4. Пыль в глаза

      В тот роковой день Зик много бредил, теряя нить между реальностью и воспоминаниями, и Леви, стиснув зубы, двигал их повозку сквозь промозглый ливень. Дорога тянулась бесконечно, и Леви впервые в жизни так жаждал чужой смерти. Каждая секунда с этой тварью за спиной казалась ему барахтаньем в персональном адском котле.       — Милосердная смерть… — позади раздался истерзанный хрип.       Леви дернул поводья, тормозя лошадей, и развернулся, сжимая рукояти клинков. Волосы облепили лоб, плащ хлестнул по бокам. Кем этот Зик себя возомнил?       — Я никого не губил, а только спасал, — продолжил Йегер, — спасал от этого жестокого мира.       Зик закашлялся, из его рта алыми кляксами на доски выплеснулась кровь. Ничтожество. Леви брезгливо поморщился. Пар от кожи звероподобного вырывался наружу. Громовое копье в животе не давало ранам затягиваться, корчило его в судорогах. Но Леви было плевать, он хотел, чтобы этот ублюдок упился собственной кровью и разлагался по кускам. Трупное свинцовое небо лишь усугубляло ощущения, давило ливневым потоком, грозясь упасть и прихлопнуть обоих.       Пока Леви решал, перерубить ублюдку руки или ноги, Йегер перестал дергаться, и лицо его озарилось проблеском здравого смысла, точно он вспомнил нечто важное.       — Тебе нужно знать, что на континенте есть еще Аккерманы. О них мало известно, но ты должен найти их любой ценой.       — Ты что там бредишь, тварь… — прошипел Леви, замахиваясь клинком.       Зик резко вздернул голову, безумно скорчив рот. Леви невольно отпрянул, когда тот истерично закричал, змеей извиваясь на вымокших досках.       — Я хотел спасти ее, но не смог. Я обещал ей жизнь, но она осталась гнить там. Ты Аккерман, как и она. Ты должен спасти ее. Помочь, когда все закончится, — Зик, содрогаясь в агонии, вцепился взглядом в глаза Леви. — Спаси ее.       За эту дьявольскую секунду, что они смотрели друг на друга, Леви чудилось, что он теряет рассудок. Слова пробились под кожу, въелись в голову, в саму суть. Внутри поселилась цель, которая как будто бы ему не принадлежала. Леви вскинул голову вверх, позволяя ливню обдать шею и смыть наваждение. Он так и не понял, что произошло с ним после странных слов Зика, но это было чудовищно. Это что-то опустошило и высушило его в один миг, дав понять, что будущее — это бездна, в которую он упадет.       — Кому ей, выродок, о каком спасении ты говоришь? — превозмогая нарастающую мигрень, Леви навис над звероподобным.       — Ева… она… должна… выжить любой ценой, — на этих словах Зик безжизненно уронил голову на доски и затих.       Леви вцепился пальцами в виски, стараясь отогнать накатившую боль. Слова ввалились в сознание. Его заштормило, так, что контролировать реальность становилось невыносимо. Леви ухватился за борт повозки, лишь бы не вывалиться. Что за дьявольщина, какая еще Ева, какие Аккерманы? Бредни Зика он бы с радостью помножил на ноль, если бы не ощущение, что каждое слово растекается по венам, как яд.       — Твои ноги опять отрастают.       Этот цирк пора было сворачивать, Леви лязгнул клинком о ножны. Глаза Зика распахнулись резко даже для него.       — Ксавьер, — его оглушительный рев охватил пространство. — Смотри на меня.       Копье в желудке Зика дернулось в одночасье. Мир сузился до оглушающих стуков капель о доски. Время сгустилось, чека сорвалась с копья. Над ними прогремел заключительный аккорд. Небо упало и вместе с сердцем ушло в пятки. Раздался взрыв, разделивший две жизни на до и после.       

***

      Повозка проворно перемалывала гравий под колесами. Солнце, зажатое между облаками, лениво освещало выжженный пейзаж, одинаковый на сотни миль вокруг. Четверо молчали, угнетенные рассказом Леви о том дне. Он больше не держал это воспоминание в себе, оно гноилось и нарывало, провоцируя выдавить. Особенно теперь, когда происходящее набирало обороты, и имя Евы больше не было случайным совпадением или предсмертным бредом Зика. Имя приобрело форму и вклинилось в их реальность, где пропадали люди. Армин прервал молчание первым:       — Вы же понимаете, что это значит?       Колеса скрипели, как старый граммофон, и мысли Жана с Конни разлетались, не успевая за логикой Армина.       — Что Леви должен помочь некой Еве Аккерман, — голос Конни прозвучал неуверенно, будто он сам не мог поверить в услышанное.       — Значит, есть и другие Аккерманы, — почесал затылок Жан. — Если они не легли под ногами титанов, конечно же.       — Дело не только в этом, — Армин заерзал, сдвигая брови. — Человек, заказавший розыск, явно знал, кого ищет. Ее фамилия Аккерман. А фраза Зика, что клан «держали в тени», намекает: кто-то тщательно скрывал их существование. И если лаборатория, в которую мы направляемся, имеет к этому отношение…       — Ты не считаешь это совпадением? — перебил Леви. Он не хотел связываться с этим.       На самом деле, с того рокового дня, он не мог забыть слова Зика. Они засели внутри, как болезнь в легких, как-то неизлечимо. Хоть он и прожил всю сознательную жизнь безродным осиротелым «просто Леви», но Аккерманы, скрывающиеся в Марлии… Это было чересчур. Он пытался разузнать о них у Райнера или Пик, но они лишь незнающе пожимали плечами. Это путало, ему думалось, что Зик просто бредил в тот день. Интуиция кричала, что это не так, но Леви сопротивлялся ей своим истерзанным разумом. Просто оставьте в покое. Но покой так и не успел наступить, разбиваясь о новость, что пропавшая с плаката носит имя Евы.       — Ты рассказал это нам, потому что сам не считаешь это совпадением, — аргументировал Армин и нервно поправил воротник. — И правильно сделал. Это многое проясняет. По крайней мере то, что Ева почему-то очень важна и скорее всего жива.       Леви от этого легче не становилось. Почему-то Зик хотел, чтобы именно он впрягся в эту историю с Аккерманами, терзался загадкой. Гребаный звероподобный кретин.       — Скажите честно, — вдруг выпалил Конни, сжав вожжи. — У нас вообще когда-нибудь будет нормальная жизнь? Без монстров, подземных лабораторий, без исчезновений и подозрительных плакатов?       — Устал решать загадки, дружище? Понимаю, — усмехнулся Жан. — Я вот тоже. Мечтаю валяться в кабаке, пить что-нибудь мутное и жаловаться на цену пива, а не ехать на пепелище таинственной лаборатории.       — Но кто, если не мы? — тихо сказал Армин. Его голос прозвучал почти извинением.       Ответа не требовалось, он и не предполагался. Кислая, как недозревшая ягода, тишина впитала его в себя. В ней пульсировало все: их усталость, отвращение и немая обреченность. Мир менялся, да, но не их долбаная миссия спасать то, что давно просит о покое.       Армину самому бы не помешало помириться с Энни. Она ведь совсем недавно назвала его «больным на всю голову фанатиком», и, возможно, была права. Он слишком глубоко тонул в последствиях, запущенных Эреном. Там, где другие сдавались, он продолжал копать уже не потому, что верил, а потому что не мог иначе.       Впереди начали вырастать остовы зданий, обугленные, разваленные, будто мир сам вывернул себе кишки наружу. А еще они чертовски были похожи на них самих.       — Ни одного дома не уцелело, — озвучил общую на всех мысль Конни.       — Еще и мародеры растащили остатки, — горько кивнул Армин.       Когда-нибудь здесь снова будет город, но пока сюда даже не посылали рабочих, чтобы разобрать завалы. Все, что осталось, пыль и хруст костей под ногами. Леви фантомно ощущал его. Когда наступил конец их войны, и Эрен погиб, он впервые осознал, насколько одинок. Не просто без отряда, без всей той вереницы лиц, которые когда-то значили многое. Он помнил их всех. По именам, голосам, последнему взгляду. И никак не мог понять, почему выжил именно он.       

***

      Михей спешил. Сегодня был особенный день: он не открывал овощную лавку, а за их семилетним сыном присматривала его непутевая жена. Непутевая от того, что он считал, что все беды в их семье тянулись от ее туповатого рода. Они постоянно подхватывали хворь в периоды эпидемий. Так и сгинули все до одного. Осталась только жена, щуплая и кривая, зато выносившая ему наследника. Не умерла — и на том спасибо.       Но вот сын их, Марк, все-таки перенял эту дурную кровь. Болезнь, как будто вылупившаяся из мрака после Гула Земли, проявилась внезапно. Симптомы обострились и были такими пугающими, что Михей перво-наперво подумал, что в его сына вселились демоны. Тогда это был обычный весенний день, когда они услышали пугающий грохот из комнаты Марка, словно он, полный дури, молотил створкой окна по стене. С неспокойными сердцами они влетели в его комнату. Их сын стоял на подоконнике и так сильно колыхался взад-вперед, что казалось, он сейчас, полураздетый и босой, сиганет с окна на брусчатку. Когда Михей, шокированный и пришибленный от ужаса, стаскивал его на пол, Марк бился и вырывался, истошно кричал, что ему обязательно нужно спуститься вниз.       Сначала все списали на страхи. Мол, дитя не перенесло ужаса титанов. Потом пошли к врачам, знахаркам — толку никакого. А мальчик все чаще замолкал на часы, прятался в комнате, не подпускал даже мать. Потом новый приступ. И тогда случилось странное. Это был обычный покупатель его овощей. Михей даже не запомнил, но мужчина, расплатившись, сунул в его ладонь смятую записку. На ней черным по белому было сказано: «В субботу приходи в сквер на углу Замкнутого переулка, человек в зеленом плаще передаст тебе лекарства. Они помогут твоему сыну. Возьми с собой символические деньги и отдай. Но помни: услуга за услугу. Записку сожги». Когда Михей опомнился, человека на улице уже не было.       Михей долго чесал репу и сомневался, боялся быть обманутым и сделать только хуже. Первую субботу он трусливо пропустил. Но время утекало, а его сыну делалось хуже: приступы агрессии и галлюцинаций стали такими яркими и опасными, что однажды его обнаружили вымазанным собственной кровью, потому что голоса в голове Марка приказали ему вытащить из ванной папину бритву и перерезать себе вены. Это стало последней каплей отчаяния семьи Михея.       Он пошел, куда сказано в записке. Загнанным шакалом озирался по сторонам, стоя в сквере переулка, и ждал. По ощущениям, ждал уже просто чуда, готов был бросаться на любую призрачную возможность спасти сына. И тогда увидел посреди зеленых кустов тот самый плащ. Покрытый с головой человек терпеливо ждал. Сердце Михея задрожало всполохом надежды, и он чуть ли не в поклоне замер перед незнакомцем. В руках у того томилась заветная коробка с лекарствами. Михей понятия не имел, помогут ли они его сыну, но в тот момент уверовал, что да.       Уже дома, непомнящий себя от волнения, Михей распечатал коробку, в ней лежало новое послание. «Лекарство рассчитано ровно на месяц: каждый цикл человек будет ждать тебя на том же месте. Записку сожги», — гласил текст спасительными буквами.       Михей до чертиков боялся, проклинал женкину родню, но сына лечить начал. И какого же было его удивление, когда лекарство подействовало. Острые затяжные фазы болезни сменились затишьем, и они выдохнули. Каждый месяц Михей прилежно торчал в сквере с символической монетой в кармане и полагал, что их молитвы услышаны. Нашелся спаситель для их сынишки. Только вот не так давно этот ангел в обличье человека появился снова. Михей узнал его по крепкой руке, что спокойно положила перед ним деньги за овощи.       — Пришло время оказать ответную услугу, Михей, — тогда человек впервые заговорил с ним сам.       Михея залихорадило сразу же. Сталь в голосе человека не терпела даже намека на ослушание. Михей резко, до боли в шейных позвонках, задрал голову и чуть ли не умер на месте от могильного холода светло-серых глаз.       — Ка-ка-какую? — прошептали онемевшие губы.       — Слушай внимательно: я ищу девушку по имени Ева. Плакаты о ее розыске будут развешаны по всему городу. Твоя задача называть ее имя всем, кто заявится к тебе с вопросами. Не вздумай ослушаться, помни: мои глаза всегда напротив тебя. Я наблюдаю. От тебя зависит здоровье твоего сына. Остальное забудь.       Человек ушел, а Михей так и остался сидеть у прилавка, вспотевший и обреченный, с чувством затуманенного рассудка. Только и думал, что о серых глазах перед ним. Главное, не смотреть, не думать, просто спасать сына. И все-таки, чертова женкина родня, будь она проклята.       

***

      Райнер, Габи и Фалько сидели в машине, затаившись, как охотники. Уже больше часа они наблюдали за овощной лавкой Михея. Стояло обычное субботнее утро, торгаш должен был быть на работе, как часы. Но пусто.       — И где он? — первой заговорила Габи, недовольно цокнув языком. — Сегодня же базарный день, очередь обычно до тротуара.       — Может, отлучился? — предположил Фалько, но сам с подозрением косился в сторону лавки.       — Или сдох, — буркнула Габи, прижав лоб к стеклу. — Было бы удобно.       — Не говори так, — строго бросил Райнер. — Даже если он тебе не нравится.       Габи фыркнула, но промолчала. Они не просидели и пяти минут, как из подъезда внезапно выскочил Михей и торопливо побрел с улицы.       — А вот и наша мышь вылезла из норы, — ехидно проговорила Габи, и вся троица напряглась.       — Делимся, — коротко бросил Райнер, заводя мотор. — Я за ним. А вы в его квартиру. Осторожно и без глупостей.       — Мы справимся, — Фалько кивнул и уже потянулся к дверце.       — А ты, Габи, — Райнер обернулся на нее, — не лезь на рожон. Никаких угроз, никаких фраз в духе «отвечай, не то буду стрелять». Мы ищем информацию, а не захватываем в заложники.       — Да знаю я! — выкатила глаза Габи и обиженно вылетела из машины. Дверца хлопнула с такой силой, что Райнер застонал.       — Эта девчонка когда-нибудь убьет мою подвеску…       Времени ворчать не было. Михей сворачивал за угол, и Райнер двинулся следом. Торгаш жутко нервничал. Это было видно даже со спины: дерганая походка, плечи приподняты, ладони то и дело скользили по штанам, будто он пытался стереть с них пот. Райнер продвигался следом среди немногочисленных машин города. На Замкнутом переулке стало ясно, что дальше придется идти пешком. Михей скрылся в густых деревьях. Райнер с былой сноровкой проскользнул следом, стараясь ступать бесшумно и незаметно. Макушка торгаша мелькнула впереди и вдруг остановилась напротив таинственного незнакомца. Фигура его была скрыта в тени листвы и с ног до головы обернута в зеленый плащ. Оба молчали и не смотрели друг на друга, но двигались машинально, отточено, будто повторяли эту процедуру множество раз. Обмен между ними занял секунды. Михей забрал неприметную коробку, отсыпал несколько монет в карман незнакомцу и спешно бросился прочь, будто боялся, что у него отнимут странную посылку. Незнакомец направился в другую сторону, и Райнер, честно дав ему фору, в несколько крупных шагов настиг его со спины.       — Стоять.       Он ухватил фигуру за плечо и резко развернул на себя.       — Сними капюшон. Немедленно.       Рука под его ладонью оказалось хрупкой, такая могла быть у тощего паренька, либо тонкой девицы. Райнер тут же ослабил хватку. Фигура замерла, будто оценивая его так же внимательно, как и он.       — Я повторяю, — голос стал жестче. — Медленно сними капюшон.       Темно-зеленая накидка неторопливо обернулась, и тонкая кисть отбросила ткань с лица. Девушка.       — Чем обязана такому вниманию, капитан?       На мгновение она сощурилась от света, пробившегося между листьями, и Райнер увидел ее лицо целиком: высокие скулы, темно-медные волосы, едва доходящие до подбородка, и карие глаза, теплые, блестящие. Райнер удивленно повел бровью и разжал ладонь. Такая бежать не станет. От проявленного доверия она вдруг широко улыбнулась. Улыбка вышла почти обезоруживающей, с маленькими детскими ямочками на щеках. У Райнера неприятно напряглись мышцы спины, это чувство он знал. Так бывало на заданиях, когда что-то в картине мира выглядело слишком невинно и только больше напрягало.       — Имя, — коротко бросил он.       — Алиса.       — Фамилия?       Она едва ощутимо запнулась.       — Вебер.       Райнер достал блокнот, но записывать не стал. Удивленно повел бровью.       — Как у главы правительства?       — Да, — признала она. — Забавно, правда?       Сказано было так, будто Алиса сама до конца не понимала, как к этому относиться — гордиться, смущаться или просто пожать плечами. Райнер старался не выдать, насколько эта фамилия ему не понравилась.       — Что в коробке, которую ты передала тому мужчине?       — Лекарства, — Алиса сказала это легко.       — Для кого?       — Для мальчика. У Михея сын болеет.       — Чем болеет?       Алиса чуть нахмурилась, но не от раздражения, а от усилия подобрать слова.       — Приступы. Галлюцинации. Панические реакции. Это очень страшно.       — Ты врач?       — Почти, — уголок ее губ дрогнул. — Я работаю с препаратами.       — Где?       — В больнице, — наконец сказала она. — Иногда.       — Тогда почему тайно?       Алиса опустила взгляд на на край собственного плаща, и неожиданно ее лицо стало почти виноватым. Как у человека, которого ругают за то, что он полез не в свое дело.       — Потому что не все лекарства можно получить честно. А если человеку плохо, надо ведь что-то сделать.       Райнер вздохнул, дал себе секунду. Слишком много подозрительных предложений на один квадратный метр. Он решил перейти к следующему этапу и вытащил свернутый вчетверо плакат. Медленно развернул.       — Узнаешь эту девушку?       Алиса склонилась к плакату о розыске и с неестественным интересом уставилась на Еву. Дольше, чем нужно.       — Впервые вижу, — улыбнулась она и, помедлив, добавила. — Но тот, кто это рисовал, правда старался. Очень красиво пойман свет.       Райнер сложил плакат одним движением. То ли она уходила от ответа, то ли правда говорила первое, что приходило в голову. Хуже всего, что Райнер не мог отделить одно от другого.       — Ты знакома с Барбарой? Девушкой, которая исчезла после того, как пошла в аптеку. Тоже искала лекарства.       — Бар-ба-ра? — она задумчиво протянула ее имя. — Нет, боюсь, не знакома. Я вообще плохо запоминаю имена, только если человек действительно зацепит.       Она многозначительно смотрела на Рацйнера. Разговор расползался сквозь пальцы. Алиса и не отпиралась толком, не лгала и не защищалась достаточно. И от этого у Райнера не становилось меньше подозрений, наоборот. Он шагнул вперед и снова взял ее за предплечье. На этот раз она вздрогнула, напряглась, как струна.       — Ты поедешь со мной в участок, — отрезал Райнер. — Для дачи показаний.       Алиса перевела взгляд на его руку, потом на лицо. Несколько секунд она молчала, и в этой паузе Райнер подумал, что сейчас она точно начнет выкручиваться. Но Алиса вдруг тихо спросила:       — Это обязательно так… грубо?       Вопрос застал его врасплох сильнее, чем если бы она попыталась вырваться.       — Ты подозреваемая, — утвердил Райнер.       — Я же сказала, что просто передавала лекарства, — возразила Алиса. — А не нож под ребро.       И тут же, будто испугавшись собственной серьезности, улыбнулась снова, чуть лукаво:       — Хотя, надо признать, познакомились мы и правда не лучшим образом.       Райнер поморщился.       — Это не знакомство.       — А жаль, — легко вздохнула Алиса. — Ты симпатичный, но, когда сердишься, слишком суровый.       Он уже хотел одернуть ее, но она вдруг посмотрела на него с живым и почти детским интересом, от которого его почему-то двинуло мурашками по затылку.       — Ты всегда такой? — спросила она. — Или только со мной?       У него дернулась скула.       — Лучше помолчи.       — Хорошо, капитан, — неожиданно покладисто согласилась и позволила ему повести себя.       Они уже вышли к дороге, когда Алиса первой нарушила молчание:       — Только Михея не трогай, пожалуйста.       Райнер повернул голову, она больше не улыбалась.       — Это я вынудила его приходить за лекарствами. Он не виноват. Если кто и должен отвечать, то я.       Райнер вдруг ясно ощутил: в ней есть что-то опасное не потому, что она умеет юлить, а потому, что с какой-то странной готовностью берет на себя то, что не обязана брать. Лезет туда, куда нормальные люди предпочли бы не соваться.       — В машине расскажешь, — коротко бросил он.       Они дошли до автомобиля. Райнер открыл заднюю дверцу, ожидая если не сопротивления, то хотя бы новой реплики. Но Алиса не двинулась сразу. Сначала посмотрела в темный салон, потом на него.       — Мне наденут наручники?       — Пока нет, — ответил он после паузы.       — Спасибо.       И села внутрь. Райнер застыл на секунду с открытой дверцей. Спасибо. Как будто он действительно сделал для нее что-то хорошее. Он захлопнул дверцу чуть резче, чем хотел бы, и сел за руль. В зеркале заднего вида мелькнуло ее лицо — спокойное, задумчивое, непривычно тихое теперь, когда она осталась одна на заднем сиденье. Заводя двигатель, Райнер с раздражением понял, что думает уже не о плакате, коробке с лекарствами или о фамилии Вебер. А о том, что девушка позади либо очень талантливо притворяется, либо действительно не понимает, насколько опасно все, во что она влезла.

***

      — Мы на месте.       Четверо разглядывали руины бывшей лаборатории. Еле добрались, преодолевая и объезжая бесформенные, как груды грязного белья, руины. Некоторые холмы из обломков были размером с двухэтажные дома. Армин вдумчиво крутил в руках карту и рисунок лаборатории, пытаясь сориентироваться в пространстве и обозначить предполагаемый вход.       — Не представляю, что вообще можно найти в этих каменных дебрях? — пробормотал Конни, пнув кусок бетона.       Под завалами, будто перемолотые в гигантской мясорубке, просматривались предметы мебели.       — Например, острую арматуру в собственной ноге, — сухо отозвался Леви. — Тут много стекла. Смотрите не напоритесь, — добавил он, прекрасно понимая, что с его зрением скорее воткнется первым.       На этой ноте четверо разбрелись по периметру.       — Ищите хоть что-то похожее на лабораторию, — напутствовал Армин. — Может, чертежи, приборы…       — Может чей-нибудь мумифицированный труп, — буркнул Конни, чтобы окончательно испортить себе настроение.       — Я как будто мусорщик на гигантской свалке, — простонал Жан, сбрасывая с плеч натирающие пружинистые подтяжки. Оделся он сюда, как будто до последнего надеялся посетить кабак.       Леви морщился от обилия пыли, старался ничего не трогать в сером нагромождении бетона. В одной из груд обломков торчал плюшевый медведь с обугленными глазами бисеринками. На миг показалось, что под завалами застряли переломанные искалеченные дети. Леви как кочевник перетекал с одного каменного холма на другой, сам до конца не понимая, что должен найти здесь. Больше времени уходило на то, чтобы перемещаться со своей искалеченной ногой и выбирать ровные места, куда воткнуть костыли.       Удивительно, насколько это место было близко к морю, Леви мог без труда увидеть его, обернувшись через плечо. Раньше, судя по архивным фотокарточкам, здание окружал высокий бетонный забор. А за ним безграничная бирюза свободы. Подопытные были в шаге от нее, могли слышать шум прибоя и ощущать соль в воздухе.       Вдалеке Конни вился вокруг особенно крупных обломков камней. Что-то увлеченно двигал и кряхтел.       — Что там? — не выдержал Леви, слегка прокручивая костыли.       — Какое-то странное нагромождение камней, они крупные, а внутри будто пустота, — говоря это, он завалился на булыжник в попытке сдвинуть его и заглянуть в расщелину.       — Хватит кряхтеть, сейчас подойду, — Леви раздраженно осекся, прекрасно понимая, что физически ничем не поможет Конни.       Тот уже забрался по крупным выступам и полностью засунул голову между камней, беспорядочно орудуя фонариком. Вскоре озадаченно высунулся, пожимая плечами.       — Вроде бы ничего. Так странно, — Конни спрыгнул с крупного валуна, приземляясь на булыжники поменьше.       Леви даже моргнуть не успел, как Спрингер поскользнулся, замахал руками и с грохотом съехал вниз, словно картошка с телеги. Раздался хруст, шипение пыли, а потом:       — БЛЯХА!       С другой стороны Жан со всех ног бросился к месту падения.       — Черт, ну и придурок! Какого хера ты туда полез?!       — А-а-а, мне пиздец! — завопил Конни.       Когда Жан и Леви оказались возле Конни, то смачно и хлестко выругались. Спрингер, стискивая зубы, держался за колено, а его голень целиком и полностью ушла под камни. Он дернулся вверх, но вытащить ногу не получилось.       — Если ты мне тут сдохнешь, я тебя убью, — мрачно предупредил Леви.       — Я, кажется, застрял.       — Ага, спасибо, что объяснил, мы бы не догадались, — рявкнул Жан, раскидывая камни вокруг.       — Кажется, у меня перелом, — мученически простонал Конни. — И кажется я разодрал лодыжку до крови. А вдруг заражение, тут же хрен пойми что валяется?       — Ничего, максимум ампутируют, — буднично бросил Леви. — Будешь, как я. Весело, уверяю.       Конни замер. Затем глубоко втянул воздух, побледнел, будто представил свою жизнь без ноги, и, кажется, уже мысленно написал завещание. Леви закатил глаза и, упирая костыли, согнулся над несчастной ногой Спрингера.       — Давай отодвинем этот валун, он больше всего придавил его, — скомандовал он Жану.       — Три-четыре, двинули.       Камни снова посыпались куда-то вниз, и они еле успели оттянуть Конни в сторону. Валуны обвалились в углубление под землей. Стоило убрать пару камней, и им открылось пространство, уходящее вниз.       — Во дела, — только и мог прошептать Спрингер, глядя на крутую лестницу из булыжников. — Каменная могила.       — Видимо валуны разрушили вход в подвал и завалили проход под землю, — Леви выхватил фонарик и посветил вниз. Глубоко. — Придется разгребать еще.       — Что тут у вас? — это подоспел Армин и также обескураженно уставился в проход.       Конни потирал ушибленную ногу — слегка разодрал коленку, но никаких ужасов с ним не случилось.       — Перелома нет, слава Сине, — простонал он. — Мы что и правда пойдем туда прямо сейчас?       — Нет, мы же сюда приехали просто посмотреть, — цокнул Жан. — Давай, пошли раз жив-здоров. Надо копнуть глубже.       Они аккуратно заскользили ногами по камням, спускаясь вниз. Проход был достаточно крутым, и ребята стояли в полный рост, перебираясь по твердым выступам. Леви напряженно светил им сверху, вглядываясь. Они зашуршали внизу, разгружая камни с прохода. Леви не помнил, сколько простоял там, как дурак с фонарем, пока снизу не раздалось встревоженное:       — Тут целый бетонный коридор, похоже на проход. Можем идти.       Леви зажмурился до огненных искр под веками. Лучше бы тот гребаный взрыв копья все-таки убил его.