Глава 15.

Когда Гермиона открыла глаза, её сознание застряло в серой мгле неопределённости: чужой потолок, чужие тени, отбрасываемые незнакомыми предметами. Абсолютная тишина без привычного уличного гула Уайтчепла. Но потребовались считанные секунды, чтобы тяжёлое осознание настигло её. Словно лавина, обрушились воспоминания. Не обрывками, а целыми, яркими, обжигающе-реалистичными кадрами киноплёнки. Драко, прижимающий её к стене в кабинете Нотта. Потом его пентхаус, ставший их личной ареной. Тёплые, влажные губы на её шее. Грубые ладони, жадно мнущие её грудь. Как он, стоя на коленях, закидывал её ноги себе на плечи, открывая её ему полностью. Как он смотрел ей в глаза, пока его член достигал немыслимых глубин, бил в такие точки, что ей казалось, она вот-вот рассыплется на мелкие, дрожащие песчинки от переизбытка, от перенасыщения, от полного саморазрушения. Она медленно повернулась на другой бок и увидела его. Драко Малфой спал, полулёжа на спине: одна рука закинута за голову, другая лежала на груди. Его платиновые волосы были растрёпаны и падали прядями на лоб. Губы слегка приоткрыты, дыхание, ровное и глубокое. Он выглядел… спокойным. Почти беззащитным. Умиротворённым. Это было так непохоже на того человека, которого она знала. И тут же, как контраст, она услышала в памяти все те грязные, похабные слова, что он шептал ей на ухо всю ночь. Как он называл её, как приказывал. И как она, к своему вечному стыду, отвечала ему не сопротивлением, а покорностью, стонами, мольбами и такими же грязными словами в ответ. Гермиона мысленно высекла себя.  Дура. Невменяемая, слабовольная дура. Ты позволила использовать себя. Ты сломалась под первым же натиском. Да ты сама на него накинулась! Она пыталась свалить всё на алкоголь, но это звучало фальшиво даже в её собственной голове. Она не была настолько пьяна. А он… он не пил вообще. Он был трезв, и каждое его действие было осознанным и намеренным. Что она чувствует к нему теперь? Ненависть? Да, конечно… А может, это вовсе не ненависть? И что будет дальше? Утро после — самый неловкий момент во Вселенной. Он проснётся, увидит её… И что он скажет? Оскорбит? Попросит убраться из его спальни, из его жизни, как отработанный материал? Лучший вариант — самой сбежать. Сейчас, пока он спит. Одеться, улизнуть и сделать вид, что ничего не было. Так можно избежать унизительного разговора, сохранить хоть какие-то остатки достоинства. Её мозг лихорадочно, со скоростью суперкомпьютера, прорабатывал план побега: как бесшумно слезть с кровати, вспомнить, где её платье, найти входную дверь… — Боже, Грейнджер, я буквально слышу, как ты думаешь. Голос прозвучал хрипловато ото сна, но абсолютно чётким. Гермиона замерла. Его веки медленно приподнялись, будто нехотя покидая царство сновидений. Его глаза, ещё туманные, быстро нашли её в полумраке комнаты. Их взгляды встретились. Он был непроницаем: ни раздражения, ни насмешки, ни удовлетворения. Если он и вправду «слышал» её панические мысли, то его собственные оставались для неё плотно запертой тайной. А следующее его движение стало для неё оглушительной неожиданностью. Без единого слова, он протянул руку, обвил её за талию и притянул к себе. Не грубо, но с такой непререкаемой силой, что сопротивляться было бессмысленно. Она оказалась прижата к его голой тёплой груди. Он опустил голову, уткнувшись носом в её растрёпанные каштановые кудри, и глубоко вдохнул. У Гермионы перехватило дыхание. Её тело застыло в его объятиях, каждое нервное окончание вопило в замешательстве. Что, чёрт возьми, это значит?! Он почувствовал её каменную неподвижность. — Если хочешь что-то сказать или спросить… лучше сделай это сейчас, — произнёс он тихо. Даже звуча раздражённо, его интонация не была злой. — Никаких вопросов нет, — выпалила она, и её голос прозвучал выше, чем нужно. Конечно, вопросы были. Их был миллион. «Что это было?», «Что теперь?», «Почему ты так поступил?», «Почему я позволила?» Но она не хотела в этом разбираться. Ей было проще и безопаснее думать, что всё это — роковая случайность. Что он просто воспользовался ситуацией, а она была достаточно глупа, чтобы поддаться. Она будет казнить себя за эту слабость, может быть, всю оставшуюся жизнь. Но уж точно не станет спрашивать его, не станет вскрывать этот ящик Пандоры и разглядывать, что там внутри. Драко не был идиотом. Он чувствовал, как её сердце колотится где-то под рёбрами. Он знал, что она врёт. Но настаивать, вытягивать из неё правду силой, не стал. Возможно, потому что и сам не знал, что с этой правдой делать. — Мне… наверное, пора, — произнесла она, пытаясь выскользнуть из его объятий, но они лишь сомкнулись крепче. Он не позволял ей уйти. Не выпуская, он повернул её на спину и навис над ней, упёршись руками в матрас по бокам от её головы. Он смотрел ей прямо в глаза, и в глубине этих ядовитых озёр формировалась очень сложная эмоция, которую она успела уловить, но от которой внутри неё начало разливаться тревожное предвкушение. Она подумала, что он хочет её поцеловать, продолжить то безумие, что творилось ночью. Но Малфой всё же умел удивлять, даже самого себя. — Может ты останешься? Глаза Гермионы округлились. Все её защитные, язвительные барьеры поднялись мгновенно, как шипы у ежа. — Ну надо же, — фыркнула она. — Не ожидала, что Драко Малфой — любитель обнимашек после секса. Блондин усмехнулся. — Сам в ахуе, если честно, — признался он. — И да, ты меня неимоверно бесишь… На этих словах Гермиона дёрнулась, пытаясь снова вырваться из-под него. Но он не позволил. Его руки легко вернули её на место. — Куда пошла? — сказал он со знакомым властным оттенком. Он опустился на локти, сокращая расстояние между ними. — Ты бесишь меня, — повторил он, — но я хочу, чтобы ты осталась. Гермиона смотрела ему в глаза, пытаясь разгадать загадку, скрытую за их ртутной гладью. Он выглядел искренним. Но она не верила в такую молниеносную перемену. Малфой не мог просто так сбросить свой панцирь снобизма и высокомерия. Это была очередная уловка, тонкая игра, цель которой она пока не могла разглядеть. В её душе поднялась буря противоречий: желание довериться этому моменту и яростный протест, напоминавший о том, кто перед ней. И тогда вопрос, острый и неудобный, как заноза под ногтем, вырвался сам собой, сорвавшись с её губ на хриплом, но уверенном выдохе: — Почему?.. Почему ты хочешь, чтобы я осталась? Драко замер на мгновение, будто удивлённый прямотой этого удара. Затем он медленно, почти с обречённостью, перекатился на спину. Взгляд его устремился в высокий, идеально белый потолок, где играли отблески уличного света, пробивавшиеся сквозь щели в неподвижных шторах. Он провёл рукой по лицу, прижав пальцы к векам, а пальцы вцепились в платиновые пряди у висков, оттягивая волосы назад. В этой позе, в напряжённой линии его плеч, в том, как тень легла на резко очерченную челюсть, было что-то почти трагическое. Гермиона, освобождённая из клетки его тела, осторожно привстала, оперлась о спинку кровати и смотрела на него сверху. Ей казалось, он выглядел как приговорённый, ожидающий своей казни на плахе. Он повернул к ней голову, и их взгляды встретились. — Просто не будет, верно? — спросил он, и его голос был лишён всякой эмоции. Ему не нужно было подтверждение, ведь ответ они оба знали. Но его слова подействовали как разорвавшаяся атомная бомба. Гермиона выпрямилась, её глаза вспыхнули гневным огнём, а на лице пропали последние следы неуверенности. — «Просто»? — её голос зазвенел, как осколок льда. Она с силой отбросила мешающую прядь. — Нет, Малфой, «просто» не будет! Я не секс-игрушка, не трофей и не способ развеять твою скуку! Я живой человек, который, кажется, временно потерял рассудок, но не настолько, чтобы потакать твоим примитивным прихотям! Если тебе нужно, чтобы я осталась, только чтобы удовлетворять тебя, то можешь немедленно катиться ко всем чертям! Её грудь тяжело вздымалась, а пальцы впивались в одеяло. Она и не заметила, как натянула его до самого подбородка. Гермиона ждала ответного взрыва, что он скажет, будто она слишком много о себе мнит, да чего угодно, что вернуло бы их в привычные враждебные координаты. Но Драко не взорвался. Он резко развернулся к ней, опершись на локоть. Его лицо было напряжённым, а в глазах плескалась растерянность, досада и что-то глубоко запрятанное, но настоящее. — Я не знаю! — вырвалось у него, и его голос, обычно такой контролируемый, прозвучал срывающимся. — Я не знаю, почему хочу, чтобы ты осталась, ясно тебе? Понятия не имею! Мой мозг сейчас выдаёт одну сплошную ошибку 404. Страница не найдена. Он сел на кровати, отвернувшись от неё, и провёл руками по волосам, снова взъерошивая их. — Просто сейчас… для меня это важно. Вот и всё, что у меня есть. —  Его прямой взгляд впился в неё. — Я понятия не имею, что будет, когда мы переступим порог этой квартиры. Не знаю, как мы будем смотреть друг другу в глаза на работе. Не знаю, что это вообще было. Но я прошу… я прошу тебя остаться сейчас. Сегодня. А об остальном… — он сделал паузу, и его губы искривились в горькой полуулыбке, — а об остальном мы как-нибудь позаботимся. Когда-нибудь завтра. В комнате повисла тишина. Гермиона молчала, переваривая его слова. Ей было стыдно признаться самой себе, но под толщей рациональных доводов теплилось упрямое желание остаться. Её стойкость превратилась в прах ещё прошлой ночью, в тот миг, когда она приняла роковое решение поддаться импульсу. Но сейчас… сейчас это был уже не импульс. Это был осознанный, взвешенный выбор. Выбор прыгнуть в пасть к белой акуле, зная, что она может сомкнуть челюсти в любой момент. Немного нерешительно она повернулась к нему. — Хорошо, — произнесла чётко, как вердикт, вынесенный в суде. — Я останусь. Но мне нужен душ. И… одежда. Как её согласие коснулось воздуха, лицо Драко преобразилось. Напряжение, сковавшее его черты, смыло, как замок из песка под набежавшей волной. Мускулы на скулах расслабились, брови распрямились. И он улыбнулся. Это была не его обычная наглая ухмылка. Нет. Это была простая, человечная, по-мальчишески мягкая улыбка, которая коснулась глаз, заставив их блеснуть тёплым серебром. В ней было столько неподдельной, почти детской радости, будто он получил заветный подарок на Рождество, на который уже и не надеялся. Таким его Гермиона никогда не видела, не думала, что увидит, и, если честно, не знала, что такое вообще возможно. Он кивнул, потянулся к пульту, лежавшему на прикроватной тумбочке, и нажал кнопку. С почти неслышным шелестом тяжёлые шторы разъехались в стороны. В спальню, сквозь панорамные окна от пола до потолка, хлынул холодный, яркий свет зимнего утра. Лучи, отражаясь от белоснежного покрова Лондона, залили просторное помещение, высвечивая каждую деталь: минималистичную мебель, стены цвета слоновой кости, огромную кровать, на которой они сидели, и их самих, таких разгорячённых, растрёпанных, застигнутых врасплох этим новым днём. Драко поднялся с постели, и тогда Гермиона увидела его абсолютно голым во всём его… великолепии. Стройное, атлетичное тело с рельефными мышцами пресса, бледная кожа, на которой тут и там проступали следы её ногтей и губ, багровые памятки их ночного безумия, и… всё остальное. Она резко отвернула голову, уставившись в окно, чувствуя, как по лицу разливается алая краска. Такая яркая реакция не осталась незамеченной. Малфой усмехнулся, и этот довольный звук заставил её кожу покрыться стыдливыми мурашками. — Неужели, — раздался над ней его голос, насыщенный смесью наслаждения и насмешки, — теперь смущаешься от одного вида моей голой задницы? Хотя, надо отметить, вчера этот самый вид вызывал в тебе несколько иные… эмоции. Гермиона попыталась что-то выговорить, найти остроумный ответ, но язык будто прилип к нёбу. Вместо слов она, не оборачиваясь, схватила первую попавшуюся подушку и со всей силы швырнула её в сторону, откуда доносился звук. — Прикройся! — прозвучал её сдавленный возглас. Девушка услышала, как он ловко поймал подушку, и его раскатистый смех наполнил комнату. — Как скажешь, Грейнджер, — покровительственно произнёс он, нарочито демонстративно подходя к ней с другой стороны кровати. — Но позволь прояснить для точности исполнения приказа: ты хочешь, чтобы я прикрыл заднюю часть или переднюю? Он повернулся сначала одним боком, затем другим, как манекенщик на подиуме, выставляя напоказ все свои «прелести». Гермиона не выдержала и, издав нечленораздельный звук протеста, натянула одеяло на голову, полностью скрывшись под его тяжестью. Из своего укрытия она слышала, как его смех не утихает, но в нём теперь звучала какая-то беззлобная, но всё ещё нахальная игривость. Через несколько мгновений смех стих, и до её слуха донесся лёгкий шорох одежды. — Можно вылезать, — произнёс он уже ближе. — Угроза твоей порядочности миновала. Осторожно выглянув из-под одеяла, она увидела, что он стоит рядом, держа в руках сложенный тёмно-синий шёлковый халат и какую-то одежду. На нём были простые серые тренировочные брюки, сидевшие на нём с несвойственной ему небрежностью. — Вот, — он протянул ей халат, белую футболку и шорты. Вещи были явно мужскими. — Ванная комната через две двери направо. Полотенца там. Гермиона молча приняла одежду. Драко отвернулся, давая ей пространство, и направился к окну, делая вид, что с интересом разглядывает заснеженные крыши Лондона. И пока он стоял, опираясь ладонью о холодное стекло, в его голове крутилась лишь одна, настойчивая мысль: Какого хрена я творю? Прохладный шёлк халата скользнул по её коже, создавая иллюзию прикрытия, которая была нужна не телу, а сознанию. Гермиона быстро нашла свою маленькую чёрную сумочку, валявшуюся на полу у кровати. Достав телефон, она, будто загнанная лань, почти побежала по просторному, залитому утренним светом пентхаусу, отыскивая спасительное убежище ванной комнаты. Она оказалась в помещении, которое было больше похоже на спа-комплекс, чем на простое сантехническое помещение. Пространство, выдержанное в стиле хай-тек, было облицовано крупноформатным матовым плитняком тёмно-серого, почти графитового оттенка. Посредине, на низком подиуме, стояла огромная ванна угловой формы, напоминавшая гладкий речной валун. Напротив неё, во всю стену, тянулось зеркало без рамки, в котором отражалась вся комната и она сама — маленькая, потерянная фигурка в этом царстве минимализма и роскоши. Ну что ж, ещё можно было ожидать от люксового пентхауса в Найтсбридже, — с лёгкой иронией подумала она, скидывая с плеч халат. Он беззвучно упал на подогреваемый пол, словно опавший лист. И тогда она увидела. Увидела себя во весь рост в этом беспощадном, ярком свете, что лился из встроенных светильников. Если на Драко были лишь лёгкие, почти невидимые царапины от её ногтей, то её тело выглядело так, будто она прошла через несколько жестоких раундов на боксёрском ринге, а не через объятия любовника. На бледной коже её шеи, прямо над ключицей, красовались багровые, отчётливые сосудистые звёздочки страсти, которые вскоре неизбежно превратятся в синюшно-фиолетовые отметины. Так сразу и не скажешь, что эти следы — всего лишь последствия пылкого, хоть и грубоватого акта любви, а не проявления насилия. Её взгляд скользнул ниже. На внутренней стороне бёдер и на нежной коже груди повсюду были рассыпаны розоватые пятна, следы его жадных прикосновений. Но больше всего её поразили отпечатки на бёдрах и ягодицах: тёмные, уже начинающие отливать лиловым, синяки от той железной хватки, с которой Драко держал её ночью, не позволяя вырваться, полностью контролируя каждое её движение. Гермиона медленно провела пальцами по одному из самых тёмных пятен на шее. Боль была приглушённой, едва ощутимой, больше напоминающей смутное, постыдное эхо наслаждения. Она внимательно рассматривала каждую метку в зеркале, как археолог, изучающий древние руины собственной погибшей цивилизации здравого смысла. — Что же ты творишь, Гермиона? — прошептала она своему отражению. Её голос прозвучал в стерильной тишине ванной комнаты странно чуждо и потерянно. — Во что ты влипла? Её раздумья были грубо прерваны настойчивой, раздражающей вибрацией телефона, лежавшего на раковине. Экран осветился знакомой фотографией: Джинни, смеющаяся во весь рот, с растрёпанными рыжими волосами и камерой в руках, на фоне какого-то уличного граффити. Чёрт, — мысленно выругалась Гермиона.  Волна острой вины накатила на неё. Она совсем забыла предупредить подругу. В водовороте вчерашних событий, что Джинни может волноваться, даже не мелькнула в её перегретом сознании. Она взяла трубку и, едва успев поднести её к уху, услышала шквал праведного гнева: — ГЕРМИОНА ДЖИН ГРЕЙНДЖЕР! Голос Джинни ударил по барабанным перепонкам, и Гермиона инстинктивно отдернула голову. Этот тон не сулил ничего хорошего. Это был тон Молли Уизли в её худшие моменты. — Какого хрена ты не отвечаешь на мои звонки?! Двадцать! Двадцать пропущенных! И столько же смс! — младшая Уизли расстреливала словами, не давая вставить своё. — Ты вообще в курсе, что я уже пол-Лондона на уши подняла? Мало того что с вечеринки ты испарилась, так ещё и домой не вернулась! Не соизволила, блять, предупредить! Я уже обзванивала больницы! Где тебя, мать твою, носит?! — Джин, прости, — начала Гермиона виноватым, сдавленным шёпотом, отворачиваясь от зеркала, будто подруга могла увидеть её через него. — Я… события вчерашней ночи… они просто выбили меня из колеи. Я совсем забыла. — Какие ещё «события»? — рявкнула Джинни, и в её голосе не было ни капли снисхождения. — Какие события могут быть настолько важными, чтобы заставить лучшую подругу представлять тебя в расчленённом виде в задрипанном багажнике? Когда Джинни переходила в режим отчитывания, её сходство с матерью становилось почти мистическим. Гермионе казалось, что она сейчас видит не рыжую подругу, а грозную Молли со скалкой в руке. Гермиона зажмурилась, вцепилась пальцами в холодный край раковины, как в спасательный круг, и выпалила одним выдохом, словно избавляясь от яда: — Секс. С Драко Малфоем. В кабинете Эдгара Нотта. Потом у него дома. И потом ещё. И ещё раз. У него дома. На другом конце провода повисло молчание. Настолько гробовое и всепоглощающее, что Гермионе почудился лёгкий скрежет, будто Джинни медленно опускалась на ближайший стул, не в силах удержать вес этого откровения. — …Что? — наконец прозвучал тихий, хриплый голос Джинни, полный абсолютного шока. — Повтори. Мне показалось, у меня глюк в ушах. — От повторения, — с горькой усмешкой сказала Гермиона, открывая глаза и глядя в своё потрёпанное отражение, — это менее абсурдно звучать не станет. — КАК?! — крик Джинни вернулся, но теперь в нём было не столько злости, сколько полнейшего недоумения. — Гермиона, ты… ты же не была пьяна! По крайней мере, не настолько! Скажи мне честно… — её голос внезапно стал серьёзным, пронизанным холодным страхом. — Он… он тебя принуждал? Скажи мне правду. Сейчас же. — Нет! Нет, Джин, Боже, нет! — Гермиона замотала головой. — Никто меня ни к чему не принуждал. Это… это случилось как-то само. Из-за того напряжения, что было между нами… после того поцелуя в ателье, всё стало слишком сложно, слишком… наэлектризованно. — Какого ещё поцелуя в ателье?! — Джинни перебила её, и в её голосе снова запрыгали искры гнева, теперь уже смешанные с обидой. — Ты мне ни слова не говорила ни о каком поцелуе! Когда это было? Что за хрень? Гермиона снова почувствовала прилив вины. Она провела рукой по лицу. — Прости. Совсем забыла. Это было в тот снегопад, когда я застряла на работе. И я не хотела это ворошить, потому что тогда… тогда это казалось ничего не значащей случайностью. Ошибкой. — Ошибкой, — с убийственной иронией повторила Джинни. — Которая настолько ничего не значила, что теперь ты просыпаешься в его постели. Понятно. Очень логично. Гермиона тихо выругалась. Джинни, кажется, взяла себя в руки. Её дыхание выровнялось, но в голосе ещё дрожали отзвуки бури. — Хорошо, — сказала она с подчёркнутой, почти деловой чёткостью. — Ладно. И когда ты планируешь вернуться домой? — Скорее всего… завтра, — тихо ответила Гермиона. — Отлично, — парировала Джинни. — Значит, дома нас ждёт очень долгий, очень подробный и очень серьёзный разговор. Гермиона слабо улыбнулась, почувствовав на мгновение прилив нежности к своей взбешённой, но бесконечно заботливой подруге. — Спасибо, Джин. И ещё раз прости. — Ладно. Береги себя. И… — Джинни сделала паузу. — Запишись к врачу. Кажется, ты ударилась головой. — Да, мне тоже так кажется, — глухо рассмеялась Гермиона. Они попрощались. Девушка опустила телефон, глядя на потухший экран. Разговор словно снял с неё часть напряжения, но добавил новый слой осознания реальности происходящего. Она включила душ, и мощные струи почти кипятка обрушились на неё, смывая запах его постели, его кожи, их общей ночи. Гермиона стояла под водой, закрыв глаза, позволяя шуму заглушить рой мыслей. Когда она наконец вышла, завернувшись в огромное пушистое полотенце, ванная была наполнена густым паром. Шорты оказались слишком большими и напрочь отказывались держаться на её бёдрах. Поэтому, накинув его огромную футболку, которая свисала почти до колен, превращая её в девочку-подростка, Гермиона осторожно открыла дверь. Спальня была пуста, а кровать идеально заправлена. Но из глубины пентхауса, сквозь полуоткрытую дверь, доносился какой-то шум. Сердце странно ёкнуло. Она прошла босиком по холодному полу гостиной, миновала лаконичный дизайнерский диван и стеклянный стол, и остановилась в арочном проёме, ведущем на кухню. Девушка застыла на пороге, наблюдая. Драко стоял спиной к ней у огромной островной стойки из полированного чёрного гранита. На нём были те же серые спортивные брюки, а торс всё так же оставался обнажённым. Он был сосредоточен на сковороде, где что-то жарилось, издавая соблазнительный аромат. Волосы были слегка влажными, будто он тоже только что вышел из душа. К её удивлению, он чувствовал себя на кухне уверенно, совсем не так, как она могла бы представить. Блондин повернулся, чтобы взять соль, и заметил её. Его взгляд медленно обвёл её, поглощённую тканью его футболки. Белый хлопок мягко струился по контурам её тела, намекая на грудь и создавая целомудренную иллюзию. Но глаза его упёрлись в то, что было открыто. В пару безупречных ног, выходящих из-под края майки. Длинные, скульптурные, с изящными лодыжками и гладкой кожей, которая сейчас купалась в утренних лучах. И память нанесла удар: эти самые ноги обвивают его спину, впивались пятками в плоть, требуя большего. Боже, Грейнджер, — пронеслось в его голове с приливом тёмного, навязчивого желания. Ты сама напрашиваешься на неприятности.  Но вслух он спокойно произнёс совсем другое, поворачиваясь к сковороде: — Решил, что стоит подкрепиться. Ты ведь наверняка голодна. Его немая оценка не ускользнула от Гермионы. По её коже пробежала волна жара, и она едва сдержала порыв скрестить руки на груди или отступить назад. Вместо этого она сделала шаг вперёд. Её босые ступни беззвучно коснулись прохладного кафельного пола кухни. — Не знала, что ты умеешь готовить, — произнесла она. Драко коротко усмехнулся и вернулся к готовке. Лопатка с мягким металлическим звоном провела по дну сковороды, переворачивая полоски бекона, которые потрескивали и извивались. — Полагаю, ты считала, что я абсолютно беспомощен во всех бытовых вопросах, раз вырос в доме, полном прислуги, — бросил он через плечо. Он услышал, как она подошла к островной стойке, как ножки барного стула слегка скрипнули, когда она села. — Да, — ответила она просто, без колебаний. — Вообще-то, именно так и считала. Драко снова усмехнулся, на этот раз громче, и повернулся к ней, опершись бёдрами о стойку. Сковорода тихо шипела за его спиной. — Не можешь удержаться, да? Хоть одна колкость в мой адрес должна прозвучать, иначе день прошёл зря, — сказал он, но без злости. Она немного смутилась и опустила глаза; её пальцы начали рисовать невидимые узоры на граните. Он счёл это маленькой, но значимой победой. — Шеф-поваром меня не назовёшь, — продолжил он, возвращаясь к плите и снимая с огня сковороду с яичницей. — Но что-то по мелочи приготовить могу. — Он сделал небольшую паузу, словно обдумывая, стоит ли делиться дальше. — Когда мы с Тео и Пэнси уходили в особенно глубокий загул, наутро обычно только я ещё мог хоть как-то функционировать. Так что обязанность готовить спасительный завтрак на троих всегда ложилась на меня. Потому что эти двое в вопросах кулинарии… — он выразительно махнул рукой, — абсолютные нули. При упоминании Паркинсон внутри Гермионы что-то неприятно кольнуло. В памяти всплыли фотографии со светских хроник: Драко и изысканная брюнетка, смотрящие друг на друга с таким пониманием, которое даётся лишь годами близости. Она постаралась не выдать своего внезапного дискомфорта, заставив лицо оставаться нейтральным. — Кто тебя научил? — спросила она, глядя, как он ловко раскладывает яичницу с хрустящим беконом по тарелкам. — Интернет, — пожал он плечами, ставя перед ней тарелку и стакан свежевыжатого апельсинового сока. — В наше время он может обучить кого угодно чему угодно. Завтрак проходил в почти полной тишине, нарушаемой лишь тихим звоном столовых приборов. Их взгляды скользили друг по другу украдкой, когда другой был занят едой. Он наблюдал, как она аккуратно отрезает кусочек яйца, как её губы смыкаются на вилке. Она ловила, как он откидывает непослушную прядь волос со лба, как двигаются мышцы его предплечья, когда он подносит ко рту стакан. Всё это было сюрреалистично до комичности, но одновременно и ужасающе нормально. Когда последний кусочек был съеден, Гермиона встала. — Я вымою посуду, — заявила она, уже протягивая руку к тарелкам. Драко, откинувшись на спинку стула, поднял бровь. — Есть посудомоечная машина. Вон там, — он кивнул в сторону встроенной панели. — Я вымою сама, — повторила она твёрдо, собирая посуду. Ей нужно было чем-то занять руки, какую-то физическую задачу, чтобы не анализировать этот безумный утренний ритуал. Он не стал возражать, лишь молча выразил лёгкое недоумение и продолжил наблюдать, как она хлопочет у раковины. — У тебя, что, нет ничего для мытья посуды? Драко вздохнул, встал и подошёл к одному из шкафов. Он извлёк оттуда всё необходимое и передал ей. — Пожалуйста, — произнёс он с лёгкой язвительностью. После чего вернулся на своё место и продолжил наблюдать за женщиной, которая собиралась мыть его посуду в его доме. Нужно отметить, впервые. Гермиона открыла кран, и поток тёплой воды обрушился на фарфор. Она сосредоточилась на простых, ритмичных движениях: сполоснуть, намылить губку, потереть, снова сполоснуть. Это был медитативный процесс — способ собрать себя воедино, когда кажется, что твой маленький тихий мирок переживает землетрясение. Но даже это действие сейчас не давало ей привычного равновесия. Она чувствовала его взгляд на себе. Он жёг её спину, будто лазер. Драко не сводил с неё глаз. Видел, как она встала на цыпочки, чтобы поставить тарелку на верхнюю полку сушилки, и край футболки задрался, обнажив на мгновение нижнюю часть ягодиц. И чёрт возьми, как же он хотел её. Снова. Прямо сейчас. Так же жестоко, так же неистово, как ночью. Хотел снова услышать эти сладкие стоны, вырывающиеся из её горла. Увидеть, как рассыпается в наслаждение, как становится покорной в его объятьях, как принадлежит ему. Никогда ещё ни одна женщина не пробуждала в нём такого ненасытного, всепоглощающего голода. Но было нечто, пугавшее его больше этого желания. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Если бы на её месте был кто-то другой, он бы уже нашёл вежливый (или не очень) способ выпроводить её за дверь, как только поднял веки. Но с ней… с ней всё было иначе. Да что же в тебе такого, Грейнджер? Почему я больше не хочу тебя ненавидеть? Не в силах больше сопротивляться наваждению, он бесшумно поднялся и подошёл к ней. Она стояла к нему спиной, сосредоточенно вытирая бокал. Он приблизился вплотную, так что тепло его тела коснулось её спины сквозь тонкую ткань. Осторожно, почти невесомо, он убрал её влажные каштановые пряди с одного плеча, откинув их на другое. Его губы коснулись обнажённой кожи шеи чуть ниже линии волос. Всё её тело содрогнулось в ответ, и из глубины груди вырвался сдавленный, непроизвольный стон. Его ладони опустились на её бёдра, а затем начали свой властный подъём под материю футболки. Под пальцами кожа была обжигающей и гладкой. Ткань, повинуясь его движению, открывала всё больше: плоский живот, изгиб рёбер, пока наконец не уперся в упругую линию под грудью. Драко слегка прикусил мочку её уха, и всё её тело покрылось мурашками. Она прислонилась к нему спиной, а голова откинулась ему на плечо. Он наклонился ещё ближе. Шёпот, который он испустил, был наполнен смесью желания, досады и какой-то странной, почти обречённой откровенности: — Ты просто невыносима, Грейнджер. Совершенно невыносима. И из-за тебя нам обоим теперь полный пиздец. Слова теряли смысл. Сознание тонуло в океане физического чувства, не в силах подняться над ним. Его губы вели медленное, обжигающее шествие по её шее к ключице, отмечая путь горячими, влажными точками. Каждый укус, каждый проблеск языка запускал заряд молнии, который взрывался в самой глубине, где уже клубился требовательный шторм.  Сквозь сладкий, душащий туман вожделения пробивался слабый голос самосохранения, кричащий о катастрофе. Она попыталась уцепиться за него, выбраться на поверхность. — Что… что нам теперь делать? — выдохнула она, и её голос прозвучал хрипло, сбито, почти как стон. Ответ прозвучал без промедления, как приговор. Его правая ладонь, ещё мгновение назад лелеющая её грудь, властно переместилась к её лицу, охватив подбородок. Пальцы врезались в мягкую кожу, разворачивая её к нему. Она попала в ловушку его взгляда: ртутные глаза глядели на неё свысока, с позиции его роста и врождённой, неоспоримой самоуверенности. — Наслаждаться этим грехопадением, — он притянул её лицо ещё ближе, так что их дыхание смешалось, — потому что я этого хочу. И он обрушился на неё. Его губы захватили её рот в поцелуе, который не был ни нежным, ни вопросительным. Это было заявление. Гермиона ответила с той же яростью, полностью отдаваясь этому неконтролируемому помешательству. И снова та необъяснимая, сверхъестественная сила сомкнулась вокруг них, притягивая их тела так близко, что между ними не оставалось места даже для воздуха. Он был прав: они были грешниками, падшими ангелами, сошедшими с ума от запретного плода. Но в этот миг им было плевать на стыд, на последствия, на всё. Правой рукой, всё ещё державшей её за подбородок, он заставил её повернуть голову ещё больше, углубляя поцелуй. А левой, соскользнувшей по её животу вниз, он без всяких церемоний стянул свои спортивные брюки. Свободный от ткани, его твёрдый член упёрся в её ягодицу. — Выгнись, — приказал он хриплым шёпотом прямо в её рот. Его ладонь надавила вниз, заставляя её слегка прогнуться в пояснице. Этот изгиб стал приглашением. Он отодвинул тонкую полоску ткани её трусиков в сторону, обнажив влажную, горячую плоть. И одним мощным толчком бёдер вошёл в неё сзади. Ей почудилось, что он проник за пределы плоти, коснувшись самого нутра. Воздух с силой вырвался из её лёгких в оглушительном, хриплом крике наслаждения. — Боже… Грейнджер… — прохрипел он у её уха, на секунду замирая, давая им обоим привыкнуть к этому огненному соединению. Но терпение никогда не было его сильной стороной. Он начал двигаться с неистовой силой, выбивая из неё стоны с каждым толчком. Ритм был яростным, первобытным. Звук их тел, шлёпающихся друг о друга, непристойный шум проникновений, заполнял кухню, превращая её в храм их разврата. Одна рука скользнула вниз и обхватила её горло, не перекрывая дыхание, но сжимая достаточно сильно, чтобы она почувствовала его непререкаемое обладание. — Сильнее, — выдохнула она. — Сожми сильнее. Эта неприкрытая, порочная просьба поразила его, словно удар, и одновременно воспламенила до предела. Чёрт возьми. Он думал, что управляет ею. Но сейчас, в этой вспышке необузданной откровенности, главной была она. И, блять, как же ему это нравилось! Как нравилось это её тёмное, жаждущее отражение. Он одобрительно усмехнулся, и его пальцы на её горле сжались чуть ощутимее. — Плохая девочка, — прошипел он, и его голос был полон одобрения и похоти. — Очень плохая девочка.  И прежде чем она успела что-то ответить, его рука взметнулась вверх и обрушилась на её обнажённую ягодицу звонким, отчётливым шлепком. Волна обжигающей боли прокатилась по её коже, мгновенно переплавившись в сладостное блаженство. Гермиона вскрикнула, но это был крик чистого удовольствия; её тело дёрнулось навстречу удару. Драко зарычал и ускорил движения. Его толчки стали ещё более резкими, почти отчаянными. Он шлёпал её снова и снова, чередуя ягодицы, отмечая кожу алыми отпечатками ладони, а она стонала и выла, полностью отдавшись этому вихрю. Их дыхание смешалось в унисон, потные тела слились в единое целое. Гермиона ощущала, как где-то в самой глубине копится напряжение, как каждое его волокно натягивается до предела. Она была на краю, и она знала это. — Я… я сейчас… — смогла выдавить она, и слова прерывались от толчков. Драко понимал, что она просит. Он просунул руку под измятый подол майки и тонкое кружево трусиков. Его пальцы без труда нашли её невероятно чувствительный клитор. Несколько точных, уверенных движений с идеальным давлением, и Гермиона взорвалась в сверкающем каскаде. Она издала долгий, протяжный стон. Её тело затряслось, бессильно опадая в его руках. Он продолжал двигаться в ней, продлевая её оргазм, доводя её до грани исступления, пока сам не почувствовал, как неудержимая волна накатывает на него. С последним мощным толчком он выскользнул из неё и, прижимаясь к её дрожащим ягодицам, обрушил на её кожу горячие струи своего семени, пачкая низ спины и бёдра. Они оба замерли, тяжело дыша, опираясь о столешницу и раковину; их тела были покрыты потом, а в воздухе витал густой, сладковатый запах секса. Постепенно их дыхание стало ровнее. Драко прильнул к её спине, обвил руками её талию и мягко прикоснулся губами к макушке. — Кажется, — произнёс он хрипло, — нам срочно требуется душ. Гермиона тихо фыркнула, всё ещё не имея сил пошевелить ни одним мускулом. — Мне, очевидно, нужна новая одежда. Драко усмехнулся. Его руки скользнули по её бокам, ещё раз погладив влажную кожу. — Без одежды, — сказал он, целуя её плечо, — тебе гораздо, гораздо лучше. Они стояли под душем вместе. Обжигающие струи смыли с их тел всё, кроме воспоминаний, оставив кожу чистой и розовой от тепла. И в этом затуманенном стеклянном пространстве случилось чудо: та неловкость, что сковывала Гермиону с утра, растаяла без следа, растворилась в горячей воде и в твёрдых, уверенных движениях его рук, намыливавших её спину. Возможно, она заразилась его бесстыдством. А возможно, он просто раскрыл в ней то, что дремало там всегда — ту безрассудную часть её самой, которая была готова выйти за рамки дозволенного ради такого всепоглощающего чувства. Под шум воды их страсть разгорелась снова. Медленнее, но не менее жарко. Его руки скользили по её коже, её губы искали его. Теперь это уже не казалось чем-то странным, выбивающим из колеи. Теперь это казалось им единственно правильным. И пока его поцелуи сползали по её мокрому животу вниз, а её пальцы впивались в его влажные волосы, в их головах, независимо друг от друга, крутились два совершенно одинаковых, почти риторических вопроса: почему, чёрт возьми, они не делали этого раньше? И почему они вообще когда-то ненавидели друг друга?