Глава 14.

Для Блейза Забини вечеринка, которая по идее должна была стать глотком свежего воздуха после недель, поглощённых переговорами с Министерством обороны, обернулась совершенно иной миссией. Вместо того чтобы наслаждаться отборным виски из коллекции своего друга, он провёл весь вечер в роли вымученного телохранителя. Его подопечной была старшая сестра Гринграсс. Девушка, казалось, поставила себе цель за вечер испробовать все коктейли, предложенные барменами, и сделать это максимально быстро. Вместо того чтобы слушаться своего импровизированного «няня», модель постоянно ускользала и растворялась в толпе. Когда она пропала в который раз, Блейз, чьё ангельское терпение уже трещало по швам, обнаружил её в тесной, пропитанной дымом курилке. Она полулежала на бархатном пуфе, с растрёпанными волосами и пустым, расфокусированным взглядом устремлёнными в никуда. Сознание вот-вот должно было отключиться. — Дафна, — произнёс он твёрдо, опускаясь перед ней на колени. — Всё. Пора закругляться. Она медленно перевела на него взгляд, и на её губах дрогнула слабая, виноватая улыбка. — Блейзи… ты меня нашёл. Он наклонился, аккуратно подхватил её на руки. Она была невесомой, как пёрышко, и жалобно пробормотала что-то невнятное, уткнувшись лицом в его шею. Он отнёс её наверх, в приватную часть особняка, куда не долетал грохот басов. Выбрав первую попавшуюся свободную гостевую спальню с огромной кроватью под балдахином, он уложил девушку на прохладный шёлк простыней. Но едва её голова коснулась подушки, как лицо исказилось. Она резко вскочила, одна рука прижалась ко рту, глаза распахнулись от паники. — Туалет… — выдохнула она. Блейз был рядом мгновенно. Стоя в дверях, он наблюдал, как она, уже на коленях, отдаётся приступам тошноты перед безупречно чистым фаянсом унитаза. Её стройная спина выгибалась в жалобных судорогах, а светлые волосы падали на лицо. — Давай я подержу волосы. — Н-нет… — выдохнула она между позывами, отмахиваясь слабой рукой. — Уйди, пожалуйста. Не хочу, чтобы ты видел, как я блюю. Это отвратительно. Блейз не двинулся с места. Скрестив руки на груди, он оперся о дверной косяк. — Мне на это совершенно плевать, Дафна, — сказал он, и в его голосе не было ни брезгливости, ни смущения. — Я никуда не уйду. Так что делай, что должна. Попытка возразить застряла в горле, задавленная новой волной тошноты. Он молча наблюдал, готовый в любой момент подхватить её, если она начнёт падать. Когда её тело наконец расслабилось, а тишину нарушало лишь тяжёлое, прерывистое дыхание, она, дрожа, поднялась и подошла к раковине. Включила ледяную воду, умыла лицо, смочила виски. Потом подняла взгляд на своё отражение в огромном зеркале. Лицо было бледным, как полотно, с серыми тенями под глазами. Губная помада стёрлась, оставив лишь бледный контур. Волосы слиплись на висках. Она смотрела на себя, и во взгляде смешались стыд, усталость и отчаяние. — Блять… — тихо выругалась она. Сзади раздался тихий, сдержанный смешок. Блейз шагнул вперёд, и его силуэт врезался в зеркальное пространство позади неё. Он осторожно положил руки ей на плечи. — Никакая, даже самая эпичная пьянка, не способна испортить твою внешность, Гринграсс. Дафна смотрела на его отражение, и постепенно на её губах проступила слабая, но настоящая улыбка. — Спасибо, — прошептала она. — За то, что не ушёл. И за комплимент, хоть я в него и не верю. — Верь, — коротко парировал он. Затем, глядя на её мокрые от воды волосы и общее потрёпанное состояние, добавил: — Тебе нужно принять душ. Ты почувствуешь себя лучше. Дафна хотела было возразить, сделать вид, что всё в порядке, но её измученное тело выдавало её. Она лишь неохотно кивнула. — Хорошо. Только… не уходи далеко, ладно? — Я буду здесь, — пообещал он. Блейз вышел в спальню, прикрыл дверь ванной, но не полностью. Он сел в глубокое кресло и принялся ждать, прислушиваясь к любым подозрительным звукам, например к глухому удару. Прошло минут десять. Вода выключилась. Послышался лёгкий шорох, затем скрип двери. Дафна вышла, закутанная в огромный белоснежный махровый халат, который почти полностью скрывал её фигуру. Волосы были влажными и тёмными от воды. Лицо, лишённое косметики, казалось ещё более юным и уязвимым, но глаза уже были яснее. Не говоря ни слова, она подошла к кровати и повалилась на неё, уткнувшись лицом в прохладную подушку. Затем перевернулась на бок и посмотрела на него. — Останься, — попросила она тихо. В её голосе не было ни капли кокетства, только простая, детская потребность не быть одной. Блейз смотрел на неё несколько секунд, затем молча встал. Снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку кресла, расстегнул две верхние пуговицы рубашки. Он подошёл к кровати и лёг рядом, сохраняя дистанцию, но так, чтобы она чувствовала его присутствие. Он осторожно обнял её, положив руку поверх халата. Первые несколько минут они лежали в молчании, нарушаемом лишь их дыханием и далёким, приглушённым гулом вечеринки где-то внизу. Дафна не двигалась, её глаза были закрыты, но Блейз чувствовал, что она не спит. Первой заговорила она. — Почему? — её голос был чуть приглушён. — Почему что? — так же тихо отозвался он. — Почему ты весь вечер носился со мной, как нянька с непутёвым ребёнком? — спросила она. — У тебя же были дела, планы… Тео звал тебя в свой «ледяной грот», или как он его там назвал. Он слегка повернул голову, и его губы почти коснулись её влажных волос. — А ты как думаешь? — задал он встречный вопрос. — Тебя попросила Пэнси, — с уверенностью сказала она. — Позвонила и попросила присмотреть. — Неужели ты думаешь, что я не способен проявить инициативу сам, без подсказки Пэнси Паркинсон? — в его тоне прозвучала лёгкая, едва уловимая обида. — Можешь, конечно, — она наконец открыла глаза и повернула голову, чтобы посмотреть на него. — Но если учесть, что ты начал преследовать меня с самого порога, ещё до того как я успела сделать первый глоток шампанского… Нет, Блейз. Это рук дело Пэнси. Я права? В темноте она уловила лёгкую, сдержанную усмешку, тронувшую его губы. — Из тебя вышел бы отличный детектив, Гринграсс. Практически Шерлок Холмс в платье от кутюр. Она улыбнулась в ответ, но улыбка была грустной. — Она… она тебе рассказала? Что случилось? — Нет, — ответил Блейз честно. — Не рассказала. Просто сказала, что тебе может быть тяжело, и попросила быть рядом. Без подробностей. Дафна напряглась под его рукой. — А ты… не спросил? — Мне не нужны подробности, Даф. Я и так всё понимаю, — сказал он мягко. — У тебя ужасная семья, а ты их почему-то терпишь и защищаешь. — Он сделал паузу. — Но если ты захочешь рассказать, я выслушаю. Без оценок. Без советов. Просто выслушаю. Она покачала головой, её влажные волосы потерлись о его рубашку. — Не хочу. Не сейчас.  — Как скажешь. Девушка устроилась поудобнее, и её тело постепенно расслаблялось под его твёрдой, но не сковывающей рукой. Дыхание становилось ровнее, глубже. Она почти проваливалась в объятия сна, в ту благословенную пустоту, когда её губы шевельнулись, и едва слышно прозвучали слова: — Ты хороший парень, Блейз Забини. Настоящий. Он не ответил. Только его рука слегка, почти неуловимо сжалась, словно в безмолвном подтверждении, что он здесь. Убедившись, что Дафна погрузилась в крепкий, беспробудный сон, Блейз позволил себе действовать. Осторожно, с невероятной деликатностью, он высвободил руку из-под её плеча. Мышцы слегка затекли от неудобной позы, но он даже не поморщился. Мужчина поднялся с кровати, поправил смятый рукав рубашки и на мгновение задержался, глядя на её спящую фигуру, закутанную в белый халат. Затем вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь. Его взгляд мгновенно нашёл одного из охранников, расставленных Тео по периметру особняка. Мужчина неспешно патрулировал коридор. — Вы, — произнёс Блейз с неоспоримой властностью, от которой охранник мгновенно выпрямился. — Эта комната… — Блейз указал пальцем на дверь, из-за которой только что вышел. — Внутри спит мисс Гринграсс. Вы стоите здесь до утра. Никто не входит, никто не беспокоит. Если она проснётся и захочет чего-то, вы немедленно выполняете её просьбу и докладываете мне. — Он сделал паузу, и его тёмно-карие глаза стали острыми, как скальпель. — Если с ней случится малейшая неприятность, если кто-то даже чихнёт в её сторону, будете отвечать лично передо мной. Вам всё ясно? — Абсолютно, сэр, — кивнул охранник, его поза стала ещё более вытянутой. Блейз кивнул, повернулся и направился к лестнице. Вечер, начавшийся с напряжённого ожидания и закончившийся ролью няньки, вымотал его не меньше, чем сутки кодирования. Ему требовалась передышка. Или, по крайней мере, крепкий напиток. Спустившись в основной зал, он увидел, что пик безумия миновал. Вечеринка дышала на ладан, переходя в фазу усталого, томного послесвечения. Толпа поредела, музыка стала тише и медленнее, многие гости разбрелись по уединённым уголкам особняка или покинули его вовсе. Он нашёл ближайший бар. Не тот грандиозный островной в центре зала, а небольшой, уютный, встроенный в нишу стены. Бармен, выглядевший почти так же устало, как и он, кивнул ему в знак приветствия. — Двойной виски со льдом. Один кубик, — произнёс Блейз, опускаясь на барный стул. Он должен был отдать должное Нотту. Мероприятие было организовано с размахом, достойным его безбашенного гения. Жаль только, что сам Блейз так и не успел насладиться им по-настоящему. Его пальцы сомкнулись на холодной грани хрусталя. Он дал терпкому аромату виски достичь сознания, а затем сделал первый, долгий глоток. Огонь разжёг внутри цепную реакцию тепла, растворяя напряжение и остроту прошедших часов. Мужчина пребывал в этом кратком, самодостаточном одиночестве, когда уловил лёгкое движение сбоку. Чья-то тень опустилась на соседний стул. Периферийным зрением мелькнул яркий, медный отсвет. Он нехотя перевёл взгляд. Рядом с ним сидела девушка — та, чьё имя он смутно помнил со времён неловкого представления от Дафны. Джейн? Джилл? Точно Джинни! Рыжая стояла, перегнувшись через стойку, чтобы перекричать последние аккорды музыки и донести заказ до бармена. Блейз не мог не отметить её наряд: короткое платье цвета спелой вишни, облегающее, из-под которого вырывалась пара невероятно стройных, загорелых ног на высоких каблуках. В её позе, в том, как она оперлась на стойку, была какая-то мальчишеская, спортивная грация, совершенно непохожая на вышколенную пластику девушек, заполнявших зал. Она что-то заказала, кивнула бармену и, откинувшись назад, поймала его взгляд на себе. Её глаза сузились, но не в неодобрении, а скорее в насмешливом вызове. Она щёлкнула пальцами прямо перед его лицом. — Эй, мистер Сталкер! — крикнула она. — За такое наглое разглядывание с ног до головы я бы обычно потребовала выпивку. Жаль, конечно, что бар тут бесплатный. Но факт остаётся фактом — это неприлично. Блейз искренне усмехнулся. — Извините, мисс, — сказал он, поднимая в знак мира свой стакан. — Сложно не обратить внимание на нечто столь яркое. Она оценивающе посмотрела на него, взяла свой бокал с каким-то ярко-оранжевым коктейлем, который он не смог бы опознать, даже если бы от этого зависела его жизнь. — Извинения приняты, — великодушно кивнула она. Джинни сделала глоток и снова повернулась к нему, облокотившись на стойку локтем. — Где твоя девушка? Если, конечно, она твоя девушка, а ты не какой-нибудь маньяк. Она в порядке? Имей в виду, у меня номер Скотленд-ярда  на быстром наборе. Блейза поразило, как девушка мгновенно перешла на «ты». Так было не принято в его кругу. Но это напомнило ему о другой стороне жизни: о той, где любое общение складывалось из личного желания, а не поиска выгодных связей. — Дафна отдыхает наверху, — ответил он честно. — И она не моя девушка. Она моя хорошая подруга. — Вот как, — протянула Джинни. — А я-то думала, такие как ты встречаются исключительно с супермоделями. — «Такие как я»? — он приподнял бровь, явно заинтересованный. — И какие же это? Джинни пожала плечами, делая ещё один глоток. — Ну, знаешь. Богатые. Красивые. Блейз рассмеялся, и на этот раз уже громче. Его усталость на мгновение отступила. — Боже, твоя прямота… она обезоруживает. Приятно, надо сказать. — Он отпил виски. — А где ты свою подружку потеряла? Джинни вздохнула, и её беззаботное выражение на мгновение сменилось лёгкой озадаченностью. — А вот это хороший вопрос. Не видела её уже пару часов. И трубку не берёт. — Рыжая поморщилась. — Брата, кстати, тоже где-то посеяла. Они, конечно, могут быть вместе, но, честно говоря, я даже знать не хочу, чем они там занимаются. — Она снова сделала вид, что возмущена, положив руку на сердце. — Вот стоило мне на минутку отвернуться! Блейз снова рассмеялся, находя её откровенность невероятно забавной. — Насчёт брата… вы похожи внешне? — В нашей семье невозможно быть непохожим, — с гордостью ответила Джинни. — Все как на подбор: рыжие, веснушчатые и с тараканами в голове. Разного размера, но одной породы. — Тогда, — сказал Блейз, и в его глазах мелькнула заговорщическая искорка, — сделай мне одолжение. Повернись и посмотри на тот диван у противоположной стены. Тот, что рядом с живой статуей, которая явно осуждает всё происходящее. Джинни подозрительно на него посмотрела. — Это что, какая-то уловка? Я поворачиваюсь, а ты… ну, не знаю… отстригаешь мне прядь волос? Блейз вопросительно выгнул бровь. — Знаешь, у меня пока не все сомнения развеялись насчёт твоей маньяческой сущности, — пояснила она. — Да повернись ты уже. Неохотно развернувшись, она пробежалась взглядом по залу и наконец нашла тот самый диван в тёмном углу. И глаза её стали как блюдца. На бархатном малиновом ложе, почти неотличимый от тени, восседал Рон. В одиночестве он, однако, не пребывал. На нём, точнее, почти на нём, располагалась блондинка с щедрым декольте. Они были так увлечены процессом взаимного изучения, что мир вокруг перестал существовать. Её пальцы увязли в его рыжей шевелюре, его ладони прочно обосновались на её бёдрах. Между ними можно было разве что лист бумаги просунуть. — Охренеть, — прошептала Джинни, но в её голосе звучало не шок, а скорее восхищённое изумление. — Это же… Рон? Мой брат Рон? Блейз, наблюдая за её реакцией, усмехнулся. — Братец твой явно не промах. Он отхватил себе Лаванду Браун. — Кого? — переспросила Джинни, не отрывая взгляда от парочки. — Лаванда Браун — начинающая модель, но уже довольно известна в своих кругах. И, судя по всему, она либо серьёзно увлеклась твоим братом, либо… — он кивнул в сторону почти пустой бутылки текилы на столике рядом с диваном, — либо перебрала текилы. Хотя, честно говоря, разница невелика. Джинни фыркнула, а затем звонко рассмеялась. — Чёрт возьми, Рон. Никогда бы не подумала… — она выпила остатки коктейля залпом. — Ладно, с ним, кажется, всё в порядке. Более чем. Остаётся один вопрос: куда делась Гермиона? Блейз, уловив её беспокойство, уже не прикрытое шуткой, пожал плечами. Его взгляд скользнул по залу, выискивая в толпе каштановые кудри, но их нигде не было видно. — Не знаю, — честно ответил он. — Но, думаю, она взрослая девушка. Наверняка нашла, чем себя занять. Джинни глубоко вздохнула. — Да. Она, наверное, укатила домой. Мужчина пожал плечами, принимая её аргумент. — Что ж, — произнёс он, поворачиваясь к ней на стуле, — может, тогда составишь компанию? Девушка широко улыбнулась, обнажив ровные белые зубы. — Так я уже, — ответила она и, поманив бармена, заказала ещё один коктейль. И они просто… заговорили. Легко, без напряжения, будто были старыми знакомыми, случайно встретившимися в баре. Гул вечеринки отступил на второй план, образовав вокруг них звуковой кокон, сквозь который пробивались только их голоса. — А у тебя большая семья? — спросил Блейз, делая глоток виски. — О, целая армия, — рассмеялась Джинни, закатив глаза. — Я самая младшая. И у меня шесть старших братьев. Представляешь, каково это — расти в доме, где очередь в ванную занимаешь с ночи? — Значит, с тобой опасно связываться, — пошутил он. — Мне нужно составить завещание? Джинни лукаво прищурилась, и в её взгляде вспыхнула озорная искра. — О, опасность связываться со мной исходит вовсе не от моих братьев. Поверь. Они тут вообще ни при чём. Её игривый и самоуверенный тон заставил Блейза рассмеяться. Ему было с ней легко. Непривычно, по-новому легко. Не то чтобы он обычно испытывал сложности в общении, но с Джинни… это было иначе. Она не играла в светские игры, не выискивала подтекст, не пыталась произвести впечатление. Она была просто собой. И очень живой. Она в свою очередь с неподдельным интересом расспрашивала и о нём. — Компьютеры привлекали меня с детства, — рассказывал он, вращая бокал в руках. — Не как игрушки, а как… бесконечные вселенные. Поэтому моя судьба была практически предопределена. Джинни слушала, подперев подбородок кулаком. — Значит, IT-технологии. — Кибербезопасность, — мягко поправил он. Она скосила на него глаза, и на её губах появилась кокетливая, чуть ироничная улыбка. — И как? Успешно? — Мои системы безопасности стоят почти во всех крупных корпорациях из списка Fortune 500, — он сделал паузу, чтобы дать ей осознать масштаб. — Так что… да. Довольно успешно. — Вот это нифига себе, — выдохнула она, и её восхищение было настолько чистым и непосредственным, что ему снова захотелось улыбнуться. Они продолжали болтать ещё час. Много смеялись. Блейз шутил сухо, с налётом чёрного юмора; она отшучивалась быстро, остро, иногда грубовато. Это был странный, но невероятно комфортный танец. — Боже, который час! Мне правда пора, — воскликнула девушка, взглянув на экран телефона. Блейз почувствовал странное разочарование. И тогда он совершил поступок, абсолютно несвойственный его обычной стратегии. Почти на автомате, без долгих раздумий, он протянул ей свой телефон. — Вбей свой номер, — сказал он просто, без уловок и заигрываний. Джинни на секунду замерла, удивлённо глядя на него, а потом на её лице расцвела медленная, понимающая улыбка. Она взяла телефон, и её пальцы быстро забегали по экрану. — Обычно я так не делаю, — произнёс Блейз, наблюдая за ней. — Понятно, — парировала она, не отрываясь от экрана. — Обычно красотки сами кидаются на тебя с номерами, да? Он покачал головой, и его уголки губ положительно дрогнули. — Нет. Просто мне обычно не составляет труда найти любую информацию о человеке. За пару минут. Он увидел, как её улыбка на миг неестественно замерла, как тень лёгкой настороженности скользнула по лицу. Она отступила на полшага. И он понял свою ошибку. — Извини, — сказал он быстро. — Это… профессиональное. Дурная привычка. Я не имел в виду ничего угрожающего. Джинни смотрела на него ещё секунду, оценивая. Потом её лицо снова расслабилось. Она закончила вводить номер, добавила контакт и протянула телефон обратно. — Ладно, Сталкер, — сказала она, подмигивая. — А теперь мне правда пора. Спасибо за компанию, Блейз. Было… неожиданно приятно. — Взаимно, Джинни, — ответил он, и это была чистая правда. Блейз остался стоять у бара, держа в руке телефон, на экране которого теперь горело новое имя в контактах. Он смотрел, как её фигура удаляется, постепенно растворяясь в полумраке коридора, ведущего к выходу. Повинуясь внутреннему теплу, он невольно покачал головой, будто не доверя своему новому ощущению.

***

Луна добралась до сияющего особняка, когда вечеринка уже била ключом, перемалывая декабрьскую ночь в фейерверк звуков и света. Всю дорогу в кэбе её терзал один и тот же вопрос: зачем, чёрт возьми, она вообще едет? Там, внутри этого ослепительного маяка, собирались те, кого она считала олицетворением семи смертных грехов в самой гламурной упаковке: праздность, тщеславие, чревоугодие, зависть. Это был мир показного потребления, пустых разговоров и бесконечной погони за сиюминутным наслаждением. Она была от него далека и становиться ближе не хотела. Совсем. Но она дала слово, пообещала Тео. И когда он с простодушной, но неотразимой настойчивостью пригласил её, она не нашла в себе сил отказать. После случая с Дином Томасом, когда Нотт совершил невозможное лишь потому, что она попросила, между ними всё изменилось. Луна пыталась отрицать это и себе, и ему. Она строила стены, напоминала себе о его репутации, о пропасти между их жизнями. Но Тео лишь обаятельно улыбался в ответ на её выпады, словно они были милыми детскими капризами, и продолжал своё неотвратимое наступление. Они были на связи каждый день. Ненавязчиво, но постоянно. Он знал её расписание и о сложных переговорах, и в нужный момент присылал ободряющее сообщение или смешной мем, чтобы снять напряжение. Они часто обедали вместе, и Тео находил для этого самые неожиданные, уютные места. И каждое утро ровно в восемь, независимо от того, была ли она в своей лондонской квартире, на фабрике «LunaLove» или в нью-йоркском офисе, её настигал курьер с фирменным стаканчиком её любимого американо. К нему всегда была прикреплена маленькая изящная карточка с пожеланием хорошего дня и какой-нибудь дурацкой шуткой в стиле Теодора Нотта, которая поднимала ей настроение. Как он это делал, как узнавал её точное местоположение, она даже знать не хотела. Это было бы слишком пугающе, если бы не было так… заботливо. Образ легкомысленного плейбоя и прожигателя жизни, который она когда-то видела, растворился, будто его никогда и не существовало. На его месте оказался внимательный, умный, изобретательный мужчина, который умел слушать и помогать, даже когда она не просила. Он читал её блог, разбирался в её волонтёрских проектах и мог поддержать разговор о социальном предпринимательстве с такой же лёгкостью, как и о последней выставке в Тейт Модерн. Её броня начала сыпаться. Ровно так, как он ей и обещал. И она злилась на себя за эту предательскую теплоту, что разливалась внутри при звуке его голоса, при виде его имени на экране телефона. Единственным отголоском прежнего Тео оставались его утончённо-похабные, двусмысленные шутки, которые поначалу заставляли её беситься. Но вскоре, к своему ужасу, она заметила, что скучает даже по ним. По этой игривой, опасной грани его натуры, которая напоминала: он не стал святым. Где-то там, под слоями внимания и заботы, всё ещё тлел тот самый, очаровательный негодяй Нотт. В душе она отчаянно надеялась, что эта вечеринка разочарует её. Что она увидит в нём того мажорного шута, каким он ей когда-то казался. И это вернёт ей ясность мысли, позволит раз и навсегда выбросить из головы безумную мысль о том, что у них может что-то получиться. Войдя внутрь, Луна ощутила, как её накрыло волной звука, тепла и чужих запахов. Она не стала пробиваться в эпицентр, предпочитая держаться в стороне от всеобщего безумия. Тео на горизонте не было видно. Девушка почувствовала странное облегчение, смешанное с досадой. Она направилась к небольшому бару справа. — Стакан воды, пожалуйста, — попросила она бармена. Сзади, прямо у её уха, прозвучал голос. Бархатный, знакомый до головокружения, игривый и тёплый. — Кажется, у меня дежавю, — прошептал Тео, и его дыхание коснулось её шеи. От этого прикосновения, пусть и эфемерного, по её коже пробежали предательские мурашки. Она плавно, с достоинством обернулась и замерла: он оказался ещё ближе, чем она предполагала. Их тела почти соприкоснулись, и от внезапного контакта сердце пропустило удар.  Но внешне она осталась невозмутимой. Что-что, а держать лицо она умела виртуозно. — Надеюсь, что нет, — ответила она, поднимая на него бездонные синие глаза. — Мне бы не хотелось снова тратить воду впустую. Уголки его губ дрогнули, и появившаяся улыбка стала для неё одновременно мучением и наградой. — Спасибо, что хотя бы в этот раз не предлагаешь деньги, — продолжила она, делая маленький глоток. — О, ещё не вечер, фея, — пошутил он. В ответ она легко ткнула его локтем в бок. Тео сделал вид, что ему больно, схватившись за ребра, но смех в глазах его выдавал. — Давно приехала? — спросил он, выпрямляясь, но не отступая ни на шаг. — Нет. — Тогда… — Он сделал небольшой, галантный жест в сторону танцпола, где тела сливались в единый дышащий организм. — Может, не будем терять время зря? Луна посмотрела на его протянутую руку, потом в глаза. Внутри всё кричало, что это плохая идея, что танцы — лишь первый шаг к чему-то большему и опасному. Но её предательская тоска по нему уже сделала выбор. Не говоря ни слова, она положила свою руку в его. Он повёл её на центральный танцпол, где пульсация музыки била во все нервные окончания сразу. Он не стал сразу прижимать её к себе. Напротив, вёл себя как джентльмен: держал дистанцию, достаточную для приличий, но так, чтобы их тела чувствовали присутствие друг друга. Его руки лежали на её талии легко, почти невесомо, однако сквозь ткань платья она ощущала тепло его ладоней. Когда какая-то разгорячённая пара, увлечённая танцем, налетела на них, он одним плавным движением развернул её, поставив себя между ней и недотепами, приняв удар на себя. А она в это время изо всех сил пыталась разглядеть в нём изъяны. Искала признаки сильного опьянения: стеклянный блеск в глазах, нечёткую речь, нарушенную координацию. Но его взгляд был ясным и сфокусированным только на ней. Движения — уверенными и грациозными. Она ждала, что какая-нибудь из его бывших моделей накинется на него, повиснет на шее, уведёт. Однако Тео продолжал не замечать никого, кроме неё. Его тёмные глаза не отрывались от её лица, изучая каждую эмоцию, каждый микроскопический сдвиг губ, каждое движение ресниц. И, чёрт возьми, она плавилась. Прямо здесь, под лучами стробоскопов, в самом сердце её личного ада, она шла по краю обрыва, готовая сорваться от малейшего дуновения. Жар поднимался от самых пяток, разливаясь по телу сладкой, томной волной. Дыхание становилось глубже, уста слегка приоткрылись. Она видела, как его взгляд задерживается на её губах, и это знание, что он наблюдает, видит её реакцию, заставляло гореть ещё сильнее. Они не говорили. Музыка говорила за них. Их тела двигались в такт, не соприкасаясь, но создавая между собой электрическое поле такого напряжения, что, казалось, воздух трещал от статики. Через некоторое время Луне стало невыносимо жарко. Тео, словно прочитав её мысли, прекратил движение. Он всё ещё держал её за руки. — Стало душно, — сказала она, не в силах скрыть лёгкую дрожь в голосе. Он кивнул, его глаза были серьёзными. — Пойдём. Позволь мне показать тебе дом.  Он не повёл её вверх, а в противоположное крыло особняка, по длинным коридорам, где на стенах висели авангардные инсталляции. По мере удаления от вечеринки нахлынувшее на Луну чувственное помутнение начало проходить, уступая место более трезвому, но не менее тревожному осознанию. Тео шёл рядом, не касаясь её, но его присутствие ощущалось каждым атомом её тела. Чтобы заполнить тишину, он заговорил; его голос звучал спокойно и размеренно, словно он и вправду работал здесь экскурсоводом: — Особняк Ноттов — “фамильное достояние”, — говорил он, проводя рукой вдоль стены. — Построен в середине восемнадцатого века. Каждый камень здесь дышит историей. А мой дед просто купил его в 60-х. Полумна, окинув взглядом дубовые панели и высокие арочные окна, не удержалась от колкости: — Итак, величественная цитадель истории превратилась в оплот самого банального порока. Поистине поэтичное падение. Тео усмехнулся, но в его смехе не было обиды. — Если ты так считаешь, значит, вечеринка и вправду удалась. Теодор Нотт выполнил свою миссию по развращению общественных нравов. Он открыл высокую двустворчатую дверь, и они вошли в зал. Это было просторное помещение, явно предназначенное для небольших, но изысканных светских приёмов: высокие окна от пола до потолка, сейчас затянутые тяжёлыми бархатными шторами, резной камин, который должен был добавлять уюта, но вместо этого смотрелся здесь неуместно. Простор нарушало обилие предметов: тяжёлые бронзовые скульптуры, витрины с коллекцией старинных часов, низкие столики, заваленные дорогими безделушками. Луна медленно обвела взглядом комнату; её профессиональный глаз мгновенно оценил стоимость убранства. — Я ошиблась, — произнесла она вслух, медленно поворачиваясь на каблуках. — Концентрация человеческого тщеславия находится здесь. Тео прислонился к косяку двери, скрестив руки. Усмешка на его лице стала почти печальной. — Скорее, музей тщеславия одного конкретного человека, — поправил он. — Моего отца. Каждый предмет здесь куплен, чтобы впечатлить, продемонстрировать статус или закрыть какую-нибудь сделку. Девушка уловила в его словах ту самую едва заметную горькую нотку, которую уже слышала в книжном магазине. Но на этот раз она не смогла промолчать. — Вы с ним… не ладите? — спросила она осторожно. Тео ответил не сразу. Он оставался на расстоянии, но его взгляд стал прозрачным, обнажённым. — Сложно ладить с человеком, который тебя с рождения не замечает, — наконец сказал он. Слова были лишены драматизма, но оттого звучали ещё весомее. — Я для него всегда был скорее обязательным атрибутом, чем сыном. — А мать? — не удержалась Луна, хотя тут же внутренне выругала себя за настойчивость. Тео коротко, без эмоций, фыркнул. — Ей я был интересен ещё меньше. Кажется, они завели ребёнка исключительно потому, что это было принято в их кругу. Да и отцу время от времени нужно было казаться примерным семьянином перед партнёрами. Внутри Луны всё сжалось от яростного возмущения. Она разозлилась на этих бессердечных людей, которые позволили себе так обращаться с собственным ребёнком. Для неё, выросшей в лучах безусловной любви обоих родителей, это было дико и непостижимо. Её отец, находящийся за океаном, был ближе и роднее, чем эти люди в одном доме. Она хотела что-то сказать. Сказать, что они были идиотами, что упустили самое ценное. Но слова застряли в горле. Жалость оскорбила бы его, превратила эту боль в нечто мелкое. И она, понимая это, проглотила свои слова. Решив сменить тему, она повернулась и увидела старинный рояль у двери, ведущей в ночной сад. Он стоял там, как забытый артефакт из другой эпохи. Она подошла к нему, и её пальцы легонько коснулись прохладной полированной поверхности крышки. Затем Луна открыла её, обнажив ряды белоснежных и чёрных клавиш, и села на бархатную скамейку. — Это всегда была моя мечта, — сказала она в пространство, больше обращаясь к инструменту, чем к Тео. — Научиться играть. Но у меня была преподавательница… злобная старуха, которая кричала, если я брала не ту ноту. И я из упрямства решила, что раз так, я вообще не буду учиться. Глупейшее, детское решение. Но тогда оно казалось победой. Тео, привлечённый звуком её голоса, бесшумно подошёл и встал позади неё. Его тень упала на клавиши. — Упрямым характером ты, видимо, обладала с пелёнок, — пошутил он. Она улыбнулась про себя и, словно ребёнок, одним указательным пальцем правой руки наиграла неуверенную, корявую мелодию из четырёх нот. — Вот и всё, что я помню, — призналась она, отводя руку. Затем Полумна почувствовала, как он садится рядом на скамейку. Тео оказался так близко, что их бёдра и плечи соприкоснулись. От этого простого действия по её телу пробежал ток, но она не отодвинулась. Его длинные, изящные пальцы потянулись к клавишам, и он начал играть. Это не была громкая, виртуозная пьеса. Это была минорная, глубокая, пронизывающая душу мелодия. Печальная, но оттого только прекраснее. Каждая нота падала в тишину зала, как капля дождя в бездонный колодец, рождая эхо. Луна смотрела на него, заворожённая: на его сосредоточенный профиль, на игру света на лице, на то, как ресницы отбрасывали тени на скулы. В этот миг он был не тем Тео Ноттом, который устраивал безумные вечеринки или сыпал похабными шутками. Он был кем-то другим. Глубоким. Уязвимым. Настоящим. Последний звук угас, вплетаясь в безмолвие зала. Он не спеша повернул лицо к ней, и всё пространство мира свелось к узкой щели между их дыханием. Она различала тёплое сияние в глубине его глаз, напоминающее старый коньяк, и мельчайшие прожилки, проступившие на губах после бокала шампанского. Луна почти шёпотом, боясь разрушить магию момента, произнесла: — Ты же не умеешь играть. Тео наклонился так близко, что слова стали осязаемы кожей губ: — Я солгал. И он поцеловал её. Это была капитуляция. Сладкая, полная, безоговорочная. Прикосновение его губ было поразительно мягким, тёплым, словно первый луч солнца после долгой ночи. Они коснулись её с такой благоговейной осторожностью, будто она была редчайшей хрупкой статуэткой, которую можно разбить одним неловким движением. Он не спешил, растворяя мгновение в вечности. Ладони его поднялись, чтобы принять её лицо; большие пальцы трепетно обвели линию скул, заключая её черты в бесценную оправу. В этом поцелуе не было ничего от развратного повесы. Было только бесконечное, безмолвное обожание и вопрос. Вопрос, на который её тело ответило раньше разума. Луна сдалась, и, чёрт возьми, сделала это с радостью, с чувством освобождения, будто сбросив тысячелетнюю тяжесть. Под нежным натиском его губ её собственные размягчились, отозвавшись сначала робким движением, а затем нарастающей, жадной уверенностью. Она вцепилась в его мягкие, шелковистые кудри, притягивая ближе, углубляя поцелуй. Эта ласковое томление было лишь началом, прелюдией. Ей хотелось большего. Хотелось всего. Не прерывая слияния губ, она переместилась на его колени, оказавшись вплотную, лицом к лицу. Он встретил её порыв с готовностью: его поцелуй приобрёл властную силу, язык стал настойчивым завоевателем. Ладони, путешествуя по её спине, читали тайный рельеф тела, скрытый под тканью. А когда страсть перешла все границы, он позволил себе опустить руки ниже. Его ладони легли на её бёдра и, медленно, почти вызывающе, поползли вверх под юбку, скользнули по шёлку чулок и впились в её оголённые, упругие ягодицы. От этого грубого, требовательного и обжигающего прикосновения Луна непроизвольно дёрнула бедрами вперёд, прижавшись к нему. Ответом стал стон, рождённый где-то в глубине его груди и переданный прямо в её рот. Он был низкий, хриплый, лишённый всяких приличий. Звук эхом отозвался внизу её живота всплеском расплавленной магмы. Она почувствовала его: твёрдый, огромный бугор возбуждения, упиравшийся в промежность сквозь ткань его брюк и её трусиков. Ослеплённая нахлынувшей волной, опьянённая музыкой его стонов, она сознательно повторила этот манёвр, медленно, почти церемониально вновь притираясь к нему. — Блять, Луна… — он снова застонал, его пальцы впились в её плоть почти болезненно. Затем оторвался от её губ; дыхание было сбитым, горячим. Он прижался лбом к её лбу, глаза почернели от желания. — Если ты не прекратишь… я не сдержусь. Я трахну тебя прямо на этом рояле, и мы оба будем об этом жалеть. Первый раз с тобой не должен быть таким. Я хочу сделать всё правильно. Её дыхание было тяжёлым и прерывистым, грудь вздымалась, намертво прижимаясь к его грудной клетке. Голос рассудка звучал чётко и неумолимо, твердя о его правоте. Но каждый нерв, каждая капля крови в её теле, само её сердце вопили в яростном несогласии. Желание, дикое и всепоглощающее, заглушало любую логику, оставляя на поверхности лишь первобытный, животный инстинкт. И всё же она кивнула, спрятав лицо в изгибе его шеи, вбирая в себя дурманящий запах его кожи. — Ты прав, — это признание вырвалось у неё с мучительным усилием. — Чёрт, ты прав. Он мягко, одной рукой, убрал прядь её волос за ухо и снова поцеловал её. — Нам лучше вернуться, — прошептал он хриплым от сдерживаемого напряжения голосом. — Пока я ещё могу думать хоть немного здраво. В ответ она лишь кивнула, слова потерялись где-то между её учащённым сердцебиением и его дыханием. Поднявшись, их руки сплелись сами собой, будто между ними возникла новая, невидимая связь. И они двинулись обратно, через погружённые в полумрак коридоры, навстречу нарастающему гулу праздника, не выпуская пальцев друг друга. Как сообщники, только что пересекшие роковую черту и теперь шагающие навстречу общей, непредсказуемой судьбе.