанное с неприкрытым разочарованием. Глаза широко распахнулись от непонимания. Он протянул к ней руку инстинктивно, словно пытался вернуть ускользающую реальность. — Грейнджер… — его голос был хриплым, срывающимся. Но Гермиона уже отступила, создавая между ними дистанцию, которая казалась теперь пропастью. Сердце колотилось так бешено, что её тошнило. Она резко отвернулась, запрокинула голову и уставилась в потолок, затянутый полумраком. Горячие, предательские слёзы жгли веки; она отчаянно сжимала их, пытаясь силой мысли вогнать обратно. Всё её тело кричало, умоляло вернуться к нему, но её достоинство, стояло на страже: непоколебимое и жестокое. Она так отчаянно хотела его. И ненавидела себя за это желание сильнее, чем когда-либо ненавидела его самого. — Грейнджер? — теперь её фамилия в его устах прозвучала вопросительно, а в голосе слышалась тревога. — Ты… опять не в порядке? Это снова… оно? Горькая, искажённая усмешка сорвалась с её губ. Она повернулась к нему. Слёз на глазах не было, только отдалённый блеск глубочайшей боли. — Лучше бы это была паника, — выдохнула она, и её голос дрожал от сдерживаемого напряжения. — По крайней мере, с этим что-то можно сделать. Она видела, как он моргнул, не понимая. Её слова не доходили до него, застревая в тумане его собственного желания. — Тогда что? Что, блять, происходит? — Я возбуждена, Малфой, — выпалила она прямо ему в лицо. — До предела. До дрожи в коленях. До того, что готова была порвать на тебе эту дурацкую рубашку зубами. Доволен? На его лице промелькнул лёгкий шок, сменившийся рефлекторной мужской удовлетворённостью. Уголки губ дрогнули в самодовольной ухмылке. Он сделал шаг вперёд, сокращая только что созданное ею расстояние. Его руки поднялись, чтобы снова принять её лицо в ладони, а в глазах вспыхнули игривые, тёмные искорки. — Ну, это мы можем исправить, — прошептал он, и его голос снова приобрёл ту соблазняющую низость, что доводила её до истомы. — Я знаю несколько очень эффективных способов. Но она не дала ему прикоснуться. Резким, почти силовым движением она вырвалась из зоны его досягаемости, отступив ещё на шаг. — Ты не понимаешь! — её голос прозвучал громче, чем она планировала. Малфой замер. Улыбка сошла с его лица, сменившись напряжённой настороженностью. Он скрестил руки на груди, и его поза из расслабленно-соблазняющей стала защитно-аналитической. — Тогда объясни, — произнёс он чётко, без прежней игривости. — Что происходит? Гермиона сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Что всё это значит? — выпалила она вместо ответа, жестом обводя пространство между ними, где ещё витал фантом их поцелуя. Драко на секунду замялся, затем пожал плечами, пытаясь вернуть лёгкость, которая теперь звучала фальшиво. — Ну, обычно, когда мужчину и женщину неудержимо влечёт друг к другу, происходят определённые вещи. Это называется химия, Грейнджер. Базовая биология. — Прекрати паясничать! — её взгляд буравил его. — Все эти недели ты изводил меня. Унижал. Смотрел на меня, как на дерьмо на подошве своих дорогущих оксфордов. Ты называл меня бездарной, нищей, выскочкой. А теперь… теперь ты набрасываешься на меня, как голодный пёс на кость! Что, я внезапно перестала быть всем тем, чем была? Или это просто новый, изощрённый способ доказать своё превосходство? Она закончила свою тираду. Драко не двигался, но мускулы на его скулах заметно напряглись. — В этом… процессе, — начал он, тщательно подбирая слова, — если я не ошибаюсь, участвовали двое. И судя по тому, как ты отвечала мне минуту назад, ты была весьма… активным участником. — Да! — взорвалась она, не в силах сдержаться. — Да, была! Я хотела тебя! Чёрт возьми, я до сих пор хочу! Вот в чём ужас! Её рука совершила нервный жест, будто стирая несуществующую влагу с век. — Но это не может продолжиться. Я не стану… — её голос сорвался, но она заставила себя выговорить, — очередной галочкой в твоём бесконечном списке побед, Драко Малфой. Не после всего, что ты говорил. Не после того, как ты пренебрежительно смотрел на меня. Я не прощу себе этого. Я себя слишком уважаю. Они оба замолчали, их взгляды были скреплены в немом поединке, и ни один не осмеливался сдаться. — Я поеду домой, — первой нарушила тишину Гермиона, принимаясь собирать свои вещи.   Драко преградил ей путь.  — Ты с ума сошла! Ты никуда не пойдёшь! На улице пиздец! — в его взгляде смешались раздражение и тревога. — Оставайся. Я обещаю, что не трону тебя. — Я не могу! — крикнула она. — Рядом с тобой я сама себе не доверяю. Она обошла его и направилась к двери. Но он поймал её за руку. — Стой! Давай поступим вот как, — он приложил все усилия, чтобы голос звучал ровно, без злого напряжения, что наполняло его изнутри. — Здесь неподалёку есть отель. Я сниму тебе номер. Ты будешь там одна, ты мне ничего не должна. Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности, а не неслась сломя голову через весь город, пытаясь что-то кому-то доказать. Гермиона на пару секунд серьёзно задумалась над его предложением, но, подняв на него глаза, ответила твёрдо: — Нет. — Если думаешь, что я тебя куда-то пущу, то мозгами ты и вправду не обременена, — он тут же понял, что ляпнул. Малфой открыл рот, чтобы извиниться, но Гермиона была быстрее: — Вот видишь, как быстро всё вернулось на круги своя. Не говоря больше ни слова, она накинула пальто, перекинула сумку через плечо и быстрыми, чёткими шагами направилась к выходу. Дверь ателье открылась, впустив порыв ледяного воздуха и хлопья снега, и захлопнулась за ней с окончательным, бесповоротным стуком. Драко стоял посреди опустевшей, залитой тусклым, жёлтым светом мастерской. Медленно, будто суставы его стали деревянными, он повернулся и побрёл к креслу. Упал в него, чувствуя, как адреналин окончательно покидает тело, оставляя после себя опустошение. Его взгляд упал на забытый на столике бокал. Он потянулся, налил остатки бурбона до краёв и опрокинул его одним махом. Его впервые отшили.  И самое мучительное, самое непонятное и пугающее было не в несостоявшемся сексе. Нет. Его беспокоило то, что часть его отчаянно хотела вовсе не этого. Он хотел, чтобы она осталась. С ним. Даже если бы ничего больше между ними не произошло. Даже если бы они просто сидели в тишине. Ему просто было важно её присутствие.