3. Развилка

      Улица Двух развилок имела название многообещающее. Даже, в каком-то смысле, загадочное. Но на деле — это была самая невзрачная улица города. Короткая, как обрубок пальца, несуразно широкая, как речной разлив по весне. Люди раньше надеялись, что здесь будет кипеть жизнь: ездить повозки и автомобили, прохаживаться толпы туристов. Но в действительности, по ней лишь одиноко болтались немногочисленные прохожие.       Улица сплошь была одинаковой и серой, как тюремная камера. На одной стороне ее важно стояла растянувшаяся больница и пара многоквартирных домов. В них, казалось, даже не жил никто, и это делало ее самой унылой улицей самого уцелевшего после Гула Земли города. Как будто титаны просто не заметили его и прошли мимо, игнорируя, точно паутину в углу.       Михей был таким же скучным, как и все на этой улице. Он был ее лицом и олицетворением. Держал здесь самую крупную палатку с овощами еще с незапамятных времен. Сидел на ящике перед разноцветной повозкой и лениво перекатывал зубочистку во рту. Горожане знали, Михей всегда там, на своем месте, как харкота на тротуаре, которую никто не убирает. На пол лица его растянулось темно-розовое родимое пятно, словно свежая гематома. Потому он всегда носил на себе поношенную кепку восьмиклинку, чтобы отбрасывала на увечье тень. Стыдился.       В этот день Михей был похож на укоренившегося на ветке воробья. Сидел неподвижно и весь был сосредоточен на обгрызанной зубочистке. Иногда он в дреме прикрывал глаза, натягивая кепку пониже, ничего сегодня не предвещало суеты.       По расписанию, ближе к десяти утра он пялился на крайнее окно больницы. В это время хорошенькая медсестра плавно наклонялась через подоконник, так, что ее пышные груди на мгновение поднимали Михею настроение. Миг, наполняющий его день. Медсестра всегда стояла так минут пять, вдыхая запах утра, пока Михей забывал про насущное и шумно выдыхал в унисон с ней. Он называл их негласную игру «дышите — не дышите».       Вот и сейчас Михей поудобнее устроился на ящике, подтянув колено к груди, и принялся незаметно смотреть. Вот она, не изменяя себе, ровно в положенное время, сдвинула белоснежную тюль и распахнула ставни. Оперлась на подоконник и подтянулась на край. Михей приготовился дышать. И только предмет его воздыхания начал соблазнительно наклоняться вниз, как перед глазами возникло черно-белое нарисованное лицо. Кто-то самым нахальным образом тряс перед ним плакат «разыскивается», напрочь разрушая его магию утра. Михей яростно скинул кепку, но изумленно осекся, увидев за плакатом двух любопытных подростков. Они были похожи на юных сыщиков, не хватало разве что лупы и усов.       — Доброе утро, сэр, — бойко протянула девочка, тряхнув перед ним плакатом.       — Да уж, хуеброе, — буркнул Михей под нос и сплюнул под ноги. Утро было безвозвратно растоптано.       — На этом объявлении указан ваш адрес. Можете подробнее рассказать об исчезновении этой девушки? — отозвался светловолосый мальчик с поразительной вежливостью. — Кто она такая и когда пропала?       Только Михею было начхать на манеры, поэтому он скатился с ящика и навис над ними, воткнув руки в бока.       — Я не вижу рядом с вами пропавшей девчонки, так что либо проваливайте, либо покупайте овощи и проваливайте.       Габи и Фалько удивленно переглянулись, не ожидав такой грубости. Однако Фалько уверенно шагнул вперед.       — Так мы и пришли к вам, чтобы понять, как нам ее найти. Хотя бы имя узнать, отличительные черты, кем вы ей приходитесь. Сумма вознаграждения, скажем так, весьма солидная, и это привлекает внимание.       — А я тут вообще не при чем! — Михей снова сплюнул под ноги и взорвался. — Один покупатель зашел как-то ко мне, кажется, брал лук. Сказал: «Придут по объявлению о розыске, скажи, что девчонку зовут Ева». Вот и все, изысканно свалил проблем на мою голову. Даже имени своего не назвал, а лица я не запомнил. Только взгляд был таким уничтожающим, что я понял сразу — таких лучше не переспрашивать.       Габи закусила губу и перевела взгляд на Фалько:       — Серьезно? Кто-то просто так заявился, назвал имя, а вы с тех пор сидите и ждете, пока начнут приходить по плакату? Это даже не глупо — это… это как будто вы соучастник. Вы вообще понимаете, во что влезли? В округе пропадают люди!       — Да я вообще значения не придал, откуда знал, что на плакате нацарапают мой адрес. Это подстава чистой воды!       Габи отказывалась ему верить, в ее глазах уже наворачивались песчаные бури, и тогда Фалько спросил мягко:       — Этот мужчина был местный? У него был акцент? Помните хоть какие-то детали?       — Не знаю. Говорил чисто, глаза светлые, лицо… обычное, вроде. Но взгляд такой, что потом целую неделю спишь со светом.       — Зачем ему это? — Габи запыхтела, только сейчас осознав масштаб маразма. — Если кто-то действительно ищет эту Еву, почему бы не оставить нормальные координаты? Почему овощной ларек, почему вы, а не полиция?       — Да почем же мне знать? — Михей развел руки. — Этот тип велел не вякать, глядел так, будто уже рыл мне могилу.       — Как можно было даже не спросить, зачем он ее ищет? Не подумать, кто он такой?       — А ты думаешь, такие как он объясняются? — зло бросил Михей.       — Знаешь что? — Габи всерьез намеревалась продолжать трепать расшатанные нервы Михея, если бы Фалько не дернул ее назад.       — Пойдем, — шепнул он. — Мы хотя бы узнали ее имя. А дальше пусть Армин с Райнером решают. Если нужно, установят за ним слежку.       — Но мы совсем ничего не узнали, ты хоть что-нибудь понял? — возмущенные глаза девчонки полыхнули как щепки в костре и впились в рассудительного Фалько.       — Пошли, — парень уверенно дернул ее за руку, уводя от нервного продавца. — Подойдем к делу иным путем.       Когда на улице воцарилась привычная тишина, Михей обессиленно рухнул на деревянный ящик, словно общение отняло у него все силы. Испарина на лбу блестела, как окна больницы, и Михей опасливо зацепился за центральное на третьем этаже. Ему представилось, что там, за непроницаемой шторой, в глубине комнаты стоит человек. Стоит и смотрит своими немигающими серыми глазами. Но не такими серыми, как эта жалкая улица. Другими. Цвета холодного утреннего тумана или блеснувшего на солнце лезвия, приставленного к горлу.       За шторой в этот момент и правда стоял человек. Ровная спина с идеальной осанкой, пронизывающий взгляд, легкие морщинки у висков. Тони стоял, немного скептично склонив голову, словно происходящее за окном вызывало в нем непреодолимую скуку.       — Бедный торгаш, столько волнения от вопросов неопытных подростков, — тихо произнес он.       — Да он чуть в штаны не наложил, — подтвердил Янош, склонившись над коробкой с лекарствами. — Вы уверены, что он выдержит?       — Главное, чтобы справились наши товарищи разведчики, — голос Тони стал чуть теплее, будто он испытывал легкую симпатию. — Армин Арлерт — юноша светлого ума. Вскоре его озарит вдохновение: он начнет копать норы в нужных местах. Как крот. Очень, очень ценный крот.       Тони медленно развернулся, придирчиво оглядывая кабинет. Он неплохо обустроил его — чистенький, беленький, каким и подобает быть кабинету врача. Полочки с книгами, лекарствами, пробирками и инструментами, сохранившийся после Гула микроскоп — самая редкая и дорогая вещь, сделанная в единственном экземпляре специально для него. Он сухо поджал губы.       — Янош, — сказал он почти лениво, — мне все же не нравится этот пустующий угол. Раздобудь аквариум. С тремя отсеками. Мне хочется наблюдать за рыбами по отдельности. Они напоминают мне людей.       Янош озабоченно зарылся пальцами в волосы. Где он достанет аквариум в их то непростое для народа время? Да еще и разделенный на три части. Задачи отца иногда казались ему абсурдными, но никогда не лишенными идеи.       — Я сделаю, — услужливо кивнул он. — Отец?       Тони еле заметно приподнял голову, дав понять, что слушает его.       — И все-таки, вы не боитесь, что все пойдет не по плану, что разведчики не станут искать Еву?       Тони прикрыл веки, и только по их легкому подрагиванию была заметна его раздражительность. Янош испугался, что оскорбил отца вопросом, который ставил под сомнение его план. Но ответа он так и не дождался, дверь отворилась с легким щелчком. В кабинет ввели девушку с завязанными глазами. Барбара Губерт, та самая официально пропавшая, вошла осторожно, но на губах ее уже распускалась радостная улыбка. Она опустилась в кресло и почувствовала ласковое прикосновение к своему затылку.       — Доброе утро, Барбара, — сказал Тони, спуская с ее глаз повязку. — Как ты себя чувствуешь?       Барбара моргнула, привыкая к свету, и, как только увидела его, засияла.       — Здравствуйте, доктор, — сказала она с легким придыханием. Голос молодой, доверчивый. — Чувствую себя прекрасно! Снились безмятежные сны, будто я сижу у русла спокойной реки вся такая нарядная и почему-то с красной помадой на губах. Знаете, я не очень-то люблю краситься, но если вам нравится, я не против экспериментов.       Тони тем временем встал напротив, бережно взял ее руку, разворачивая запястье, и затянул манжету. Барбара зарделась, пока пальцы его растирали спиртом место, где на коже пульсировала тонкая вена. Тони ввел иглу легко, почти безболезненно.       — Ты очень ценная, Барбара. Твой организм реагирует на сыворотку хорошо, — он улыбнулся уголками губ. — Другим испытуемым повезло меньше. Один покончил с собой, у двоих разрушены нервные каналы — психозы, галлюцинации, и еще один пытался вырезать себе глаза. Увы, неудачно.       — У вас… очень красивый голос, — пробормотала Барбара, словно не услышала его. — Приятно… находиться рядом, даже если вы говорите страшные вещи.       — Тебе нравится слушать меня, потому что во мне нет хаоса. Люди чувствуют порядок и тянутся к нему.       — Скажите, — Барбара осмелилась поднять на него взгляд, полный хрупкой надежды. Пробирка щелкнула, замыкая в себе ее кровь. — А… долго еще меня будут наблюдать?       Тони коснулся ее ладони, едва ощутимо, как будто это был личный, очень изысканный секрет между ними.       — Ценные образцы хранятся дольше обычных. Но все имеет форму завершения. Когда мы закончим, ты уйдешь. И, возможно, даже не вспомнишь обо мне.       — Но я не хочу забывать о вас, — она не сводила с него тоскливых глаз, в них мольба, как у жалостливой зверушки. — Вы заботливы, и мне нравится говорить с вами. Благодаря вам и вашим лекарствам, я стала видеть приятные сны.       Вот оно, подумал Янош. Самый уродливый момент всегда казался самым нежным. Еще недавно Барбара тряслась от страха и молила отпустить ее, плакала, что ее бабушка не сможет без нее, что она единственная внучка, а теперь она умоляла Тони оставить ее здесь на подольше. Отвратительно.       — Не думай об этом сейчас, еще слишком рано.       Тони помог Барбаре встать и передал в руки санитара. Она с обожанием смотрела на него до тех пор, пока глаза ее вновь не накрыли повязкой.       Янош стоял в тени кабинета, скрестив руки за спиной, и наблюдал, как Барбару уводят. У него не было привычки делить происходящее на добро и зло: он видел структуру, знал, как это работает. Он понимал, что отец уже оставил в Барбаре след, уже сломал ее изнутри. Он чувствовал ее извращенную привязанность, как крючок под кожей, такой же осознавал и в себе. Все они в какой-то степени зависимы от Тони, приручены им. Он знал, что отец никогда не ломает до конца, он растит внутри другого человека частичку себя.       — Ты все еще тревожишься, — заметил отец, не оборачиваясь.       — Я просто не понимаю, — Янош намеревался завершить недосказанность. — Михей слишком подозрительная наводка. Вы уверены, что они вообще будут искать Еву? Пропавших много, связей пока нет. Разведчики могут пойти по другой линии, выйти на нас или вовсе не связать все это между собой.       — Ты смотришь на них как на группу, — сказал Тони. — А нужно смотреть на конкретных людей. Да, Армин может сомневаться, может искать слишком близко к нам. Но он не тот, кто будет действовать.       — Тогда кто?       — Тот, кто не умеет оставлять задачи незавершенными.       — Тот пациент… — с запоздалым осознанием выпалил Янош. — С искалеченной ногой. Леви Аккерман.       Тони удовлетворенно кивнул, и Янош почувствовал себя непроходимо глупым.       — Вы уверены, что он… — Янош замялся. — Что он вообще отреагирует? Сыворотка нестабильна. Вы сами говорили: один пациент сошел с ума, другой выколол глаза. У кого-то связь, которую дает инъекция, едва заметна. А у кого-то…       Он не договорил, взгляд невольно скользнул по двери, за которой только что увели Барбару.       — А у кого-то она становится зависимостью, — закончил за него Тони. — Ты абсолютно прав, мы не контролируем сыворотку. У разных людей связь проявляется по-разному. У кого-то как страх или подчинение. У кого-то как… привязанность или задача. И правильный вопрос здесь не «будут ли разведчики искать Еву», а «кто уже начал это делать?». Леви уже начал, даже если их связь не идеальна, но ее достаточно, чтобы задать вектор. А дальше Леви сделает все сам.       Пальцы Яноша восторженно затеребили ткань рукава, в этом движении было все, что он не говорил вслух. Он отчаянно желал обладать таким же даром предвидения, как у отца, хотел научиться управлять, а не быть ведомым. Яношу было невдомек, как заранее вброшенные в поле игральные кости могли выпасть нужными гранями. Но отец звучал спокойно, почти утешающе, как всегда, когда дело было давно решено. И когда Тони встретил в глазах Яноша восторженный азарт, взгляд его смягчился.       — Лучше скажи мне вот что. В нашем старом доме все убрано?       Янош задумался лишь на мгновение, чтобы вспомнить доподлинно: руины Либерио, разрушенный вход в лабораторию, который они едва прикрыли камнями, а дальше вылизанные коридоры и комнаты.       — Все чисто… за исключением пары мелких деталей. Как и договаривались.       Тони кивнул одобрительно. Больше ничего не требовалось. Все шло по плану. И даже тот, кто отныне считает себя свободным, идет по линии, начертанной для него когда-то давно.

***

      Армин ощущал себя археологом, что раскопал сундук, зарытый под землю сотни лет назад. Откровение было рядом. Он ерзал в кресле, грея в ладонях кружку кофе, и сердце, гулко отбивая ритм, удерживало его в бодрствовании сильнее любого сахара.       В затылок из окна дул ветерок, колыхал листы того самого архива с данными по исследованию спинномозговой жидкости титанов. Отчет так и лежал перед Армином, а он то и дело впопыхах раскрывал нужные страницы, даже закладки сделал там, где нужно, и вновь, и вновь пробегался глазами по тексту.       Он взглянул на часы, но цифры больше не значили ничего, время давно утратило четкие границы, растворившись в бесконечном дне. До прихода ребят оставалось минут десять, и ждать становилось мучительно. На эмоциях он хотел собрать всех еще вчера, но вовремя одумался, дабы не прослыть помешанным начальником. Семь минут. Армин поднялся и зашагал по комнате, скрестив руки за спиной, лавируя между стопками отчетов.       Изучив архив, он ощутил: ничего не кончено. Логика буксовала, но интуиция вопила, что все связано. Порой Армину казалось (в приступе паранойи) — Эрен жив, а титаны способны вернуться из ниоткуда. Мир и так держался на тонкой нитке: Парадиз в любой момент мог сорваться в войну, а у Марлии оставалась лишь оборона. Сколько продлится такое равновесие — неизвестно.       После Гула уцелевшие люди осели в городе в сотне километров от Либерио. Удивительно, но он почти не пострадал, сохранил архитектуру и теперь выглядел чуть ли не величественно на фоне других обломков. Альянсу выделили корпус на берегу спокойного моря — зеленые стены, решетчатые окна, простая деревянная мебель. Несколько комнат отдали под склады и кабинеты, одну под отдых.       Армин вздрогнул, когда в коридоре послышались шаги и голоса. Друзья будто чувствовали ритм друг друга, встречались по пути сюда и входили одной шумной толпой. У Армина в такие моменты всегда сжималось сердце, радостно и горько. Все были погружены в будущее, старались не говорить о смерти. Об Эрене тем более. Слишком рано. Облокотившись о стену у двери, Армин вслушивался в голоса. Самым звонким сегодня был голос Габи.       — Еще немного, и я бы насадила кочан капусты на его дурную башку, — огрызнулась она. — Мерзкий, вонючий, грязный торгаш.       — Леви, это после проживания с тобой, Габи начала так сквернословить? — хохотнул Конни, подмечая неоспоримый факт.       — Я бы сказал, что она стала обозначать суть вещей, — протянул Леви.       Ребята прыснули, а Габи надулось, как чайник на огне:       — Только вот не надо говорить так, будто меня здесь нет.       — Ставки делаем! — вдруг заговорщицки зашептал Жан, хлопнув в ладоши. — Где сегодня дрыхнет наш ненаглядный Армин: на столе, на полу, в кресле… или стоя как патриот?       — Жан, ты рехнулся? — скептично спросила Энни, и Армин вмиг нарисовал в голове ее недовольное лицо.       — Не совсем. Только слегка, — ухмыльнулся Жан, а Армин представил, как он нагло подмигивает всем подряд.       — Я голосую за стол, — подал голос Райнер. — Там же, где он и был, когда мы уходили от него в прошлый раз.       — Скорее, он перебрался туда, где поудобнее, в кресло, — вторила Пик тоном знатока.       — Да на полу он дрыхнет, в своих любимых бумажках и накрывается ими, как одеялом, — перебил всех Конни, подойдя к вопросу со знанием дела.       — Давайте тотализатор, — Жан преисполнился энтузиазмом.       — Тота-чего? — напал Конни. — Где только таких слов понабрался?       — Это ставки, дубина. Если кратко — все скидываются по одной монете за свою версию: кто выдаст правильную, забирает все деньги или делит выигрыш. Если не угадает никто, отдадим Армину.       Армину впору было возмутиться, что на повестке дня стояли серьезные темы, а его команда валяет дурака. Но он лишь издал добродушный смешок (ишь чего удумали, конечно, но я поучаствую) и затаился за дверью. Леви пробурчал что-то недовольно-протестующее, но из карманов остальных уже послышался единогласный звон монет.       — Итак, — торжественно огласил Жан. — Трое (я, Райнер, Фалько) голосуют за стол. Один (Пик) за кресло. Двое (Габи и Конни) за пол. Остались только строгая женщина Энни и Леви, разрушитель иллюзий.       — Хватит страдать херней, — резко отозвался Леви. — Армин не спит. И если бы он отрастил яйца, уже вышел и отдубасил вас за клоунаду.       Повисла тишина. Затем звон монеты.       — Я за то, что он не спит, — сказал, как отрезал Леви.       — Согласна, — отозвалась Энни, будто выбор был неизбежен.       — Ставки приняты, ставок больше нет, — заявил Жан, и Армин замер, когда тот схватился за ручку двери. — А теперь, момент истины.       Все разом затихли, столпившись за спиной Кирштейна, который начал медленно открывать дверь.       — Три, два, один, — дверь со скрипом отъехала к стене и чуть не расплющила еле дышащего за ней Армина.       Ребята растерянно прошли внутрь, озираясь по углам. Жан тут же заглянул под стол, Габи распахнула шкафы. На спинке кресла мирно покоился пиджак, окно приоткрыто. Энни от греха перевесилась через подоконник и глянула вниз. Никого.       — Армина похитили, — зловеще произнес Райнер, и его голос пригвоздил растерянных друзей к полу. — Вот и посмеялись.       Конни хотел было обернуть все в шутку, но пока оборачивалось все только боком и задницей. Люди и правда пропадали, а Армина в кабинете не было. Но вещи его были.       — Может, он просто в уборной? — предположил Леви, усаживаясь в свое кресло с видом человека, который все это уже пережил лет десять назад.       — Прямо перед собранием? — Энни нахмурилась, подбирая бумаги на столе. — Это на него не похоже.       — Кофе еще теплый, — уточнил Райнер, нюхая чашку.       — Ну ты прям детектив Браун, — фыркнул Жан. — Осталось только отпечатки пальцев снять.       — Или язык в чашку засунуть, — подал голос Конни.       — Может, его срочно куда-то вызвали? — осторожно предположил Фалько.       — Армин бы оставил записку, — отрезала Энни, все больше мрачнея.       — Так, пойду гляну в других кабинетах. И в туалете, на всякий случай, — буркнул Жан и направился к двери. Но стоило ему к ней приблизиться, как та рванула по окружности и едва не снесла его нос.       — А вот и я! — Армин выступил из своего укрытия и шутливо раскинул руки. — Сюрприз.       Он ждал хохота. Или хотя бы аплодисментов, но получил гробовую тишину. Даже Леви, единственный, кто мирно сидел в кресле, уставился с выражением мрачного непонимания, будто всю жизнь считал Армина умным человеком, а оказалось, что он полудурок обыкновенный. Лицо Жана вытянулось в таком удивлении, что и правда стало походить на морду коня. Конни, Фалько и Габи синхронно моргнули, как одна плохо отлаженная машина. Пик прикрыла рот ладонью, но глаза ее дрожали от смеха. Райнера перекосило, бровь дергалась, как нерв в глазу. Энни же, Энни просто медленно вдохнула сквозь зубы.       — Армин, — первый все-таки оправился Жан, — ты совсем ебанулся?       — Я же просто вас разыграл, — Арлерт вмиг смутился и неловко завел руки за спину. Почувствовал себя мальчишкой, которого порицали всей деревней. Шалость не удалась.       — Разыграть? — вскипела Леонхарт. — Да мы уже тебя хоронить собрались!       — У Райнера чуть волосы оставшиеся не выпали, — подтвердил Конни, кивая на пораженного Брауна-старшего, который безмолвно доковылял до стула, сжимая пальцами короткие пряди.       — Вы какие-то нервные, — пробормотал Армин. — Я-то думал, повеселимся. И вообще, это вы начали! Ставки делали, будто я верховая лошадь.       — Да, Жан, — деловито отозвался Леви. — Мы с Леонхарт ждем свой выигрыш. Монеты на бочку.       — Твою мать, — простонал Жан, доставая кошелек, — и ведь не отвертишься.       Жан словно отдавал честно заработанные, но разделил справедливо. Ребята, наконец, утихли и заняли места, с каждым шагом в сторону обсуждения становилось ясно: веселье кончилось. Для начала все привычно отчитались по своим направлениям, а затем Райнер взял слово.       —… у женщины серьезные провалы в памяти. Сложно судить, насколько достоверны ее показания. Но соседи подтвердили: Барбара Губерт действительно ее внучка. Девятнадцать лет, родители погибли в Гуле. В день исчезновения она почему-то уехала за лекарствами, но так и не вернулась. Почему не взяла медикаменты в лагере, а поехала в город неизвестно.       Следом заговорили Габи и Фалько, развернув плакат с объявлением о розыске.       —… следы о розыске Евы ведут к посреднику Михею, торговцу овощами. Все это сильно попахивает мутью, никакой зацепки за то, кто ее ищет и кто предлагает такую цену, но за Михеем нужно не спускать глаз. Мутный тип, — подвела итог Габи.       Армин молчал, не вмешиваясь. Его взгляд то и дело возвращался к отчету, лежащему перед ним. Он ждал. Слушал. Выискивал связи. И, когда наступила его очередь, заговорил спокойно:       —… за Либерио была лаборатория для изучения спинномозговой жидкости титанов. Сначала надземный кластер. Там проводили исследования и вели производство сыворотки. Именно там впервые зафиксировали, что неразумный титан, поглотив шифтера, возвращает себе человеческий облик. Эксперименты проводились в том числе на молодежи, чаще сиротах или тех, кто считался «неблагонадежным».       Армин сделал паузу, быстро пробегаясь по серьезным лицам ребят, они уже уловили идею, к которой он вел.       — А вот существование подземного кластера стало для меня открытием. Секретный уровень, доступ только у избранных. В том числе… у Зика Йегера, — взгляд Армина скользнул по лицу Леви. — Эти эксперименты шли десятилетиями. Никто не знал, что именно там проверяли, в архиве пусто. Ни одного документа, только зафиксированный факт.       — Ты хочешь сказать, — нахмурилась Энни, — что сегодняшние исчезновения как-то связаны с той лабораторией?       — Да, — коротко ответил Армин. — Людей снова используют. Возможно, по тем же схемам, только цель иная. Или та же, но скрытая.       — Напоминаю, — встрял Конни, — что титанов больше нет.       — Кроме того, Гул явно разнес лабораторию в Либерио в труху, — поддержал Райнер.       — Надземную да, — вмешалась Пик. — Но подземный кластер мог уцелеть.       — И как ты это видишь? — полыхнул Жан, который явно не хотел вновь решать проблемы человечества. — Людей похищают здесь и везут за сотню километров, чтобы провести эксперименты хрен пойми для чего?       — Мы не знаем, какая цель была у той подземной лаборатории, — уперлась Пик, которой опасения Армина казались не такими уж и беспочвенными. — И базу могли перенести в другое место.       — Райнер, — Леви резко вскинул голову. — Неужели Зик Йегер ни разу не упоминал об этом?       — Только мельком, — Райнер потер лоб. — Когда мы вернулись с Парадиза, он стал пропадать в лаборатории… Я не знал, что в подземной. Он часто курил после этих визитов, будто что-то его тревожило, но я не придал этому значения.       Леви наклонился в кресле, внезапно сжав пальцами виски. Голова разболелась от воспоминания, которое до ужаса вязалось со всем этим «бредом», который рассказывал Армин.       — Капитан, все в порядке? — обеспокоился сидящий рядом с ним Фалько.       — Голова болит, — Леви прикрыл веки в попытке отогнать от себя несвойственную мнительность. Она кричала, что в лаборатории происходило что-то важное.       — И что ты предлагаешь, Армин? — насупился Жан. — Ты же понимаешь, доводов мало, чтобы связать эти три обстоятельства между собой. И если пропажи и тайная лаборатория еще могут хоть как-то перекликаться, то куда вписывается поиск Евы за солидный гонорар?       — Вот это и странно, — тихо проговорил Арлерт. — Об исчезновении Евы не заявили в полицию. Зато повесили объявление и назначили баснословную цену. Как будто кто-то специально хотел привлечь к ней внимание. Это верхушка. А внизу факты. Лаборатория, люди исчезают. Все это похоже на плохо задрапированную декорацию.       — И какой план? — спросила Пик.       — Проверить, — просто ответил Армин. — Завтра выдвигаемся на место лаборатории. Я, Жан, Леви и Конни. Остальные остаются тут: проверьте архивы, перепись населения и всех девушек с именем Ева. Габи, Фалько и Райнер — займитесь Михеем. Он может знать больше, чем говорит. Понаблюдайте, что у него за семья, с кем общается, есть ли дети, жена.       Никто не возразил. Воздух в кабинете стал плотным, как перед бурей. Все молчали, смешно больше не было. Было никак. Много непонятного, бессвязного, но разбираться надо. Жан чуть ли не взвыл от внезапного поворота судьбы, в котором он снова пролетал мимо безмятежной жизни.       — Ты все-таки решил наплевать на свой выходной? — прозвучал риторический вопрос Энни, которая горько усмехнулась и уставилась на Армина в надежде воззвать его к совести и напомнить о существовании личной жизни.       Но Армин лишь виновато молчал, покусывая губы. Энни лишь мрачно фыркнула и, как-то по старчески сгорбившись, вышла из кабинета. Все гнетуще вздохнули. Глаза Армина сделались лазурно-печальными, полными штиля. Таким было бремя оставшихся в живых спасителей человечества.