8. Артистка погорелого театра

      Жизнь беспечна — она чувствовала всем телом. Держалась за барную стойку, глазами цепляя плывущий потолок. Кабак гудел, и Ева заливисто смеялась, когда ее подхватывали под локоть, придавая устойчивости.       — Тормози, малышка, еле на ногах стоишь.       — Представь себе, мне это чертовски нравится.       Ее веселило и радовало. Музыка, смех, дым, горечь, улыбки, танцы. Она чувствовала себя живой и просыпаться не желала. Она скомкала надоедливую юбку, подтягивая к бедру, и вышла в центр зала веселить публику. Забралась, босая, на чей-то стол под одобрительный свист здешних завсегдатаев. С ней в баре гораздо дольше держался любой праздник.       — Объявляю конкурс на лучший танец, — Ева как флагом махнула опустевшей бутылкой виски. — Выпивка за мой счет.       Раздался гомон, смех, грохот стульев — кабак взорвался.       — Ну дает, фурия.       — Что б я так веселился. Каждый раз как в последний.       — Музыку нам!       — Слышали? Танцуем.       Ее спускали со стола, как фарфоровую куклу, торжественно, но боялись, что если разобьют, это место уже не станет прежним.       — Ларс, ты где нашел этот божественный напиток? — Ева растеклась по барной стойке, почти обнимая бутылку виски, которую бармен откупоривал для нее каждую ночь.       — Это лучшее, что у меня есть. Особый сорт, — он монотонно протирал бокалы, бросая на нее короткие взгляды.       — Это единственный напиток, что кружит мне голову. Ты просто волшебник!       Ларс плескал ей еще. Она поднимала стакан, будто тост за что-то невидимое, выпивала залпом. Все повторялось.       — Я готова идти домой, — она окончательно сбрасывала туфли в районе шести утра, вытягивала босые ноги, уставшие от плясок.       — Жди, принцесса, — Ларс уходил протирать столы, задвигать ставни, пока она клевала носом, еле удерживаясь в сидячем положении.       — Чудно ты меня называешь, — мычала она, мутно следя за его высокой фигурой.       Ларс перекидывал ее руку через плечо, как нечто привычное. Ева не противилась, лишь хмельно утыкалась носом в его ключицу.       — Что-то я сегодня перебрала, — она вздохнула. Ноги были ватными, словно проваливались в мягкую перину.       — Как будто прошлые дни было по-другому.       Ева хаотично прошлась по карманам, отыскивая ключи.       — Поможешь мне попасть в фургон?       — В такие моменты ты совсем не кажешься мне принцессой, — Ларс заботливо принял ключи и прижал ее крепче, когда она споткнулась о порог.       Утренний воздух леденил до трясучки. В попытках унять колючую дрожь, Ева лениво потянулась за сигаретой, полностью доверяясь Ларсу, который вел ее сквозь сонную пустоту города. Цирковая территория к этому часу была безмолвной и будто бы вымершей. Ряды фургонов укрывались испачканным снегом и ветошью баннеров. Здесь каждый угол знал свою историю: у этого жилища дрались за женщину, в том рожала клоунесса, а за шатром до сих пор лежала выцветшая лента, которой завязывали глаза акробатам. Ее фургон стоял чуть в стороне от других, подальше от кухни, клеток, натянутых веревок с сохнущими париками. Ева сама его выбрала. Весьма удобно, чтобы приходить незамеченной в рассветной дымке.       Ларс провернул ключом и распахнул дверь, пока придерживал ее за предплечье. Напрягся, когда уловил мимолетное движение внутри. Ребенок? Мальчишка, лет девяти, босыми ногами топтался посреди комнаты и устало тер сонные глаза.       — Ной… — Ева пошатнулась и вырвала руку, цепляясь за дверной косяк.       — Ты снова пила? — глухо, но четко произнес мальчик.       Ларс стоял тенью перед входом, не отрываясь от него. Он впервые видел этого ребенка, странного, худого, будто выпавшего из другой реальности. Ева никогда не упоминала о нем. Никогда. Ной казалось бы тоже был заинтересован его присутствием, но смотрел как бы сквозь него.       — Почему ты не спишь? — спросила Ева.       — Я разговаривал.       — С кем? — не выдержал Ларс, подавляя неуемное желание встряхнуть мальчика за плечи и сбросить взгляд в никуда.       — С теми, кто здесь есть, — она повернулся к сестре. — Ева, почему ты привела домой мертвеца?       Ларс остолбенел, когда пальчик ребенка указал на него.       — Что ты сказал? — его голос стал неровным.       — Ты мертв, — повторил Ной ровным, пугающе спокойным тоном. — Я вижу тебя, но тебя нет.       Ева резко закашлялась. Попятилась назад, шаря по стене в поисках дверной ручки. Она встала между Ларсом и ребенком, заслонив его своим телом.       — Не обращай внимания, Ларс, — она попыталась придать тону насмешливость. — Это наши с братом игры. Все нормально. Спасибо, что проводил.       Дверь перед лицом спешно захлопнулась, но Ларс успел разглядеть глаза Евы. Он уже достаточно изучил ее, чтобы понять. Это не просто игры. И почему-то впервые с начала их знакомства ему стало по-настоящему жутко.       Утро встречало Еву ударом молота по черепу. Она спотыкалась о бутылки и, теряясь в похмелье, выползала на ступени фургона. Закуривала, отравляясь все больше, смахивала пепел и понимала, что не помнит с ночи ни единого лица. Кроме Ларса, разве что. Голова пустая, как трехлитровая банка, а эмоции дотлевают на кончике сигареты.       Она сидела, раздетая, посреди февраля, но похмелье убивало чувство холода и страха. Сколько дней повторялось это утро, она не помнила. Потребность в кабаке стала частью ее естества. Она подкармливала эту привычку строго по расписанию. Укладывала Ноя спать и уходила в ночь, как фея, блеснув искрами глаз. Перед братом было стыдно. Ева редко оставляла его в фургоне. Это было слишком опасно. Если бы кто-то понял, что мальчишка видит то, чего не видят другие, слухи разлетелись бы быстро. Она отдавала его на попечение госпожи Лунд — цирковой управительницы, женщины с глазами, способными выбить деньги даже из камня.       — Дитя в цирке — большая обуза, — говорила Лунд, закручивая перстень на пальце, — но ты хорошо платишь, девочка.       Своих детей у нее не было, вероятно поэтому и не отказывалась. Ной ее не раздражал, не требовал внимания. Он был тихим, вежливым, всегда помогал, если его просили. Он не задавал вопросов и не пытался влезть, куда не следовало. Лунд это устраивало. К тому же, ее супруг, шталмейстер цирка, странным образом ладил с мальчишкой. Подолгу рассказывал о лошадях, разрешал чистить сбрую, даже садиться верхом.       — Парнишка смышленый, — хмыкал он, наблюдая, как Ной с легкостью ладит с кобылой, которая мало кого к себе подпускала.       — Он странный, — поправляла Лунд, но без злобы.       — В этом цирке все странные.       Они и правда неплохо уживались. Ной не мешал, Лунд не задавала вопросов, а ее муж относился к мальчишке с доброй ленцой, как к котенку, который сам по себе. Ева знала, что он в безопасности. Там, среди лошадей и цирковых, Ной выглядел просто молчаливым ребенком. Но когда он возвращался к ней перед сном, то говорил вещи, от которых ее бросало в дрожь.       — Этот Леви, он вернет тебя обратно, Еви.       — С чего ты это взял? — раз за разом спрашивала она.       — Ты сломаешься.       Слышать это было чудовищно. Просыпаясь, Ева знала, осязала кончиками пальцев, что Леви скоро придет и в тысячный раз задаст свои надоедливые вопросы. Он был чертовски постоянен, как и ее походы в бар.       Напрасно она пыталась переключить его внимание и запудрить мозги. Не помогала ни одна из уловок. Она грубила, вульгарно шутила, курила ему в лицо, надевала чулки и нарочно соблазнительно роняла ногу на ногу. Леви ничто не брало. Он все спрашивал, мучил вопросами, каждый раз сотрясая внутри нее раненное гнилое чудовище. Он был охотником, что накидывал петлю на шею, заставляя ее вспоминать. Она кричала, избегала, затыкала уши, но он, терпеливо сжав зубы, спрашивал снова. Это казалось пыткой, и ей надо было что-то с этим делать.

***

      — Ты уверена, что тебе нужно еще? — в очередной, черт пойми какой по счету, вечер, Ларс не спешил подливать, и это ее чертовски злило.       — Ларс, дорогой, ты решил стать моей совестью? — она возвысила бровь вместе с тоном. — Я же взрослая девочка и сама знаю, сколько мне нужно.       — Взрослая девочка… — повторил Ларс, слегка наклоняясь к ней через стойку, — не теряет себя в кабаке каждую ночь, а утром находит дорогу домой только с моей помощью. Хватит. Ты разбита и занимаешься бегством. Предположу, что от прошлого.       — О, у нас по графику философские разговоры? — она вытянулась и, выгнув спину, сделала вид, что ей безмерно скучно. — Или вправка мозгов?       — Просто вижу, как ты регулярно срываешься в ночь, потому что день слишком тихий, но громкий внутри. Подумай о мальчике, что живет с тобой.       Ларс поставил перед ней новый стакан, но не торопился наливать. Она нервно поерзала.       — И мне кажется, что ты запуталась и не понимаешь, как жить и что делать.       — И где прикажешь искать сакральный смысл? В добрых делах?       — В чем-то, что не разрушает тебя.       Она посмотрела на него блестящими от алкоголя глазами, но пристально. Кабак в этот момент показался тише, а музыка глуше.       — Ты слишком много наблюдаешь, Ларс. Завязывай.       — Достаточно много, чтобы заметить, как мужчина следит за тобой из дома напротив, как стоит в тени подъезда каждую ночь и поднимается в квартиру только под утро, когда мы выходим.       — Как романтично, — Ева затянулась сигаретой, но выдохнула дым слишком резко. — Таинственный воздыхатель в ночи? Может, он влюблен?       Ева подмигнула. Ларс подался вперед и оперся на локти. Их лица стали близки, как у подруг, болтающих о мальчиках.       — Определенно нет, он не романтик.       Ева заинтригованно скользнула языком по верхней губе, будто пробовала таинственного незнакомца на вкус.       — Осторожный?       — Очень, — Ларс прищурился. — Держится в тени, не бросается в глаза. Но я его замечаю.       — Вооружен?       — Думаешь, он охотится за тобой?       Ева отвела шею назад, будто вопрос ее позабавил, и лениво качнула ногой в воздухе.       — Ох, Ларс, мир не крутится вокруг меня. Если он не влюблен, остается только второе — человек с целями?       — Он движется уверенно, нет случайности в жестах. Он не просто смотрит на тебя, он анализирует, просчитывает.       — Так значит опасный?       — Контролирующий.       Она не спросила, кто. Не сделала вид, что не понимает. Ева знала. Этот незнакомец выпотрошит ее душу, ощиплет до голого натянутого нерва, но получит свое. Свои дрянные ответы. Конечно, он от нее не отвяжется. Сигарета безразлично тлела, и Ларс подставил ей пепельницу, однажды она уже прожгла его столешницу.       — Допустим, — наконец произнесла Ева. — Но какое мне дело?       — Тебе надо что-то с этим делать.       — Так может предложишь ему выпивку? Я бы посмотрела, как этот незнакомец сидит с нами в баре.       — Я думаю, он не из тех, кого можно задобрить алкоголем.       — Тогда мне остается только пить за двоих.       Ева усмехнулась и забрала у Ларса бутылку любимого виски. Плеснула себе сама и сделала обжигающий глоток. Леви Аккерман стоит на улице в темноте и наблюдает за ней. Конечно, она знала. Но сейчас сидела в этом баре, среди чужого смеха и пьяного веселья, и делала вид, что не знает.       — Боже, Ларс, — она сделала еще затяжку, — ты когда-нибудь думал о том, чтобы вместо бара открыть кабинет мозгоправства?       — С чего ты взяла, что бар открыл я?       — Я тоже умею быть наблюдательной, — ее улыбка растянулась, как кривая гармонь. — Две недели пьянства под твоим надзором достаточно, чтобы понять. Ты не просто бармен, ты владелец. Возможно, ты кто-то еще, но в этом я пока не разобралась.       Ларс засмеялся и вышел к ней из-за стойки, сел рядом. Ева налила в его стакан тоже.       — Получается, не одна ты здесь главная загадка?       — Я, скорее, разгадка, — она хохотнула, заваливаясь на его плечо.       — Которая не хочет быть разгаданной.       — Держу пари, твоя история куда интересней.       — Когда-нибудь я поделюсь.       — А еще говорят, что это я набиваю себе цену.       Они засмеялись, чокаясь. Вышли из бара под утро, Ева привычно потянула за собой недопитую бутылку, еле шевеля ногами. Остановилась напротив дома перед кабаком.       — Ларс? — бросила она через плечо, пока он возился с ключами и закрывал бар.       — Ммм?       — Что это за улица?       — Улица Свободы. Самая длинная и оживленная улица новой Шиганшины. Когда здесь были стены, она тянулась от внешних до внутренних ворот. Теперь тут полно лавок, гостиниц, кабаков. Посередине ее уродует центральная площадь и казни. Но ничего. Это временно.       — Это временно, — в трансе кивнула Ева, не придав этим словам значения, потому что не сводила глаз с темноты между подворотней и входом в гостиницу.       Он был там и видел ее. Она — воплощение всех пороков, которые ему чужды. Он — олицетворение всех ее самых страшных кошмаров.

***

      Леви не любил тратить время впустую. Но именно это он и делал уже вторую неделю, наблюдая, как Ева пьет в беспамятстве. Он думал, что следить за ней будет разумно. И даже показал ей кабак, что был напротив дома, где снял жилье, предполагал, так проще контролировать ситуацию. Вместо этого она превратила все в гнилой перформанс.       Каждую ночь, после того как Леви писал Армину очередное письмо, он выходил из дома. Ему все равно не спалось. Он прислонялся спиной к кирпичам, сливался с темнотой и смотрел. Кабак напротив был как аквариум с безмозглыми рыбами.       Ева приходила туда каждый вечер и играла женщину, которую ничего не касается, кроме удовольствия. Она была создана, чтобы держать внимание. Она танцевала на столе, словно на краю лезвия. Выгибала спину, точно вытягивала паузу. Потом подолгу болтала с барменом, смеялась, скользила прядью волос по пальцам. Выходила на улицу, флиртуя с мужчинами, принимая из их рук сигареты. Юбка задиралась чуть выше, чем нужно. Голос звучал тише, чем следовало. Она угадывала, что Леви смотрит, чувствовала и продолжала играть.       Иногда он ловил ее взгляд через окно или отражение в бокале. Слишком короткий, чтобы быть случайным, достаточно долгий, чтобы сказать: «Я вижу тебя». Но все это не касалось Леви. Вообще. Ни капли. Его не интересовало, с кем она проводит ночи. Он хотел только одного: ответов. Но за всю эту неделю она не сказала ничего существенного, чего бы он не знал ранее.              Он не желал приходить к ней чаще, чем требовалось. И это его замедляло. Дела в Марлии шли неважно, люди исчезали, как капли росы под утренним солнцем, испарялись без следа. Письма Леви писал короткие, с той небольшой толикой информации, которую Ева цедила ему точно бы через сито.       Леви выбрасывал Еву из мыслей и писал Армину о другом: об их прежнем доме, что стал незнакомым и враждебным, писал о Парадизе и Шиганшине. Это причиняло боль. Писал о том, как Габи и Фалько изучают новые порядки острова, пока сам он все чаще замечает, как йегеристы следуют за ним по пятам и ждут, когда он оступится.       Обычно Армин отписывался сдержанно: все, мол, неплохо. Но вчера в письме была фотография. На черно-белой карточке снова она. Ее лицо на плакате о розыске. Внизу крупный выделяющийся текст: «верните девчонку, и пропажи прекратятся».       Напрасно Райнер выставлял патрули, пытаясь отследить тех, кто развешивал эти плакаты. Разные дни, случайные люди. Ничего не подозревающие горожане находили под дверьми квартир свертки с вознаграждением за расклейку. Все это снова сводилось в одну единственную точку. К ней. Леви выдохнул, сжал пальцы в кулак, внутри заворочалось предчувствие надвигающегося дерьма. В этот момент дверь кабака открылась.       Ева отхлебнула из бутылки, и рука ее повисла вдоль тела. Она сделала несколько скрипучих шагов навстречу, ровно столько, чтобы все равно не увидеть его. Они всматривались в друг друга сквозь ночь, сквозь кромешную темень. Между ними витало что-то невысказанное и тяжелое. Она болтала о чем-то с дружком барменом. Леви едва слушал. Они как два конца одной цепи, что стремились разорваться где-то посередине и никогда больше не соединяться.       Они будто бы играли. Разница в том, что у Леви больше не было времени на игры. Ее связь с пропажами людей была фактом. Или она все расскажет, или он заставит ее.

***

      На следующий день он пришел раньше обычного. Ни одна половица не скрипнула под ногами, пока он осторожно, хищно и, холодно сузив глаза, приближался к ней. Ева спала глубоко, доверчиво, щекой утонув в подушке и растянувшись на животе. На губах смазалась красная помада, а стопы беззащитно торчали из-под одеяла. Сама невинность. Леви сдернул покрывало, резко, без предупреждения.       — Вставай, есть разговор.       — Какого лешего принесло? — ее голос прорезался сонным хрипом.       Леви навис над ней тенью, кошмаром, вылезшим из-под кровати. Она раздраженно замычала, потирая затекшую шею. Приподнялась на локтях с трудом, сверля его похмельными глазами. Пару раз моргнула и, капитулируя, рухнула обратно в подушку.       — Поднимайся, — повторил он жестче. — Пока я вежливый.       Ева лениво перекатилась на спину, распластав руки по сторонам.       — Ты вообще знаешь, что такое манеры, вежливый? Доброе утро, Ева, как спалось? Ой, спасибо, Леви, просто чудесно! — она едва шевелила языком. — И если уж вламываешься в такую рань, будь добр, приноси чашку кофе. Или тебе нравится пялиться, как я сплю?       Леви буквально изошелся желчью с изнанки, пока слушал этот пустой треп в свою честь. Хватило его ненадолго. Он со всем чувством, на которое только был способен, вытащил из-за пояса нож и вонзил лезвие в матрас возле ее головы. Ева мгновенно затихла, и ее пугливое выражение доставило ему сиюминутное удовольствие.       — Поднимай свою задницу, — его голос был мертвенно ровным.       Она посмотрела на него, на лезвие, затем снова на него.       — Очень… пробуждающе, — заключила она, не двигаясь. — Знаешь, в какой-то момент я даже поверила, что ты слишком благороден, чтобы угрожать мне ножом.       — Ты меня с кем-то спутала.       Тишина затянулась. Лезвие острое, его голос еще острее. Она просчитала риски и села, оперевшись на локти.       — Ну и какой сегодня повод для разговоров?       — Все тот же.       — Как же ты мне осточертел.       — Это взаимно.       Ева все-таки встала, поправляя ночную сорочку. Леви вытащил нож из матраса.       — Сегодня нож, а дальше что? Свяжешь меня? Будешь пытать? Тогда будешь не лучше тех, кто держал меня в лаборатории.       Тонкая манипуляция.       — Как раз про них я и пришел поговорить.       — А я думала, желаешь разузнать про йегеристов, что ходят за тобой по пятам, — она коварно прищурилась. — Все-таки моя дружба с мэром дает свои плоды.       — Так значит их чрезмерное внимание ко мне твоих рук дело? Решила, что я опасен?       — Решила, что охрана мне не помешает. Попробуешь тронуть меня хоть пальцем, и я сдам тебя военным. Пусть разбираются.       Ева сжала челюсть, сверля его ненавистным взглядом. Она больше не притворялась, не строила из себя даму в беде. Для нее он был препятствием, и она желала убрать его с пути любой ценой. В голове Леви ее угроза прозвучала, как спусковой крючок.       — А знаешь, пожалуй, я попробую.       Ее взгляд, эта самоуверенность. Она и правда считала, что держит ситуацию под контролем. Что-что, но это он не собирался терпеть. Рывком он дернул ее за локоть и повел за собой. От неожиданности она едва не повалилась с ног.       — Ты что творишь?!       — Выясняю, насколько далеко ты готова зайти.       Леви дотащил ее до порога и распахнул дверь. Холод хлынул в лицо.       — Ты не смеешь! — зашипела она, невольно поджав кончики пальцев.       — Ты ведь считаешь, что охрана тебя защитит.       Она впилась в него глазами, призывая к благоразумию, но он шагнул за порог.       — Ты. Чертов. Псих… — она вскрикнула, когда он выволок ее на мороз.       Ева дернулась в судорожной попытке вырваться, но он лишь вовремя разжал руку. Она полетела в снег. Пальцы обожгло, как только ладони ощутили под собой ледяную землю. Легкие сжались до крошечных судорожных вдохов. Тело в панике искало ресурсы согреться, но не находило. Мороз вполз внутрь моментально, сжал мышцы. Леви не шевельнул даже пальцем, ему было не жаль:       — Остынь.       Она не дрожала, еще нет. Но знала, что скоро начнет. Секунда, две. Боль поползла вверх.       — И в следующий раз подумай, прежде чем мне угрожать.       — Гребаный сукин сын!       Ее пронзил гнев. Сердце забилось быстрее, горячее, но это не помогало. Она попыталась подняться, но ноги не слушались. Снег впился в колени, в ладони, плечи. Она зарычала от унижения. Леви двинулся к ней, одним рывком поднял на ноги.       — Теперь начнем сначала. Ответь, кто стоит за экспериментами в подземной лаборатории?       — Я ни хрена тебе больше не скажу.       Глаза у Евы злобные, покрасневшие, с отпечатком пламени сигарет и недопитого виски. Он вгляделся в них, не отпуская ее предплечье.       — Кто. Тебя. Ищет? — сталь в его голосе навевала страх.       — Я… — она сглотнула.       Почему она позволяет допрашивать себя? Ева замерла, пытаясь унять дрожь в теле. Но содрогнулась внутренне совсем не от холода. До нее стал доходить смысл его вопроса.       — Повтори.       — Ты меня слышала. Кто стоит за экспериментами над Аккерманами?       Она моргнула. Раз, другой. Криво усмехнулась. Должен ведь быть кто-то главный. Тот, кто тянул за все нити и поддерживал этот ад.       — Не смей делать вид, что не знаешь.       В ее глазах заплясала паника. Ева практически повисла на его руке. Хаотично пробежалась глазами по территории цирка — все обедали в главном шатре. Леви это просчитал. Она сжала губы и вдруг совсем негромко прошептала:       — Я не знаю.       Леви втянул в легкие холод. Резко и много.       — Врешь.       — Я никого не помню.       — Ты жила там. Годами. Ты была частью всего этого. Какого черта ты несешь?       — Я не помню имен. И лиц тоже.       Она снова заглянула в пустоту внутри себя. Ничего. Ева почувствовала, как спазм сжал горло. Леви увидел, как напряглась ее челюсть, как на шее запульсировала жилка. Гениальная игра. Ева, полупьяная, почти голая, стояла на снежном покрывале, буквально на ледяных иголках, и лгала ему в лицо.       — Ты думаешь, я тебя не раскрою? — голос Леви зазвучал тише, чем минуту назад, и ей это не нравилось.       — Думаю, тебе не мешало бы пойти к черту.       Он перехватил ее запястья и сжал между их лицами. Ева замотала головой, судорожно, быстро. Зажмурилась, пытаясь вспомнить, но только утопала в пустоте, большой, зияющей тьме. И почему же она не замечала этого раньше.       — Я не помню. Леви, я… — паника.       — Имя.       Он не мог понять тогда, что бьет ее отнюдь не холод. Осознание. Там, где должны были быть имена, голоса, лица, по факту не было ничего.       — Я не… — попыталась она. — Мне нечего ответить.       — Ты не оставляешь мне выбора, — его глаза отрезвляюще правдивы.       Она заглянула в них, поняла, что он намерен пойти до конца. Ей надо было что-то делать с ним с самого начала. Она заигралась. Силы покинули ее, ноги подкосились в полуобмороке, глаза прикрылись. Она обмякла на нем, и он суматошно перехватил ее под спину. Мгновение. Ева скользнула вниз, в кольцо его рук, резко двинула локтем, ударяя точно в больное колено.       Ей хватило секунды, и она уже бежала вдоль ограждения. Леви зашипел сквозь зубы, машинально накрывая ладонью колено, подавил искрящие вспышки боли и двинулся за ней. Была бы у него прежняя подвижность, поймал бы через секунду. Но она знала, куда бить.       Он клялся, что прихлопнет ее, как только догонит. Ее босые ступни, красные, истерзанные черствым снегом, замедляли ее не меньше. Ева мчалась к оживленной дороге, но еще пара рывков, и он догонит. Пара шагов, и их увидят люди. Она остановилась первая.       Ева повернулась внезапно, скользнув взглядом за его спину, куда-то вдоль улицы. Все произошло в считанные секунды. Он настиг ее, но она перехватила его руку первая. Потянула на себя и, просовывая ладонь под сорочку, уложила прямо на свою грудь. Завопила.       — Помогите, он домогается до меня!!!       Глаза Леви потемнели. Пальцы сжались прежде, чем понял, что делает. Движение ее грудной клетки, сбитое дыхание, дрожь. Он почувствовал, как ее сердце ударяется о ладонь, как она дрожит, как делает этот момент неправильным, грязным. Ебаная стерва.       — Эй, что там у вас?       Леви одернул руку, но было уже поздно. С улицы засуетились голоса. Их видели. Видели нелепую картину полуголой беззащитной Евы, которая выглядела так, будто минутами ранее он пытался ее изнасиловать, но ей удалось сбежать. Ева обняла плечи, выражая всем своим видом оскорбленное достоинство.       Нет, она не выглядела победителем. На ее лице плясала паника, и эта выходка была тем единственным, до чего она смогла додуматься. Леви не моргал, тело застыло, словно покрылось коркой льда. Голоса стали фоном. На Еву набросили покрывало, его же грубо скрутили, пихнули и повели прочь. Прочь от нее. Он обернулся. Ева рвано дышала, расширив глаза, смотрела куда-то под ноги, застряв глубоко в своей голове. Леви прикрыл веки, осознавая.       Она не солгала.       Она никого не помнила.