6. Звезды, что не светят рядом

      Алиса ловила взгляд Райнера в зеркале заднего вида и только тогда вспоминала заготовленную улыбку. Райнер всякий раз хмурился сильнее и отворачивался, будто чувствовал ее фальшь кожей. Когда он развернул перед ней плакат Евы, который она же и нарисовала, Алиса чуть не уронила лицо, в пух и прах растеряв все самообладание. «Не вздумай дрожать, он тебя чувствует как облупленную», — мысленно хлестала себя по щекам. Она подмечала украдкой, челюсть Райнера ходила желваками, ладони до скрипа сжимали руль, и с этим ей предстояло иметь дело. Его настороженность была честной, а ее притворство лишь оружием, направленным скрытно ему в затылок.       Алиса готовилась отныне стереть себя прежнюю и забыть, что она Алиса Аккерман, прожившая всю сознательную жизнь в той самой подземной лаборатории, и что отец ее тот человек, которого жаждет найти Альянс, а пропавшую Барбару Губерт она видела буквально вчера. Такие вот дела. Алиса издала нервный смешок и тут же прикрыла рот кулаком. Райнер недовольно скосился на нее в зеркало заднего вида. Алиса не сомневалась, что он устроит ей допрос с пристрастием.       Она старалась уложить в себе новую жизнь, как укладывают плохо сидящее платье — поправить, подтянуть, сделать вид, что так должно быть. Отец сказал: «Тебе не нужно играть идеально, но быть достаточно искренней, чтобы тебе поверили», а затем выдал ей новую жизнь, историю, родство с Веберами. Все было продумано до мелочей, ей оставалось только вжиться в роль и не подвести. Вот только раньше мир ее состоял из подземелья, одних и тех же лиц, комнат, где любое испытание имело правила. Здесь же правил никто не объяснял. Райнер молчал не так, как в лаборатории молчали взрослые, улицы пахли иначе, люди смотрели в лицо, не зная, кто она. Все было слишком настоящим. Вот только тело до сих пор помнило другое. Белый свет, от которого некуда спрятаться. Ее вечный раздражитель в лице Евы, которой всегда слишком много. Алиса прикрыла глаза на долю секунды. Все началось там.       В лаборатории Аккерманов делили просто: на тех, в кого вкладываются, и на тех, кто должен доказать, что не зря ест хлеб. «Способных» усиливали генами титанов, проводили операции, исследовали, тренировали до кровавой пены во рту. Остальных держали в узде, но без прежней веры в результат. Алиса относилась ко вторым. Это не произносили вслух, но в подземелье все и так прекрасно знали, кто прикрывает тыл и не отсвечивает. Все, что они делали, измерялось баллами: за выдержку, покорность, успехи в испытаниях, за умение терпеть. Баллы превращались в привилегии — еду получше, книги, возможность выйти наверх. И всем этим распоряжался отец. Тони любили истово, боялись еще сильнее. Он был головой лаборатории, ее голосом и законом, и никто не смел идти против него.       Кроме Евы.       Это и было первым, что Алиса в ней возненавидела.       Ева и Ной были родными детьми отца, но она стояла особняком — слишком способная, слишком своенравная для места, где дисциплина и правила были основой их жизни. Пока остальные зарабатывали расположение Тони, Ева вела себя так, будто вся система лично ее оскорбляла. После того как отец взял под опеку Алису с Яношем, она и вовсе начала смотреть на них как на чужеродную примесь в собственной крови.       С Алисой они не поладили сразу. Даже не из-за открытой ссоры, просто не было ничего общего. Алиса хотела встроиться в порядок и заслужить свое место, а Ева разнести порядок к чертовой матери.       Однажды Алисе досталось нечто по-настоящему большое. Она выиграла испытание — не из тех мелких, где дают лишний десерт или разрешают пропустить тренировку, а серьезное, с правом подняться на поверхность на целый день. И не просто подняться, а взять с собой любого человека из лаборатории. Подарок, который нельзя проигнорировать.       Когда отец объявил об этом, у Алисы подогнулись от счастья коленки. Она приняла награду с достоинством, которому училась годами, но внутри ее разрывало, как натянутую струну. Поверхность. Настоящий воздух, небо — как же редко с ней это случалось. Не картинки в книге, не рассказы тех, кому чаще выпадала такая возможность. Алиса со всей серьезностью принялась размышлять, кого же ей взять с собой. Братца Яноша брать не хотелось, он и без того бывал наверху по поручениям отца. Кого-то из девочек? Слишком мелочно. Брать того, кто был бы благодарен? Слишком очевидно. Алиса мучилась с выбором весь вечер и так ни к чему не пришла.       Ева материализовалась перед ней сама. В столовой она села напротив без приглашения и подноса, невинно уложила подбородок на скрещенные пальцы и принялась строить из себя любезность.       — Ну что, победительница, — улыбнулась Ева. — И кого осчастливишь прогулкой наверх?       Алиса сжала пальцы на вилке.       — Тебя это не касается.       — Еще как касается, — Ева буднично забрала яблоко с ее подноса и надкусила. — Ты же сейчас сидишь и решаешь, кто достоин твоего великодушия.       Алиса вспыхнула, но не огрызнулась. Слишком хорошим был день, чтобы Еве его испортила.       — Я не хочу ошибиться.       Ева перестала улыбаться.       — Тогда возьми меня.       Эти слова прозвучали так спокойно, что Алиса не сразу поняла, что не ослышалась.       — Что?       — Возьми меня с собой, — повторила Ева и пожала плечом, будто речь шла о пустяке. — Или боишься, что я испорчу картинку своим присутствием?       — Я не боюсь тебя.       — Врешь, — беззлобно заметила Ева. — Но не в этом суть. Скажем так… я никогда не была на прогулке по городу. Хочу посмотреть, за что вы все так держитесь.       Это был редкий момент, когда Ева звучала честно, как человек, который действительно чего-то хочет. И Алиса, к собственному удивлению, поверила. Может быть, победа делала ее великодушной. А может, захотелось посмотреть на Еву не как на занозу, а как почти на сестру. Отец наверняка был бы рад узнать, что они поладили.       — Хорошо, — сказала Алиса раньше, чем успела хорошенько обдумать. — Пойдем вместе.       Улыбка Евы в тот момент была почти детской.       — Надо же, — протянула Ева. — Не такая уж ты и скучная.       Подняться наверх было утомительной процедурой. Их вывели через боковой лифт, потом по узкому коридору с железными дверьми и, наконец, через служебный выход за территорию лаборатории. Двое охранников держались поодаль, но не теряли их из виду. Этого следовало ожидать. В лаборатории не умели доверять настолько, чтобы отпускать детей одних.       Наверху было слишком много света. Алиса щурилась, вдыхала жадно, как будто воздух мог закончиться. Они шли по дорожке вдоль хозяйственных построек, потом мимо редких деревьев, и наконец выбрались к оживленной улице, где начинался город. Люди, телеги, запах хлеба, крики торговок, лай собак — все это навалилось пестро, оглушающе. Алиса крутила головой, как ребенок на ярмарке, и ловила себя на том, что улыбается без причины. Поверхность оказалась не такой, какой Алиса помнила с прошлого раза. Люди суетились и не смотрели на них. Пока Алиса терялась в ощущениях, Ева хищно глазела по сторонам. Шла чуть впереди, часто оглядывалась, подмечала улицы и повороты. Тогда Алиса не заподозрила. Когда они вышли к воде, то даже остановились. Причал был по-летнему переполнен. Лодки разных размеров лениво заходили в порт и швартовались, другие наоборот стремительно отдалялись к безоблачному горизонту.       — Как же красиво, — счастливо сказала она Еве. — Правда?       Жаль, что Алиса слишком очаровалась морем, чтобы поймать ту гримасу, с которой застыла Ева. Этот момент переменил ее окончательно. Будто все, что было до, существовало лишь затем, чтобы привести ее в эту точку.       — Да, — ответила Ева после слишком долгой паузы. — Очень красиво.       И через секунду сорвалась с места. Все произошло так быстро, что Алиса сначала решила: шутка. Глупая, дикая выходка, чтобы заставить ее понервничать. Но Ева не смеялась, она бежала всерьез, быстро, яростно, как человек, который много лет ждал этой секунды.       — Ева! — крик Алисы треснул в горле. — Стой!       Мир, еще мгновение назад походивший на чудо, в один миг превратился в кошмар. Алиса помчалась следом предотвращать возможную катастрофу. Если Ева сбежит — это будет ее провалом. Алиса была намного выше, это помогло догнать Еву почти у самого трапа, ведущего на паром. Она вцепилась ей в плечо и сбила с ног, усаживаясь сверху.       — Пусти! — рявкнула Ева, пытаясь скинуть Алису с себя.       — Ты с ума сошла? Нас убьют!       — Пусти, я приказываю!       Голос прозвучал стально. Он ударил Алису в висок, прошел по позвоночнику, на миг все внутри сжалось и похолодело. Но Алиса не сдвинулась с места. Не потому что Ева не старалась. Просто ее приказ не совпал ни с одним желанием Алисы. Та хотела только одного — удержать ее. В глазах Евы мелькнула чистая, бессильная ярость.       — Да чтоб тебя…       — Я же поверила тебе. — прошептала Алиса.       — Ты правда думала, что я вышла подышать с тобой воздухом?       У Алисы перехватило дыхание.       — Мы сейчас же вернемся, — резко сказала она. — Если ты…       — Если я что? — перебила Ева, пытаясь вытащить из-под Алисы руку. — Подведу систему? Разочарую отца? Потеряю баллы? Ты правда думаешь, что я вернусь туда добровольно?       — Там наш дом, — упрямо сказала Алиса.       — Это не дом, — отрезала Ева. — Это клетка, в которой вас научили радоваться папочкиному одобрению и называть это жизнью.       — Охрана уже рядом. Нас накажут.       — Само собой.       — Тогда зачем?       — Потому что один раз вдохнуть по-настоящему стоит любого наказания.       И затем Ева сделала единственное, что оставалось. Закричала так, будто ее режут. Высоко, отчаянно, на весь причал. Люди тотчас начали оборачиваться, кто-то остановился, женщина с корзиной охнула. Охранники уже приближались к ним, отталкивая зевак.       — Помогите! Помогите мне! Не дайте им увести меня обратно!       — Ты совсем рехнулась?! — прошипела Алиса, удерживая ее из последних сил.       Через несколько секунд их уже разнимали. Один охранник грубо оттащил Еву, второй схватил Алису под локоть. Вокруг зашептались, люди не понимали, как реагировать. Мир наверху, секунду назад казавшийся огромным и прекрасным, сжался до позора и чужих глаз. Ева больше не вырывалась, только тяжело дышала и смотрела на Алису с такой ненавистью, будто та лично хлопнула перед ней дверью жизни. Никто из зевак не вмешался.       Обратно их привели быстрее, чем поднимали наверх. Свет с каждым шагом тускнел. Когда за ними захлопнулась последняя дверь, стало окончательно тихо. Их сразу же доставили в кабинет отца. Тони стоял у стола, листал какие-то бумаги, и когда они вошли, не сразу поднял головы.       — Ну что ж, — произнес он наконец. — Похоже, прогулка вышла насыщенной?       — Не делай вид, будто удивлен, — сказала Ева с вызовом.       — Удивлен? — отец едва заметно улыбнулся. — Разве что разочарован твоей предсказуемостью.              Ева шумно выдохнула. Жестом Тони подозвал Алису, что стояла с жутко виноватым лицом. Когда она подчинилась, он ласково взял ее подбородок, чуть повернул лицо к свету, осматривая ссадину у виска.       — Испугалась? — спросил он.       — Да, — ответила Алиса, чувствуя как от честности щиплет в носу. — Я… я не поняла сразу. А потом она уже рванула…       — И все же ты ее не отпустила, — закончил Тони.       Его пальцы скользнули с подбородка на плечо и одобрительно сжали.       — Я тобой горжусь.              От облегчения Алиса выдохнула. Все внутри, сжавшееся в ожидании наказания, вдруг расправилось. Захотелось повиснуть у отца на шее и вывалить на него все эмоции дня.       — Как трогательно, — злобно фыркнула Ева. — Может, похлопаем ей все вместе? Маленькая преданная собачка удержала беглянку.       — Замолчи, — вырвалось у Алисы.       — Тсс, — Тони поднял ладонь, и обе мгновенно стихли.       В этом была его настоящая власть: минимум жестов, где каждый весил больше любой угрозы. Он обошел стол и остановился напротив Евы.       — Еще раз, Ева. В мире наверху никто не ждет нас с хлебом и солью. Там боятся обычных людей, не говоря уже об Аккерманах. Мы сильнее, выносливее, многие обладают способностями, которых достаточно, чтобы запустить войну. Люди должны либо поклоняться нам, либо сажать на цепь.       Ева молчала, но глаза ее горели такой ненавистью, что можно было обжечься.       — Когда придет время, — продолжил Тони, — мы поднимемся наверх не как испуганные беглецы или лабораторные крысы, а как сила, с которой будут считаться. Но для этого нужны терпение, дисциплина, умение ждать.       — Скажи проще: тебе нужно, чтобы мы были удобными.       — Мне нужно, чтобы вы были неуязвимы, — поправил он. — Ты то, ради чего все это затевалось. Сильная и опасная. И потому, не можешь жить так, как тебе вздумается.       — Как трогательно, — выдохнула Ева. — Значит, я не твоя дочь, а любимый инструмент.       В кабинете стало тихо, но Тони лишь заметно склонил голову.       — Одно не исключает другого.       Эти слова прозвучали страшнее любой пощечины. Ева все-таки дрогнула. В этом и был весь ужас их отношений. Ева хотела услышать от Тони что-нибудь человечное, а он каждый раз возвращал ее в то место, где любовь, власть и расчет срастались в одно неразличимое целое.       — Ты получишь неделю изолятора в наказание. Без книг, тренировок и разговоров, а после мы с тобой продолжим опыты. Уведите ее.       Вот тут Ева по-настоящему побледнела, слетела ее фирменная злоязыкая броня, и проявилось другое — ужас. Когда Еву уводили, в ее взгляде к Алисе смешалось столько всего: ненависть, презрение и что-то более опасное, будто Ева уже мысленно отложила этот день в долгий счет, который однажды будет предъявлен.       В лаборатории редко происходило что-то новое, и потому любое отклонение вызывало мгновенную реакцию. В тот день среди молодых Аккерманов пополз слух — в подземелье появилось новое лицо. Гадали, военный это или ученый. Кто-то твердил, что он пришел сверху и будет работать с Тони напрямую, а к обеду уже знали, что незнакомца знакомят с медицинским сектором.       Любопытство Алисы пересилило осторожность почти сразу. После занятий она, улучив момент, свернула в темный отрезок коридора и юркнула в лаборантскую. Из нее хорошо просматривался проход. Она вжалась в стену, пригладила косу и затаилась. Сердце колотилось быстро, будто она делала что-то запретное — а ведь так оно, по сути, и было. Голоса приближались. Ровный, знакомый голос отца и другой, спокойный, с ленивой хрипотцой, от которой Алиса ощутила легкую дрожь. Она уже подалась вперед, надеясь увидеть их, как вдруг сзади раздалось:       — Подвинься. Весь обзор заслонила.       От испуга Алиса едва не влетела лбом в стеклянную перегородку. Ева стояла у нее за спиной с таким видом, будто всегда тут была.       — Ты меня до инфаркта доведешь, — зло прошипела Алиса.       — А ты не дергайся, — ответила Ева. — Думаешь, одной тебе интересно?       Алиса хотела огрызнуться, но шаги раздались совсем близко. Обе синхронно притихли и уставились за стекло. Показались силуэты. Сначала отец, как всегда собранный, точный в движениях, он что-то объяснял, время от времени указывая на двери блоков. Рядом шел незнакомец. Высокий, сутуловатый, в бежевом плаще и очках, которые поправлял на ходу рассеянным жестом. И не было в нем ни показной силы, ни желания понравиться — всего того, чем так грешили их сверстники.       — Он симпатичный, — честно признала Алиса.       — Угу, — пробормотала Ева.       — Значит, тоже заметила?       — Я выслеживаю все, что хоть немного скрашивает наше подземное захолустье.       — Тебе лишь бы превратить все в охоту.       — А тебе в роман.       Алиса уже хотела съязвить в ответ, но мужчина снова поправил очки и что-то сказал отцу. Тони впервые за весь разговор усмехнулся и одобрительно закивал. Это произвело на обеих сильное впечатление.       — Как думаешь, кто он? — Алиса была потрясена.       — Кто-то, с кем папочка разговаривает наравных, — ответила Ева. — Уже повод присмотреться.       — Может, ученый?       — А может и убийца в очках. Тебе какая версия больше нравится?       — Ученый.       — Скучно. Мне больше нравится версия, где он сам еще не понял, как сильно влип, попав сюда.       — Говоришь так, будто собираешься помочь ему это понять.       — Не исключено.       Алиса покосилась на нее.       — Ох, ну конечно. И что ты сделаешь? Посмотришь своим приказным взглядом, и он тут же откроет глаза и вызволит тебя из заточения?       — Нет, — усмехнулась Ева. — Это твой метод. Смотреть большими глазами и надеяться, что человек сам додумает за тебя все остальное.       — Ничего подобного!       — Да? Тогда перестань смотреть так, будто уже сочиняешь ему слезливую биографию.       Это было так близко к правде, что Алиса не нашлась с ответом. За стеклом мужчина мимоходом повернул голову и скользнул взглядом по коридору. Но этого хватило. Обе одновременно замерли. Он их заметил. Алиса поняла это по едва уловимой паузе, по тому, как задержался его взгляд. И все же он предпочел не подать виду и не выдал их отцу. Просто продолжил следовать за Тони, будто на него не пялились две любопытные девчонки.       — Он нас видел, — прошептала Алиса.       — Разумеется, — отозвалась Ева.       — И что теперь?       — Теперь он знает, что здесь есть на что посмотреть.       — Ты невозможна.       — А ты слишком медленно соображаешь, — голос у Евы был чертовски довольный.       Алиса еще долго смотрела в пустой коридор, где исчезли отец и незнакомец. В груди странно стрекотало: не страх или восторг, но что-то до смешного девчачье и оттого особенно неловкое. Для двух девушек, что недавно перешагнули порог совершеннолетия, это было событие. Все мальчишки, с которыми они росли, давно распались в их головах на скучные категории: самодовольные выскочки или бесформенные амебы, в которых ни огня, ни интереса. Одни слишком старались понравиться отцу, другие казаться опаснее, чем они есть. Никто из них не вызывал в Алисе даже приличного любопытства, не то что желания подойти ближе. А Ева, насколько Алиса успела понять, делила их примерно так же, только с большим презрением.       Уже на следующий день имя незнакомца знала вся лаборатория. Зик Йегер. Шифтер и носитель звероподобного титана. Человек, которого отец представил, как союзника. Он начал мелькать повсюду: в медицинском блоке, в архивах, в коридорах между секторами, и говорить с персоналом. В его лице часто проступало то редкое, взрослое выражение, которое заставляло Алису смотреть украдкой дольше, чем следовало бы. А потом он заговорил с ней сам. Это произошло в аптечном отсеке. Алиса стояла у стеллажей, перебирая коробки с ампулами, и сверяла номера партий.       — Ты же Алиса? — прозвучало рядом.       Она едва не выронила пузырек и обернулась. Зик стоял так близко, что она успела уловить легкий запах табака, въевшийся в его воротник. Без пальто он казался моложе, чем в первый день, и куда опаснее для девичьего воображения.       — Да, — ответила она слишком быстро. — А что?       — Мне сказали, у тебя хороший глаз на составы, — произнес он и достал из кармана маленькую ампулу с мутноватой жидкостью. — Посмотришь? Интересно, что за дрянь. Алиса взяла ампулу прежде, чем вспомнила, что вообще-то стоило спросить, имеет ли она право на это без ведома отца.       — Это у нас делают? — спросила она, поднеся стекло к свету.       — Да, — легко ответил Зик. — Потому и спрашиваю.       Он говорил с ней, будто не замечал ее напряжения, не видел, как она старается не мять пальцами край фартука и не смотреть слишком уж откровенно.       — Я могу попробовать разобраться, — сказала Алиса, все еще изучая на ампулу. — Но если это что-то из засекреченного, без части данных я буду только гадать.       — Гадать иногда тоже полезно, — отозвался он и едва улыбнулся.       Алиса вспыхнула и тут же уткнулась взглядом обратно, как будто мутная жидкость за стеклом была самым захватывающим объектом в мире.       — Я посмотрю, — сказала она тише.       — Спасибо, Алиса.       Он произнес ее имя без особого нажима, но внутри у нее все равно что-то легко и глупо перевернулось.       На следующий день Алиса сама нашла его, хоть он и не просил срочно. С самого утра она ловила себя на том, что перечитывает записи дважды, поправляет косу чаще обычного и вообще ведет себя как последняя дура.       — Я посмотрела состав, — быстро сказала Алиса, пока голос ее не подвел.       — Есть что-то интересное?       Она протянула ему листок с пометками.       — В основе там вещества, которые обычно приглушают перевозбуждение нервной системы. Но не только. Как будто препарат рассчитан не просто на успокоение. Он… — Алиса замялась, подыскивая слова. — Как будто притупляет некую связь. Не могу понять, какую именно, но ощущение, будто он должен не усыпить симптом, а отрезать человека от источника.       На его лице мелькнула та самая незаметная полуулыбка. Он помолчал, вероятно обдумывая ее слова, а потом потянулся к руке и с признательностью пожал.       — Благодарен за помощь, Алиса. Не ожидал, что так быстро и глубоко копнешь.       Слова прозвучали буднично, но Алиса почувствовала их кожей. Словно Зик отметил не только результат, но и ее саму. С этого началось их общение. Короткие остановки в коридоре, вопросы о составах, случайные встречи у стеллажей. Он мог зайти в аптечный отсек, опереться плечом о дверной косяк и расспрашивать о чем-то простом, бытовом. Иногда даже приносил чай с поверхности, пахнущий иначе, чем в их подземелье. С ним ей было удивительно легко.       Но хуже было другое: Ева тоже сблизилась с Зиком, но иначе. Алиса долго не понимала, как и когда именно это произошло. Зик следил за экспериментами Евы. Однажды Алиса увидела их поздно вечером в коридоре. Ева шла, точнее почти волокла себя, цепляясь пальцами за стены, бледная до невозможного после очередного испытания. И рядом, не касаясь ее нарочито бережно, но все же поддерживая за локоть, шел Зик.       В другой раз Алиса застала их у аварийной лестницы. Ева сидела босая прямо на ступенях в одной длинной рубашке. Зик курил рядом, привалившись плечом к стене и периодически передавал ей сигарету, чтобы затянуться. Он разговаривал с ней не о тех же пустяках, что с Алисой. Зик носил в себе звероподобного, умел командовать неразумными титанами, Ева людьми. У них было куда больше общего, чем могло показаться. Они говорили о том, что сидит глубже — о силе, о цене, о том, как после подчинения трещит голова и ломает тело. Оба были для системы не до конца людьми.       И Зик, как назло, не выбирал между ними. Он разговаривал с Алисой и смотрел на Еву. Помогал Еве и потом, как ни в чем не бывало, пил с Алисой чай, заправляя ей выбившиеся пряди за ухо, оправдывая это тем, что они утонут в кипятке. С ней Зик часто улыбался, с Евой говорил без слов. И это было невыносимо. Потому что Алиса, как ни старалась, не могла дать ему того, что давала Ева одним фактом своего существования: понимание силы как бремени.       Алиса ловила себя на том, что начинает считать, сколько раз за день он подошел к ней, сколько времени провел рядом, как часто задерживал взгляд. Ей было стыдно за эту мелочность, но она ничего не могла поделать. Рядом с ним она расцветала и тем болезненнее ощущала, что не только она одна. На первый взгляд, Ева оставалась прежней. Но больше не бросалась на все подряд с той слепой яростью, что раньше. Это напряжение между ними росло, как давление в замкнутом сосуде — до тех пор, пока не стало ясно: еще немного, и рванет. И рвануло. Повод был до смешного простой. Алиса снова получила право подняться на поверхность.       Они договорились с Зиком встретиться в небольшой булочной у порта и выпить чаю. Алиса готовилась к встрече слишком тщательно. Тогда она сидела перед зеркалом и медленно расплетала косы. Ему нравились ее волосы, и он часто касался их. На столике стояла свеча, гребень, баночка с кремом, маленькая помада. Алиса наклонилась к стеклу, выпуская волосы на плечи. Медные, чуть вьющиеся — они всегда были ее главным украшением. Она знала, что хороша собой, не из самодовольства, но по тому, как на нее смотрели. Сестры по блоку, мальчишки из клана, даже старшие медсестры иногда вздыхали, что такая красота пропадает под землей. В Алисе вообще было много того, что легко любить: румянец, живые глаза, смех, теплота. В ней не было ничего угрожающего, только жизнь.       В отражении зеркала мелькнула тень. Ева встала у двери, прислонившись плечом к косяку, и посмотрела на нее так пристально, что у Алисы кольнуло под ребрами.       — Что? — не оборачиваясь, спросила она.       — Ничего, — отозвалась Ева. — Любуюсь. Ты, смотрю, сегодня особенно стараешься.       Ева оттолкнулась от косяка и подошла ближе. Встала так, чтобы обе отразились в зеркале. Контраст ударил в глаза жестоко: одна яркая, с мягким лицом и пышными волосами; другая казалась не просто блеклой, высосанной изнутри, с бесцветными локонами и обкусанными губами. На лице Алисы проступило отвращение.       — Ты думаешь, мне нравится, как я выгляжу? — тут же считала ее мысли Ева. — Думаешь, мне нравится быть той, на ком проверяют, сколько боли влезет в человека? Быть «самой сильной», когда потом тебя тошнит кровью и трясет до утра? Ты хоть раз видела, как на меня смотрят после процедур? Не как на девушку, как на вещь, которая сработала или не сработала.       Алиса опустила глаза. Внутри неприятно шевельнулась жалость. Но Ева уже не могла остановиться.       — Отец смотрит на тебя и видит дочь, в Яноше сына. На меня он смотрит как на свою лучшую удавшуюся идею. Как на конструкцию, которая должна сработать в нужный момент.       — Это не так, — выдохнула Алиса, но сама услышала, как слабо это прозвучало.       — Да? — Ева рассмеялась. — Тогда почему все, что во мне есть живого, приходится выцарапывать зубами? Почему тебе достается его теплота, похвала, а мне стол, ремни, иглы? Почему ты можешь просто быть и этого уже достаточно? А я должна рвать жилы, чтобы мне не перекрыли воздух?       — Я ничего у тебя не отнимала.       — Конечно. В этом и прелесть. Все и так идет тебе в руки.       Она перевела взгляд на распущенные волосы Алисы, на платье, на руки, чуть дрожащие над гребнем.       — Теперь еще и Зик, — выдавила Ева.       — Зик тебе не принадлежит, — резко бросила Алиса. — А мне он искренне интересен. С ним я хотя бы не притворяюсь, что мне никто не нужен!       — А я притворяюсь? — голос Евы стал ниже.       — Ты просто не умеешь по-другому. Ты ломаешь все, к чему прикасаешься, а потом удивляешься, почему у тебя ничего не остается!       Это было ударом. Настоящим. На секунду в лице Евы мелькнуло что-то совсем незащищенное.       — Ты сама превращаешь все в борьбу, — продолжала Алиса. — Просто не умеешь быть рядом с людьми, не ломая их.       Слова попали точно в цель. Это было тем, чего Ева боялась больше всего.       — Так вот значит как, — тихо сказала она.       Алиса не успела понять, что кроется за этими словами. Рука Евы порывисто метнулась к столу. Свеча стояла совсем рядом, ее огонь колебался от их перепалки. Ева схватила ее бессмысленно, не выглядела расчетливой, скорее потерявшей контроль. И прежде чем Алиса успела отшатнуться, пламя промелькнуло слишком близко. Резкий, неосторожный жест вперед. Огонь зацепил край распущенной пряди. Алиса вскрикнула и дернулась назад, ударившись о стол. Руки судорожно заметались по волосам, пытаясь сбить пламя, но только сильнее всколыхнулись искры. Ева среагировала, уже не думая ни о словах, ни о злости, и накинула на Алису полотенце. Огонь погас, на пол посыпались обугленные клочья. Комната наполнилась тяжелым запахом жженого. Алиса хваталась за голову и в ужасе смотрела в зеркало.       — Ты… — голос сорвался. — Что ты наделала?       Ева не ответила. Она посмотрела на свои руки, пальцы дрожали. Только потом медленно подняла взгляд и, не в силах больше выдерживать то ли ситуацию, то ли саму себя, бросилась прочь из комнаты, оставляя Алису с ее утратой.       На следующий день Алиса остригла волосы. Закрылась в умывальной, взяла ножницы и, не давая себе времени передумать, перехватила прядь у края лица. Щелчок прозвучал слишком громко. Потом еще один. И еще. Когда все закончилось, на полу лежала темная копна, как часть ее самой, безжалостно отрезанная. В зеркале осталась девушка с коротким каре и чужим, непривычно строгим лицом.       С Зиком Алиса так и не встретилась, никуда не пошла, не придумала оправдание. И после тоже. Когда он появлялся в коридорах, она находила повод свернуть, когда заговаривал с ней, отвечала коротко и по делу. Она отступила. Зик, впрочем, не бросился за ней. И от этого было больно. А потом ей пришлось наблюдать, как он все больше сближается с Евой.       Как-то Алиса увидела их в конце коридора. Ева стояла, прижавшись спиной к стене, а Зик склонился к ней так, что между ними не осталось воздуха. У Евы были закрыты глаза, пальцы вплетены в его рубашку. В их поцелуе было столько тихой взрослой близости, что у Алисы похолодело внутри. Когда они отстранились, Ева уткнулась лбом ему в подбородок и тяжело задышала, и это выглядело гораздо интимнее любой улыбки. И тогда Алиса поняла, что проиграла окончательно.       С того дня ненависть к Еве стала другой, не истеричной и шумной, но холодной, как вода в глубоком колодце. Алиса больше не мечтала переспорить ее, унизить или доказать, что сама лучше. Ей было достаточно одного: однажды увидеть, как Ева получит свое. И когда этот день настал, Алиса не остановила ее.       Марш титанов обрушился на подземелье как конец света. Дрожали стены, мигали лампы, потом посыпалась штукатурка, и весь их идеально выстроенный подземный мир впервые показался хрупким. Алиса бежала по коридору к комнате отца, когда увидела Еву. Та стояла у самого выхода, где начинался аварийный спуск. Он оказался открыт из-за обрушения. Ева поддерживала Ноя и помогала забраться наверх.       Между Евой и Алисой было всего ничего, несколько шагов. Алиса могла бы остановить ее в два счета. И Ева это поняла. На ее лице тогда мелькнуло напряжение человека, который приготовился к последней драке. Алиса вспомнила сожженные волосы, пропущенную встречу, поцелуй в коридоре, отцовскую теплоту, которую Ева ненавидела. И та простая, страшная мысль, которую она раньше боялась, пришла сама: пусть уходит. Алиса едва заметно пожала плечами, отвернулась и зашагала прочь. За спиной ошарашенная Ева еще секунду стояла неподвижно. А потом раздался хруст, и она исчезла.

***

      Когда Алиса снова подняла глаза, перед ней уже был не темный аварийный спуск, а Райнер Браун со своей кружкой чая, подозрением и слишком живым лицом. И врать ему оказалось труднее, чем она рассчитывала.       — Как ты вышла на Михея? — спросил Райнер. — И откуда узнала, что его сыну нужна помощь?       — По слухам, — отозвалась Алиса, повертев кружку в пальцах. — Михей и его жена таскались по врачам, но те ничем не помогли. В больнице чужие беды быстро разносятся по ушам.       — И долго ты собираешься кормить меня таким мусором?       — А долго ты собираешься спрашивать так, будто я обокрала казну Марлии?       Он поднял на нее тяжелый человеческий взгляд. Алиса тотчас отвела глаза и рассердилась на себя за это.       — Ну что еще тебе рассказать? — она пожала плечом. — Мне не нравится твой тон.       — А ты ждала обходительности? Ты сидишь в участке, а не на свидании.       — Это пока что, — пробормотала она.       Он услышал, он конечно это услышал. По лицу скользнуло что-то среднее между испугом и желанием выйти в окно.       — Вот эти твои… — Райнер неопределенно махнул ручкой в воздухе, — улыбочки, плечи, глазки и попытки меня заболтать выглядят дешево. Так что давай без театра.       Алиса медленно поставила кружку на стол.       — Ты сейчас оскорбил весь мой природный шарм.       — Если он природный, ему не повезло.       Вот тут она все-таки фыркнула, нервно, почти против воли.       — Знаешь, в другой ситуации ты мог бы мне понравиться.       — В этой тоже не советую, — отрезал Райнер и протянул руку. — Покажи документы.       Алиса достала их не сразу. Порылась в кармане, словно надеялась найти там что-то получше, чем правду, и только потом вложила карточку в его руку, намеренно касаясь запястья. Райнер тут же отстранился пробежался глазами по строкам. Алиса Вебер, 29.05.830. Место рождения — Либерио.       — Значит, родственница Луи Вебера?       — Дальняя. Племянница его жены — уточнила она. — Так что никто не считает нужным меня опекать.       — Теперь у меня повод думать, что ты врешь с хорошим прикрытием.       — А ты удивительно быстро перешел от «симпатичная дурочка» к «опасная лгунья».       — Я не считал тебя дурочкой. Я считал, что ты переигрываешь.       Вот это попало в цель. Алиса опустила взгляд в чай. Плечи ее чуть съехали вниз, и Райнер заметил.       — Если я сейчас пошлю людей осматривать твой дом, — дожимал он, — все станет намного неприятнее. Для тебя, Михея, для всех, кого ты зачем-то решила втянуть. Так что я спрошу один раз по-хорошему. Что за лекарства?       Некоторое время она молчала. Не жеманничала, не улыбалась, водила пальцем по краю стакана, давала себе время выбрать, где именно будет правда.       — Я подрабатываю в больнице, — сказала она наконец. — Не врачом. Бумаги, склад, иногда помогаю в лаборантской. Всякую ерунду разбираю.       Райнер сел обратно. Уже не писал — слушал.       — Однажды один человек принес мне препарат на сверку. Спросил, числится ли он в поставках и можно ли найти аналог. Я проверила — в базе его не было.       — Что за человек?       Она поколебалась.       — Зик Йегер.       В кабинете стало так тихо, что ей вдруг захотелось забрать имя обратно.       — Продолжай, — сказал Райнер.       — Мне стало интересно. Я посмотрела состав, не полностью, но достаточно, чтобы понять: это не обычное лекарство. Оно не лечит, но сглаживает, приглушает состояние. Особенно если у человека начинаются… странности, типа галлюцинаций или голосов в голове.       Райнер медленно свел брови.       — И?       — Я бы на этом и остановилась, — продолжила Алиса. — Но потом услышала разговор дома. Тетя говорила с Луи Вебером. Про Гул, про то, что нужно готовиться. Я не все поняла, но… — она нахмурилась, — ощущение осталось неприятное.       Райнер не перебивал.       — Я нашла Йегера снова. Спросила про тот препарат. Сказала, что хочу еще образцы. Он сначала отказал. Потом все-таки принес.       — Просто так?       — Да.       Алиса едва заметно выдохнула и продолжила:       — Я не использовала их, просто держала и иногда перепроверяла состав. Не знала, что с ними делать. А потом случился Гул, а Зик пропал, и я так и не вернула ему лекарства.       Она подняла на него взгляд.       — После Гула людей с одинаковыми симптомами стало слишком много. Их приводят в больницу один за другим. Провалы, голоса… Кто-то тихо сходит с ума, и все делают вид, что это нормально. Что это посттравматический синдром.       — А ты в это не веришь, — сказал Райнер.       — Нет, — коротко ответила она.       — И тогда появился Михей?       Алиса кивнула.       — Он живет прямо напротив больницы. Я его видела раньше. А потом он пришел в больницу со своим мальчиком. Все то же самое, один в один. Я смотрела на него и понимала, что это не совпадение.       — И ты решила проверить лекарство на ребенке? — жестко спросил Райнер.       — Я решила попробовать помочь, — тихо сказала она. — Потому что все делают вид, что ничего не происходит, а теперь еще начали пропадать люди.       — Ты понимаешь, что это звучит как безумие?       Алиса понимала.       — Знаешь, что звучит как безумие? Делать вид, что ничего не происходит, когда половина города начинает говорить с пустотой и пропадать. Я не уверена, что права, — добавила она уже тише. — Но это странное лекарство помогает, иначе Михей бы не приходил каждый месяц снова и снова.       — Хорошо, поступим так, — сказал Райнер после долгой паузы. — Ты подпишешь бумагу о сотрудничестве. Я проверю все, что ты сказала. Если соврала слишком сильно, боюсь, перейти к жестким мерам. Без чашки чая и деликатных вопросов.       — Какой ты все-таки романтичный.       — Подписывай.       Она подписала быстро, не споря. Потом записала свой адрес. Райнер взял бумагу, пробежал глазами и отложил. Алиса запахнула плащ на груди, ее и правда вдруг пробрал озноб. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.       — Ну что, — сказала она, поднимаясь. — Теперь я официально полезная?       — Официально подозрительная.       — Тоже звучит.       Она дошла до двери, потом обернулась:       — Райнер.       — Что?       — Если однажды решишь, что я не опасна… пригласи меня лучше на кофе. Признаться, чай я терпеть не могу.