Глава 12.

— Это чистой воды безумие!  Люциус Малфой расхаживал по кабинету; его длинные, размеренные шаги диссонировали с хаотичным ритмом, пульсировавшим в жилах. Каждый поворот отбрасывал на стены удлинённую тень, словно маятник в этом застывшем царстве тревоги.  — Идиотская затея. Ты ничего не добьёшься этим театральным жестом, кроме демонстрации собственного отчаяния, — его голос, всегда такой ласковый и нежный с ней, звучал теперь с непривычной резкостью. Нарцисса предпочла молчание, отвернувшись к окну. Её сознание улетело за горизонт, оставив тело в неподвижности. Даже огромный, неугомонный Лондон под снежным саваном съёжился, став слишком тесным для двух сестёр. На ней было платье из шерсти цвета слоновой кости, простое и безупречное, как сама её выдержка. Но внутри… внутри всё было иначе. Каждая новость от Люциуса, каждая публикация в модном издании, свёрнутая благодаря его связям, каждый неуловимый предательский взгляд в её собственном Доме — всё это точило её нервы, превращая их в тонкие, звенящие струны, готовые лопнуть от малейшего прикосновения. Её преследовали видения: изорванные, обезображенные версии её собственных творений, которые, словно упыри, всё ещё пытались вырваться из небытия на страницы модных изданий. «Bella Lestrange». Бренд сестры стал навязчивым кошмаром, язвой, разъедающей шёлковую ткань мира «CISSI». Эскизы украденных образов, которые даже не успели воплотиться в её ателье, продолжали утекать. Как кровь из тайной, незаживающей раны. Люциус, используя всю паутину своих связей, влияние и, когда требовалось, безжалостный нажим, сдерживал катастрофу. И ни один новый образ «Bella Lestrange» больше не появлялся на глянцевых страницах. Но эта борьба стоила ему огромных ресурсов и превращала их из творцов в вечных цензоров, вынужденных скрывать собственный позор. Шпионаж в её Доме, в её святая святых, продолжался. Парадокс, сводивший с ума, заключался в том, что, несмотря на все усилия, цифровые сети Блейза и бдительное око Драко, они не могли нащупать ни единой зацепки. — Ты ничего не добьёшься этим визитом. Лишь ясно дашь Беллатрисе понять, что ты в панике, загнана в угол. И она воспользуется этим, чтобы вонзить нож ещё глубже, — Люциус остановился позади неё; его отражение в тёмном стекле нависло над хрупкой фигурой. — Ты принесёшь себя ей на блюдечке. Она на миг закрыла глаза, чувствуя, как холод от стекла просачивается сквозь ткань платья, смешиваясь с внутренней дрожью. — Что ты надеешься услышать от неё, Цисси? — его голос смягчился, стал почти болезненно проницательным. — Она ненавидит тебя. Она ненавидит нас. Это был удар ниже пояса. Нарцисса молчала. Её пальцы непроизвольно сжались, костяшки побелели. В её молчании читалась не упрямая глухота, а тяжёлая, всепоглощающая концентрация. Она взвешивала каждый его аргумент, пропуская сквозь призму собственной ярости и той ноющей, старой боли. Люциус видел это напряжение в линии её плеч, в неестественной неподвижности спины. С тяжёлым вздохом, в котором смешались усталость, бесконечная преданность и тень страха за неё, он подошёл вплотную. Его большие, сильные руки осторожно легли ей на плечи, словно опора, словно живой мост между её холодной твердыней и его теплом. — Любимая, — его мольба была горячим шёпотом в самое ухо. Он наклонился, и его губы почти коснулись её виска. — Пожалуйста. Просто подумай ещё раз. Взвесь всё. Не сейчас, не в этом состоянии. Давай найдём другой путь. Любой. Только не это. Она лишь кивнула. Небольшое, почти незаметное движение головы. Это был не знак согласия с ним и не отказ. Это был кивок в подтверждение собственного, уже принятого решения. Она должна была поговорить с Беллой. Лицом к лицу. Без зрителей. Как в детстве. Как тогда, когда они были всем друг для друга. Нарцисса не сказала Люциусу ни слова, уходя. Ей это и не требовалось. Один её взгляд сказал ему всё. Он стоял в дверях кабинета, наблюдая, как стройная, прямая как клинок фигура жены удаляется по коридору, и чувствовал, как внутри разливается холодная пустота. Он переживал не за бизнес и не за репутацию. Он боялся за неё. За ту уязвимую, раненую девочку, которую она когда-то позволила ему увидеть и которую теперь вновь затягивало в водоворот старой, незажившей боли. — Клэрмонт-стрит, 47, Чарльз, — произнесла Нарцисса безразличным голосом, опускаясь на заднее сиденье «Бентли» с тонированными стёклами. Её водитель, мужчина почтенного возраста, лишь едва заметно кивнул, встретив её взгляд в зеркале заднего вида. Он уже знал этот адрес. Не потому, что она часто бывала там, а потому что в последние годы иногда просила сделать крюк и проехать мимо этого кирпичного здания. Автомобиль мягко катил по заснеженным улицам, превратившим Лондон в чёрно-белую гравюру. Нарцисса не видела ни сверкающих витрин, ни заснеженных парков. Она видела совсем иное. Видела три девичьих головы, склонившиеся над потрёпанным журналом «Quibbler». Видела, как её собственные, уже тогда умелые пальцы перешивали поношенное платье матери, добавляя оборки из старой занавески, чтобы оно выглядело «новым» для школы. Она видела, как три смелые, амбициозные и не по годам смышлёные девушки мечтали, что однажды взойдут на модный пьедестал вместе и станут самыми известными дизайнерами в мире. Ирония судьбы была горькая и набивала оскомину. Они покорили модный Олимп. Стали иконами. Но не вместе, а по разные стороны баррикад. А одной из них так и не суждено было даже попробовать вкус этой славы. На задворках её сознания, в потаённых комнатах души, куда не допускался даже Люциус, жила правда, которую она никогда не озвучивала даже про себя: она гордилась Беллой. Гордилась с той же жгучей, нелепой силой, с какой ненавидела её дерзость и презирала её методы. Она наблюдала из тени за взлётом «Bella Lestrange», читала восторженные рецензии, видела, как её эксцентричный, гранжевый стиль захватывал умы молодых и смелых. В глубине сердца Нарциссы теплился крохотный, слабый, но упрямый уголёк надежды. Тот самый, что разжигался воспоминаниями о смехе в тесной кухне, об общих мечтах. Ей чудилось, что под слоями обиды, гнева и драматизма всё ещё живёт её младшая сестрёнка Беллатриса. А что, если они смогут отбросить всё это, сесть и просто поговорить? Может быть, ещё не всё потеряно. Может быть, им удастся найти мост через пропасть, вырытую годами, смертью и невысказанными словами. «Бентли» бесшумно остановился у тротуара.  — Подождите, — бросила она водителю, даже не взглянув на него. Пальцы её на мгновение замерли на дверной ручке, сделав последний, решающий вдох, такой же с каким ныряют в ледяную воду. Войдя внутрь, она сразу почувствовала, что попала в иной мир. Если её собственное ателье было стерильным храмом, то здесь царил творческий хаос, дышавший жизнью и бунтарством. Резкие, почти агрессивные в выразительности эскизы, выполненные углём и маркерами, покрывали стены. Манекены стояли в причудливых позах, одетые в странные гибриды одежды, напоминавшие то ли платья имперской России, то ли карнавальные костюмы. Беспорядок был тотальным, но в нём чувствовалась неукротимая энергия. Само помещение оказалось пустым, но Нарцисса знала: Беллатриса ещё здесь. Из глубины помещения, из-за высокой стойки, заставленной швейными машинами, появилась фигура. Сначала была видна лишь спина и тёмная шапка каштановых кудрей, собранных в небрежный пучок. Белла что-то искала, бормоча себе под нос и перекладывая куски ткани. Затем она обернулась, держа в руках моток алого шёлка. И замерла. Она не выглядела удивлённой, лишь слегка озадаченной. У Нарциссы возникло стойкое ощущение, что её ждали. Первой молчание нарушила Нарцисса: — Ну, здравствуй, сестра. Беллатриса стояла неподвижно ещё несколько секунд; её тёмные, горящие глаза были прикованы к сестре, словно пытаясь прочесть невидимый шифр на её лице. Затем в ней что-то щёлкнуло. Мускулы лица расслабились, приняв выражение преувеличенной, почти театральной небрежности. — Сестрица, — произнесла она, и в этом одном слове прозвучала целая гамма чувств: холодная вежливость, ядовитая насмешка и что-то неуловимо печальное. Голос её был низким, слегка хрипловатым от многолетнего курения. — Какой неожиданный… сюрприз. Затем она развернулась и направилась к рабочему столу, спиной к гостье. Взяла кусок кожи, приставила к нему ножницы и начала резать, издавая резкий, рвущий звук. Каждое её движение было демонстративным, подчёркнуто поглощённым. Она играла спектакль, и её зрительницей была сама королева, ради которой этот спектакль и затевался. Нарцисса стояла неподвижно. Она позволила унизительному молчанию длиться, впитывая его так, как впитывала бы пощёчину. Её лицо оставалось бесстрастным, но внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. — Ну что же, — наконец произнесла Белла, не оборачиваясь. Её голос звучал непринуждённо, словно она разговаривала с надоедливым поставщиком. — Осмелюсь спросить, что за ветер занёс сюда саму миссис Малфой. — Ты и так прекрасно знаешь, зачем я здесь, — ответила Нарцисса ровным тоном, в котором не дрогнула ни одна нота. Раздалось резкое, сухое фырканье Беллы, похожее на хруст ломающейся ветки. Медленно обернувшись и откинув со лба непослушную прядь, она наконец устремила взгляд на сестру. В её глазах читалось такое концентрированное, изощрённое презрение, что даже Нарцисса почувствовала, как по спине пробегает холодок. Это был не просто гнев. Это было глубокое, застарелое отвращение, смешанное с горьким триумфом. — Понадобилось двадцать восемь лет, — протянула Белла, растягивая слова, словно конфету, которой хотела подавиться. — Двадцать восемь лет молчания. И пара моих… скромных оммажей твоим работам. И вот, о чудо! Сама Нарцисса Малфой, богиня безупречного вкуса и ледяного достоинства, стоит на пороге моего скромного заведения. Должна признать, я ожидала от тебя большего. Хотя бы ливня из юристов и судебных запретов. А не… этого личного визита. Тронута, не скрою. Нарцисса промолчала. Она приняла удар, не показав виду. В данный миг только непоколебимое самообладание служило ей щитом. — Я пришла поговорить, Беллатриса, — голос Нарциссы был по-прежнему ровен, но человек с чутким слухом, а у Беллы слух был идеальным, мог уловить лёгкую, почти неощутимую дрожь в последнем слоге. — Возможно, понять. Для чего тебе всё это нужно. Белла медленно покачала головой, и на её губах появилась кривая усмешка. — Неужели ты и вправду не догадываешься? — Она сделала паузу, давая словам просочиться в воздух. — Или ты так долго притворялась аристократкой, что начала верить в свою же ложь? Перестань строить из себя дуру, Нарци. Это не к лицу женщине с твоим статусом. Беллатрисса оттолкнулась от стола и сделала несколько медленных, кошачьих шагов навстречу, не приближаясь, а словно очерчивая круг вокруг сестры. — Нарцисса Малфой, — прошептала она, и в её голосе зазвучала сладкая, смертоносная игривость. — Владелица «CISSI». Жена Люциуса Малфоя, столпа британской аристократии. Мать золотого наследника… Как ты думаешь, что сказали бы твои богатенькие друзья, твои поклонники, готовые целовать песок, по которому ты ходишь, твои инвесторы, если бы все они узнали правду? Настоящую правду? Она остановилась, наслаждаясь минутой. Нарцисса замерла без дыхания, её взгляд был прикован к сестре, как к кобре перед броском. — Если бы узнали, — продолжила Белла, и её голос внезапно стал низким, ледяным, лишённым всякой театральности, — что ты — просто ничтожество из Ист-Энда. Официантка в забегаловке, которая едва сводила концы с концами. Что вся твоя безукоризненная история, твой безупречный образ — одна сплошная, тщательно продуманная ложь. Продажная девка, купившая себе титул замужеством. Сердце Нарциссы упало, превратившись в раскалённый камень где-то в районе желудка. Но её лицо оставалось бесстрастным. Она сделала шаг в сторону, будто ища опору, и наткнулась лишь на стойку с острыми инструментами. — Я понимаю, что ты злишься… — Злюсь? — Белла перебила её с такой силой, что Нарцисса инстинктивно отпрянула. Голос Беллатрисы сорвался на крик, хриплый и полный неподдельной агонии. — О, нет, моя дорогая сестра. Я не злюсь. — Она ткнула себя пальцем в грудь. — Внутри меня не злость. Это ненависть. Ненависть, которая росла во мне двадцать восемь лет! Я ненавижу тебя за то, что ты бросила меня в той вонючей дыре сразу после похорон Медди! Бросила на произвол судьбы с нашей вечно ноющей мамашей и тем скотиной-алкашом, что звался нашим отчимом! Мне нужна была поддержка старшей сестры, её защита. Но ты сбежала. Сбежала в свою красивую, чистую, богатую жизнь, а прошлое… прошлое решила просто стереть, как будто ничего и не было! — Я посылала деньги! — вырвалось у Нарциссы, и её голос прозвучал выше и резче, чем она хотела. — Регулярно! Я пыталась помочь! — А отчим их пропивал! — зло парировала Белла. Глаза её горели, как угли. — Каждый. Проклятый. Пенни! А потом, когда на выпивку не хватало, он приходил и вымещал злость на мне! Он избивал меня, Нарци! Ты знала? Нет! Потому что ты даже не потрудилась поинтересоваться! Не написала, не позвонила, не приехала! Ты купила себе спокойствие совести банковским переводом и забыла! — А что я могла сделать?! — голос Нарциссы сорвался. Тонкие трещины на ледяном фасаде поползли, сбивая хрустальный иней сдержанности. — Забрать тебя с собой? Ты бы не пошла. Ты ненавидела всё, что связано с Люциусом и моим выбором. Ты кричала, что я предаю наши идеалы! — ТЫ МЕНЯ НЕ ЗВАЛА! — выкрикнула Белла, и в её голосе прозвучала не только ярость, но и детская, застарелая обида. — Ни разу, Нарци! Ни разу ты не сказала: «Белла, поехали со мной. Давай начнём всё с чистого листа, но вместе». Ты просто уехала. И захлопнула дверь. Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Нарцисса на мгновение закрыла глаза, собирая всю свою волю и ту самую легендарную стойкость, которая сейчас казалась такой хрупкой. Когда она открыла их, в её ртутных глазах бушевала буря, но голос, прозвучавший вновь, был спокоен и тих. — Мне жаль. Искренне жаль, что всё так произошло. Что наши пути разошлись именно так. Но, несмотря ни на что… я хочу… — Я знаю, чего ты хочешь! — Белла парировала мгновенно, не дав договорить. Её улыбка вернулась, но теперь это был оскал волчицы. — Ты хочешь, чтобы это прекратилось. Хочешь, чтобы я перестала показывать миру, что императрица голая. Что её величие — карточный домик, построенный на костях её настоящей семьи. Но тебе не нужно было приходить сюда для этого, сестрёнка. Она сделала шаг вперёд, и теперь между ними оставалось не более полуметра. — Ты могла просто снова прислать своего Люциуса, — прошипела Белла, и в её глазах отразилось отвратительное удовольствие. — Он бы снова расчехлил свою толстенную чековую книжку, щёлкнул золотой ручкой и… заткнул бы мне рот. Как в прошлый раз. Это же ваш фирменный семейный приём, не так ли? Заткнуть все проблемы деньгами. — Ты не жаловалась тогда, — голос Нарциссы прозвучал тихо, но каждое слово падало с весом гири, отточенной годами властных решений. — Когда вкладывала эти «затыкающие рот» деньги в свой… теперь уже столь успешный бизнес. Ты взяла их. Без колебаний. Белла не смутилась. Она лишь усмехнулась, обнажив ровные белые зубы. В её позе читалось циничное принятие собственной «греховности». — Я брала пример со старшей сестры, — парировала она с ледяным бесстыдством. — Взяла то, что предлагала судьба. Как и ты когда-то. Разве это не твой жизненный принцип, Нарцисса? Увидеть шанс и ухватиться за него, не глядя на осколки, что остаются позади? Я лишь оказалась способной ученицей. Короткая, гнетущая пауза повисла между ними. Нарцисса смотрела на сестру, и в её взгляде не осталось ни тени надежды, лишь холодное, безжалостное осознание. — Видимо, я ошиблась, — произнесла она, и её слова прозвучали как приговор, вынесенный самой себе. — Разговора не получится. Строить мосты… уже слишком поздно. Мосты сгорели, Беллатриса. И мы сами подожгли их с двух сторон. Она сделала паузу, собирая мысли, переводя разрозненные эмоции в единую, чёткую задачу. Теперь это был не семейный спор. Это была деловая конфронтация. — У тебя всё хорошо. Твой Дом процветает. Ты добилась всего, чего хотела, включая моего внимания. Теперь у меня к тебе один вопрос, и только один. Скажи мне, кто шпионит для тебя в «CISSI». Назови имя. И после этого… оставь в покое мое дело. И вот тогда в тёмно-карих глазах Беллатрисы вспыхнул новый огонь, и это была не ярость, а нечто более острое, почти ликующее безумие. Она почувствовала слабину. — А-а-а… — протянула она томно, словно пробуя на вкус эту сладость. — Вот оно что. Не можешь смириться, да, сестрица? Невыносима мысль, что что-то ускользает из твоих выхоленных пальцев. Что кто-то в твоём идеальном, послушном мире осмеливается работать против тебя. Это сводит с ума, не правда ли? Гложет изнутри. Мышца на гладкой щеке Нарциссы едва заметно дрогнула. И Белла уловила это мгновение. Её улыбка растянулась, став шире, почти неприлично радостной, с оттенком сумасшедшего торжества. — На кого думаешь? — прошептала она, делая шаг ближе, как змея, гипнотизирующая жертву. — Может, это кто-то из старых псов? Кто с тобой с самых истоков? Или… — она сделала драматическую паузу, — или кто-то из новеньких? Например, та кудрявая девчушка, что я мельком видела на Эксклюзиве. Бьюсь об заклад, ты наняла её из-за накатившей на тебя ностальгии, да? Она ведь вылитая Медди. Нарцисса замерла без дыхания. Слова Беллы били точно в незащищённое место, в ту самую, тщательно скрываемую нежную нить, что связывала Гермиону с памятью об Андромеде. — Я, — продолжила Белла с притворным раздумьем, — наверное, тоже наняла бы её по этой же причине. Или, знаешь… может, для меня шпионит твой ненаглядный сынок? Драко. Возможно, он хочет помочь тётушке Белле в отместку за ссылку в подмастерья? — Драко никогда бы так не поступил, — выпалила Нарцисса, и в её голосе прозвучала неконтролируемая материнская защита. — О, мы обе знаем, на что способна семья, когда дело касается личных интересов, — едко парировала Белла. — Но ладно, оставим мальчика. Может, это… Люциус?  Она произнесла его имя так, будто пробовала на вкус запретный, отвратительный плод. — Да-да, это твой обожаемый муж. Может он сливает тебя? Может он настолько устал от твоей тупой, надменной физиономии, что ему захотелось чего-то погорячее, чем твоя ледяная задница, — Беллатриса видела, как что-то темное заражается в очах её сестры. — Может мы сначала продумываем план твоего уничтожения, а потом жёстко трахаемся и… Она не успела договорить. Звук был резким, сухим, оглушительно громким в напряжённой тишине. Рука Нарциссы, быстрая как молния, описала в воздухе короткую, яростную дугу и обрушилась на щёку Беллатрисы с такой силой, что та пошатнулась, на мгновение потеряв равновесие. Белла, широко раскрыв глаза, прижала ладонь к пылающей коже. В её взгляде не было ярости, лишь чистый, неподдельный шок. Как у ребёнка, которого впервые ударил самый близкий человек. Этого она не ожидала. Нарцисса стояла, дыша тяжело и прерывисто. Её обычно безупречно сложенные руки были сжаты в кулаки и дрожали от адреналина и невыплеснутой ярости. В её глазах бушевала буря. Это был не просто гнев, а первобытный, защитный ураган матери, жены, женщины, чьи святыни попрали. — Как бы ты ни старалась, — проговорила Нарцисса, и её голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций, но каждое слово падало, как молот на наковальню, — тебе не удастся меня сломить. Я намного сильнее, чем ты можешь себе представить. Я выдержу всё. Но если ты продолжишь вставлять палки в колёса моего Дома, если ты хоть раз ещё коснёшься моего мужа или моего сына… Она сделала шаг вперёд, и теперь её фигура, высокая и прямая, отбрасывала на Беллу внушительную тень. — Ты получишь не просто ответный удар, Беллатриса. Я сотру тебя в порошок. Я сделаю так, что от твоего «Bella Lestrange» не останется и воспоминания. Ни один инвестор, ни один журналист и даже грёбанный поставщик не вспомнит о тебе. Ты исчезнешь. Как будто тебя и не было. Это не угроза. Это обещание. Белла медленно опустила руку с лица. Шок от пощёчины постепенно таял, сменяясь привычной, едкой ненавистью и диким, неукротимым упрямством. Горькая, перекошенная улыбка тронула её губы. — Это… мы ещё посмотрим, — выдохнула она. — Кто кого, сестрёнка. Если паду, то только вместе с тобой. Нарцисса ещё раз взглянула на неё, и её взгляд не содержал ничего, кроме холодного, безжалостного расчёта. Ни сестры. Ни прошлого. Только враг, которого нужно устранить. Затем она резко развернулась. Звук её каблуков, отбивающих чёткий, неумолимый ритм по деревянному полу, был похож на похоронный марш по их сестринству. С последним щелчком двери внешний мир прекратил существование. В салоне воцарилась абсолютная, давящая тишь. — Ателье, Чарльз… — её собственный голос показался ей хриплым и чужим. — Перегородку, пожалуйста. — Конечно, миссис Малфой. — Лёгкий шелест, и пространство разделилось. Она осталась одна в дорогой, звуконепроницаемой клетке. И стена, возведённая за десятилетия из воли, гордости и самоконтроля, рухнула. Не треснула, не дала течь, а обрушилась разом, сокрушительной, сметающей всё на своём пути лавиной. Первой вырвалась тихая, прерывистая судорога из груди. Затем по её идеально гладким щекам покатились слёзы, не изящные, единичные жемчужины, а горячий, неконтролируемый поток. Горький, солёный, сжигающий. Она не всхлипывала и не рыдала; её тело просто отдавало боль, выталкивая её наружу через глаза, сотрясаясь в беззвучных спазмах. Пальцы впились в мягкую кожу сиденья, оставляя морщинистые следы, а гордая голова упала вперёд, уткнувшись в перегородку. Она не позволяла себе этого уже много лет. Но сейчас… сейчас сдерживаться было невыносимо. Это была душераздирающая, физическая агония. Перед её закрытыми веками стояло лицо Беллатрисы, искажённое гримасой чистой, неразбавленной ненависти. Чувство вины, которое она десятилетиями держала под спудом, замороженным в глубине души, теперь вырвалось наружу, смешавшись с яростью и терзая её изнутри. Это была не абстрактная вина. Это была раскалённая кочерга, вонзающаяся прямо в сердце. Белла была права. Она бросила её. Оставила в том самом аду, от которого когда-то пыталась обеих уберечь. Она хотела за ней вернуться. Клялась себе в этом. Как только укрепится, как только перестанет зависеть от Малфоев, как только сама будет что-то значить в этом мире, то она вернётся и заберёт Беллу. Но жизнь, жестокая и стремительная, опередила её. Время текло, «CISSI» рос, а пропасть между ними расширялась с каждым днём. И когда она наконец обрела ту самую точку опоры и оглянулась, на той стороне пропасти стояла уже не сестра, а тень чего-то хорошего, что было поглощено этой бездной. Опустошённость. Это было единственное слово, которое она могла подобрать. Полная, всепоглощающая опустошённость, как после сражения, в котором не было победителей, лишь только бессмысленные потери. И единственное место в мире, где эта пустота могла хоть чем-то заполниться, было её ателье. Машина остановилась у знакомого входа. Нарцисса резко, почти грубо, смахнула слёзы тыльной стороной ладони, оставив на коже размытые следы туши. Достала компактное зеркальце и быстрыми, резкими движениями поправила макияж, стёрла следы влаги со щёк. Она вошла в ателье и стремительно направилась к лестнице. Когда она уже поднималась наверх, снизу донесся женский голос: — Миссис Малфой? В игре теней и невыплаканных слёз ей на миг показалось, что внизу стоит призрак. Стройная фигура в луче настольной лампы. Сердце бешено заколотилось, застряв в горле. Медди? Но дымка рассеялась так же быстро, как и набежала. Не Медди. Конечно, не Медди. Это была Гермиона. — Мисс Грейнджер, — её голос прозвучал резко, почти грубо. — Что вы делаете здесь в такой час? — Я… доделывала некоторые детали для коллекции прет-а-порте, — ответила Гермиона, слегка запинаясь. Девушка видела заплаканные глаза, непривычную бледность, едва уловимую дрожь в пальцах, сжимавших сумочку. Она сделала шаг вперёд, нерешительный, но твёрдый. — Миссис Малфой, вы… в порядке? — спросила она тихо. — Может… может, я приготовлю вам чаю? Предложение было таким простым и человечным, что Нарцисса не смогла ему сопротивляться, не сейчас, не сегодня. Она медленно кивнула. — Да, чай был бы кстати.  Гермиона заварила ароматный чай с бергамотом и разлила его по двум керамическим кружкам. Они сидели друг напротив друга за стандартным обеденным столом. Девушка чувствовала, будто балансирует на канате над пропастью. Спрашивать миссис Малфой, что случилось, было бы не просто невежливо, это было немыслимо. Она молчала, лишь украдкой наблюдая за начальницей. Нарцисса казалась отстранённой. Её длинные, изящные пальцы обхватили тёплую кружку, но не поднимали её. Взор женщины был прикован к тёмной поверхности чая. Она пыталась вернуться в реальность, оттолкнуться от дна отчаяния, но оно было вязким и бездонным. Нужно было за что-то зацепиться. За голос. За вопрос. За что угодно. — Вы часто так задерживаетесь, мисс Грейнджер? — Время от времени, — ответила она мягко, избегая прямого взгляда. — Когда работа захватывает. Нарцисса подняла глаза от чашки, и в них мелькнула слабая, усталая искорка иронии. — Вы в курсе, что за сверхурочные вам не доплачивают? Гермиона позволила себе лёгкую улыбку. — Конечно, в курсе. — Тогда почему? — Нарцисса слегка наклонила голову, и её седые пряди, упавшие на щёку, отбросили тень на бледную кожу. Гермиона наконец посмотрела на неё. — Всё до банальности просто, — сказала она. — Мне просто нравится это место. И то, что я здесь делаю. — Нравится? — переспросила Нарцисса, и в её голосе прозвучал оттенок чего-то, что могло быть горькой усмешкой. — Несмотря на то, что поначалу вас здесь гнобили коллеги, а потом в качестве дополнительного испытания вам повесили на шею несносного мажора? Вопрос был настолько прямым и неожиданно откровенным, что Гермиона опешила. А упоминание Драко заставило разлиться по её щекам лёгкому румянцу, который она очень надеялась, в полумраке кухни остался незамеченным. Она быстро собралась, сделав глоток горячего чая, чтобы выиграть секунду. — Мне нравится, в первую очередь, само дело, — сказала она твёрдо, возвращая взгляд. — И то, что я являюсь частью этого мира, который мне снился почти каждую ночь с тех пор, как мне в руки попал первый модный журнал. Это… значит для меня гораздо больше, чем какие-то пакости со стороны людей, которые просто, видимо, неуверенны в себе. Нарцисса слушала, не отрывая глаз. И на её обычно строгих губах дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Она узнала этот яркий огонь одержимости, который когда-то горел и в ней самой. — Что касается вашего сына, — продолжила Гермиона, — ну… он… не так уж и плох. Нарцисса фыркнула. Звук был настолько неожиданным и лишённым всякой аристократической сдержанности, что Гермиона едва не поперхнулась чаем. — Бросьте эту чушь, мисс Грейнджер, — отрезала она. — Я знаю, каким засранцем может быть мой сын. Рождённый в убеждении, что солнце встаёт исключительно для того, чтобы любоваться его профилем. Глаза Гермионы округлились. Эта язвительная манера, это сочетание цинизма и остроумия… теперь было совершенно очевидно, чьим зеркальным отражением являлся Драко. Она сделала вид, что не заметила развязности тона, и просто пожала плечами, стараясь казаться невозмутимой. — Мы в какой-то степени… смогли поладить. Нарцисса удивлённо выгнула одну пепельную бровь, но развивать тему не стала. Вместо этого она перевела разговор: — Когда вы поняли, что мода — это ваша жизнь? Девушка задумалась, её пальцы обводили край чашки. — Не знаю, — честно ответила она. — Такое ощущение, что это всегда было со мной. Мама рассказывала, что, пока другие дети смотрели мультики, я сама включала канал с модными показами и неотрывно наблюдала за моделями на подиуме. Говорила, будто я их изучала. В одиннадцать лет отыскала у бабушки на чердаке старую швейную машинку и выпросила забрать её. На ней я впервые пыталась что-то сделать сама. Боже… получалось так нелепо! Но я не сдавалась. Пробовала снова и снова, пока не получилось то, что смогла надеть на свою кузину. — На этом моменте Гермиона не сдержала смех. Нарцисса слушала её внимательно, а когда девушка рассмеялась, то она улыбнулась ей в ответ. Ей нравилась Гермиона: её прямота, упрямство и, чёрт возьми, то, что она не боялась её сына. Она отчаянно не хотела, чтобы эта девчонка оказалась шпионом Беллатрисы. Но слова сестры не хотели выходить из головы, они всё ещё звучали набатом, заставляя крошечное зерно паранойи прорастать. Она мельком взглянула на тонкие золотые часы на запястье. Стрелки приближались к одиннадцати. — Уже поздно, мисс Грейнджер, — сказала она. — Вам нужно ехать домой. Мой водитель отвезёт вас. — О, нет, миссис Малфой, не стоит беспокоиться, я могу… — Это не обсуждается, — властно произнесла она, и это был уже голос той самой Нарциссы Малфой. — Чарльз отвезёт вас. Или вы намерены оспаривать распоряжения начальства? — Никак нет, миссис Малфой. Нарцисса лишь слегка кивнула и направилась к лестнице. Но прежде чем подняться, обернулась. — Спасибо, мисс Грейнджер. Надеюсь, не нужно говорить, что этот вечер должен остаться между нами? — Конечно. Меня здесь не было.  Нарцисса улыбнулась и продолжила подъём. Путь домой на роскошном «Бентли» промелькнул как сон. Гермиона, утопая в коже сиденья, наблюдала, как за тёмным стеклом плывут огни города, но её мысли безнадёжно отставали от событий. Тихий стоп у её подъезда вернул её к реальности. Поблагодарив невозмутимого Чарльза, она машинально поднялась на свой этаж, всё ещё пребывая под впечатлением от вечера.  Она открыла дверь, ожидая увидеть Джинни, возможно, досматривающую сериал на диване. Но вместо этого на кухне её ждал совершенно иной сюрприз. В одних трусах около холодильника стоял долговязый рыжий парень. — О! Привет, Гермиона! — весело поприветствовал он, ничуть не смутившись. — Рон?! Гермиона застыла на пороге; сумка бессильно сползла с её плеча на пол с глухим стуком. Её взгляд, ещё не успевший стряхнуть дурман вечерних событий, наткнулся на эту нелепую, почти сюрреалистичную картину. Рон Уизли, шестой из семи детей Молли и Артура, стоял на её кухне, почти полностью обнажённый. Милый, слегка неуклюжий, с добрыми глазами, в которых когда-то, во время её визита в бурлящий, шумный дом Уизли в Девоне, она уловила проблеск заинтересованности, выходившей за рамки дружелюбия. Джинни тогда много и с теплотой говорила о нём, её намёки были прозрачны, как весенний лёд. Но тогда жизнь Гермионы была сплошным вихрем подработок и попыток накопить на учёбу, и этот мимолётный роман, едва наметившийся, растворился в повседневной суете. — Ты только посмотри, какая запоздалая птичка! Джинни говорила, ты трудоголик, но я и не думал, что настолько. Рон сделал большой, шумный глоток прямо из пакета молока, который, судя по всему, был извлечён из её холодильника, и улыбнулся ей так непосредственно, словно они встретились где-нибудь в баре, а не у неё на кухне, где его не должно было быть.  Гермиона медленно перевела взгляд с него на фигуру, возникшую в дверном проёме её комнаты. Джинни стояла там, закутанная в старый махровый халат, её рыжие волосы были собраны в небрежный пучок. На её веснушчатом лице читалась целая гамма эмоций: виноватое смущение, мольба о понимании и тень раздражения на брата. — Герми… — начала она, делая шаг вперёд. — Прости, я просто не успела тебя предупредить. Он ввалился пару часов назад, как снег на голову. Я сама была в шоке. Рон фыркнул, сделав ещё один глоток. — Да ладно тебе, Джин! Я же твой родной и любимый брат. Решил навестить младшую сестрёнку, вот и всё. Посижу недельку, ну, максимум полторы. — Он обвёл взглядом скромную кухню, и в его голосе прозвучала натужная небрежность. — Развеяться, город посмотреть, тебя проведать. Развеяться. Город посмотреть. А как же? Ты поссорился с мамой, Рон. Это написано у тебя на лице крупными буквами, — мысленно отчитала его Гермиона. Молли Уизли, женщина с сердцем размером с её же кухню и железной волей, способной согнуть стальной прут. Рон, самый младший из сыновей, всегда был её слабым местом и вечным источником беспокойства. Его внезапный визит в Лондон, да ещё с неопределённым сроком, отдавал отчаянным побегом. Джинни поймала её взгляд и извиняюще пожала плечами, словно говоря: «Что поделаешь? Он же семья». Гермиона вздохнула, смиряясь с неизбежным. Её собственная жизнь в последнее время напоминала калейдоскоп сумасшедших событий. На этом фоне Рон со своими бытовыми проблемами казался почти умиротворяющей нормой. — Ладно, — произнесла она наконец, и голос её прозвучал устало. Она наклонилась, подняла сумку. — Диван в гостиной в твоём распоряжении, Рон. Полотенца — в шкафу в ванной. И, пожалуйста… — она бросила выразительный взгляд на его «наряд», — надень штаны. Лицо Рона озарилось такой благодарной и радостной улыбкой, будто она даровала ему не кров, а титул. — Ясно-понятно! Ты просто ангел, Гермиона! Я буду паинькой, невидимкой. Вы даже не заметите, что я здесь. Джинни, наблюдая, как потенциальный скандал растворяется в воздухе, позволила себе расслабиться, и на её губах появилась тёплая, благодарная улыбка. — Завтра с утра совершу набег на супермаркет, нужно же чем-то кормить этого ненасытную саранчу, — пообещала Джинни, выразительно указывая взглядом на Рона. Гермиона лишь махнула рукой и удалилась к себе в комнату.