10. Либо яд, либо ты

      — Что-то ты сегодня не в духе, — жужжал мэр.       «А ты демонстрируешь чудеса дедукции, придурок», — чуть не вырвалось у Евы, но все же скорчила любезность на губах и выдавила:       — Плохо спалось, господин Патрик. Все думала, как не проспать такую ответственную сделку.       — А, так вот почему ты в этих… темных очках.              «Потому что ты труслявый толстосум, который боится, что его нахлобучат одним глазом, а я сегодня не в настроении утешать твои комплексы», — уголок ее губ раздраженно дернулся. Ева замаскировала его быстрым отворотом головы к окну.              Они ехали в порт Парадиза на ту самую сделку, за которую мэр щедро заплатил. Сбоку ее караулил охранник мэра в не менее дебильных очках и напрягался, будто так и ждал от нее приказа выброситься из кареты в реку. Как же они боялись ее способностей, даже моргали редко, впрочем, она и сама себя иногда побаивалась. Мэр все допытывал ее бессмысленными вопросами, и у Евы все никак не получалось обдумать произошедшее с Леви.       — Вот скажи, Ева… — снова затянул Патрик, — ты ведь откуда родом, Парадиз твой дом?       «Начинается…», — мысленно застонала Ева. В последнее время окружающие мужики так и норовили разнюхать ее прошлую жизнь.       — Бродячий цирк мой дом, — выдавила Ева мученически.       — Это-то понятно, — закивал Патрик нетерпеливо. — А семья? Родители? Есть кто живой?              Ева стиснула зубы. Как они с Леви уже успели выяснить, все лица из лаборатории стерты. Ни отца, ни матери, ни их имен, не говоря уже о ком-то еще. Напрасно она копалась в своей голове, пытаясь вытащить из ее глубин хоть что-то, напрасно трясла Ноя за плечи в надежде, что его не постигла участь беспамятства. Они забыли. Оба. Все, что оставалось Еве — это знание о том, как невыносимо было в лаборатории и как сильно ей хотелось сбежать. А еще образы людей — мутные, будто смазанные ластиком, но не стертые до конца.              — Нет, мэр, никто не шлет мне открытки на день рождения.       — Вот как, — Патрик скучающе оттопырил губу, — а ведь ты молодая, красивая. Даже не верится, что одна.       — Да ладно вам, одиночки — люди полезные. Не к кому привязать, нечем шантажировать, — отрезала Ева и заложила ногу на ногу, отстраненно зарываясь в пальто.       — А вот мне интересно, Евочка, — Патрик наклонился и перешел на интимный, почти отеческий тон, от которого ее скрутило, — А откуда ты тогда знакома с Аккерманом?       Нос ее сморщился тут же, искренне, почти по-собачьи. Она чуть ли не фыркнула ему в лицо.       — Мы не то чтобы знакомы, — отозвалась она слишком резко.       — Брось, не ври, — засиял Патрик, учуявший запах пороха. — Этот хромой с видом мясника ведь что-то знает о тебе? Или ты его боишься? Неспроста ведь велела йегеристам следить за ним, а после и вовсе упекла за решетку. Сказки о домогательствах можешь мне не рассказывать, уж о нраве Леви я наслышан. Он скорее удавится, чем залезет кому-то под юбку.              Ева почти восхитилась тем, как непринужденно Патрик прижал носочком ее горло, как ловко балансировал на грани тупости и наглой сообразительности. Этот жирный комок интриг был не так прост, как казался. Увы. А она даже не задумалась, с какой легкостью он узнает о любом ее шаге.              — Господин Патрик, разве мы не говорили о том, что наши секреты должны оставаться при нас? — Ева вперила в него прямой до костей взгляд, отбрасывая очки.       — Леви Аккерман — дело государственной безопасности, он официально считается предателем и держится на коротком поводке. И ты, прелесть моя, рискуешь сесть на этот поводок вместе с ним.              Ну вот и оно — проросли гнилые ростки ее сомнительных союзов с властью, как Леви и предрекал. Мысль о том, что он мог быть прав, разжигала в ней коктейль из ярости и маниакального желания доказать обратное. Ева заерзала на сиденье, а вариантов, откуда у циркачки и нелюдимого разведчика такая бурная совместная жизнь, не находилось. Они не друзья и уж тем более не родственники (фамилия не в счет), а его имя раз за разом звучало рядом с ее. Он вплетался в ее судьбу, как заноза, которую не вытянуть, не игнорировать.              — Знаешь, мэр, — начала она после затянувшейся паузы, — есть лица, которые так и просятся на сцену. Вот Леви как раз из таких. Я безумно хотела бы видеть его в своем цирковом номере.              Внутри нее вспыхнул стыд, будто она выдала не идею, а свою извращенную фантазию. А на деле ляпнула первое, что пришло в голову. Щеки мгновенно побагровели, будто на них плеснули кипятка. Гробовую тишину в карете разрезал только скрип колес, да фырканье лошадей, звучащее как смешки. Ева едва не выругалась вслух, хотела прикусить язык, отмотать сказанное, но было поздно. Назад дороги не было. От мэра исходила липкая, едва уловимая опасность, как от шершня, что жужжит под ухом, но пока не вонзает жало. И это толкало ее действовать первой.              — Ты шутишь? — Патрик вытаращил жабьи глаза. — Всерьез решила затащить в свой балаган хромого ветерана?       — А почему нет? Мне нужен кто-то необычный. Кто бросается в глаза. В цирке эффект важнее удобства. Только представьте: шок, драма, острые ощущения — публика с ума сойдет!              Патрик вглядывался в ее лицо с внимательным изумлением, словно определял, дура она или шутница. А потом не выдержал, видя ее горделивую непоколебимость, заржал всем телом и с таким пристрастием, какому позавидовал бы самый мастистый жеребец. Телохранитель его едва лицом не поехал.              — А Леви что?       — Отказался, — сухо отрезала она.       — Вот это цирк!       Ржание мэра перетекло в дикий кашель, от которого лицо его стало цвета ее помады.       — Ну и что же ты сделала дальше? — Патрик выдохнул со свистом, едва отдышавшись. Глаза его все еще плясали от веселья, но голос стал тише, настороженней.       — Назовите это… корректировкой маршрута, — Ева повела плечом и усмехнулась. — Не любит сцены, пусть посидит за решеткой. Тоже своего рода зрелище. Я девушка злопамятная, отказов не люблю.       — Я в восторге от тебя, дорогая, — Патрик вдруг смачно хлопнул себя по коленке. — Только одного не пойму: почему не приказала ему? Ты же не из тех, кто отказывает себе в удовольствии.       — Да потому что этот ваш Аккерман не лыком шит, и глаз своих передо мной не распахивал. А без взгляда, как вы знаете, шоу не начинается.              Она прикусила губу, прикладывая усилия, чтобы не позволить мэру узнать больше, чем ему положено, что ее способности на Леви практически не действуют. Патрик и без того просиял. Пухлые пальцы сцепились на животе, глаза заблестели от разразившейся сенсации.              — Вот это номер. Это же почти как… роман. Не хватает только чайного магазина и домика в пригороде.              Ева отвернулась, мечтая об отравленном шампанском для мэра. Но все же еле сдержала истерику, на миг прикидывая лицо Аккермана, если бы он возымел честь услышать эту легендарную историю их отношений. Вероятно, он бы просто ушел, не сказав ни слова, но дверь при этом наверняка бы слетела с петель. Патрик, довольный собой, откинулся в сиденье и впал в меланхоличный хохот, стирая пот со лба и все еще крутя эту байку в голове так и эдак. Даже охранник, до этого сверливший Еву взглядом, отступил в тень. И только она обрела покой, как Патрик, словно учуяв след, разразился слащавым шепотом.              — Есть у меня одна мыслишка.              Ну что еще? Ева сползла по сиденью, желая прикрыть этот горшочек гениальных идей. И почему людишки так любили лезть в чужие отношения, особенно если им казалось, что в них можно вставить свою блестящую запятую.              — Понимаешь, я не могу держать Аккермана в тюрьме просто так. Люди начнут задавать вопросы, — с видом законопослушного чиновника мэр развел руками. — Так что сделаем вид, будто это его выбор: либо цирковое выступление с тобой, либо тюремная плесень. Поставим ему официальное условие.       — Чего?       Лицо Еве больше не принадлежало, губы скривились, а скулы свело, как от недуга.       — Разве ты не этого хотела, дорогая? — Патрик склонил голову, искренне озадаченный. — Я отдам распоряжение. Признаться, ты так все расписала, что мне аж самому захотелось глянуть на ваше представление.              Внутри нее же все загудело, зашипело, затрещало. Мэр, самодовольный пузатый павлин, взял и распахнул дверь, которую она заколотила гвоздями. Все, что Ева сделала, было ради одного — убрать Леви с пути. Закрыть, запереть, с глаз долой. Чтобы не мешал думать и вспоминать. В Еве забурлила кровь так неистово, что хотелось раскрошить карету в щепки. Ногти вонзились в ладонь, и тогда только в голове закралась мысль, осветившая ей горизонт.              Леви никогда не согласится на выступление. Никогда. Он скорее подпишет договор с дьяволом, чем с ней. Он не простит, не подыграет, не станет марионеткой. И вот тут-то в груди Евы кольнуло. Именно поэтому все останется под ее контролем, на ее условиях. Пусть мэр думает, что рулит, Леви сидит, а мир смеется над ее капризом — главное, она продолжит держать ситуацию.              — Прекрасно, — Ева просияла. — Так даже лучше. Отдавайте это свое распоряжение. Все ради искусства и зрелищ.       — Вот и славно! — Патрик сладко потер ладони друг о друга. — Зайдешь завтра в тюрьму, подпишешь нужную бумажку. А теперь — к делу.              Карета резко затормозила, заставив Еву дернуться. За окном замаячили склады и пристань порта, а в воздухе повис запах угля, рыбы и моря, в котором она едва не захлебнулась.              …Соль въедалась в кожу и щипала глаза. Вдохи Евы перемешивались с тихими всхлипами Ноя. Он жался к ней, пытаясь согреться в насквозь промокшем трюме рыбацкого судна. Они дрожали не столько от холода, сколько от усталости и мрачного рвения моря, такого непривычного для них. На отдаляющейся земле все еще виднелись всполохи пожарищ раздавленной Марлии. «Кто вы?» — спросил тогда подобравший их рыбак, но Ева лишь прижала к себе Ноя, боясь выдать хоть слово лишнее, способное зарубить их отчаянный побег. Решилась на один-единственный приказ, на который хватило сил: «Ты высадишь нас у берегов Парадиза любой ценой».              — Ева! — недовольный голос Патрика выдернул ее из воспоминаний. — Ты вообще слушаешь меня?              Двери кареты распахнулись прямо перед гигантским, как ей показалось кораблем, не шедшим ни в какое сравнение с хлипким рыболовецким судном, на котором она отчаянно молилась доплыть. Патрик важно вывалился на пристань, не удосужившись даже подать ей руки.              — Слушай внимательно, дорогуша, — бросил ей через плечо и махнул в сторону причалившего парохода. — Видишь тех славных ребят в форме йегеристов? Твоя задача — приказать их командиру не соваться в трюм и не распаковывать грузы. Пусть осматривают палубу хоть до посинения, а под палубой не их ума дело. Матросы загрузят и выгрузят все необходимое сами. Пароход отчалит завтра на рассвете, и до тех пор ни одна любопытная блоха не должна узнать, что у нас там происходит.              Ева глянула на приближающихся йегеристов, жесткие лица которых выражали неукротимое желание исполнять долг.              — Легче легкого.              От ее слов лицо Патрика распустилось, как бутон. И прежде чем она успела опомниться, ладонь его обвила ее талию. Прямо на глазах у отряда, выстроившегося в почетную линию. Она вздрогнула, вся вжалась пятками в доски пирса, мысленно вонзая каблук в его ступню. А Патрик только плотнее прижался, считывал с ее оцепенения какой-то несуществующий трепет. Сегодня вечером она будет тереть себя мочалкой до красноты.              — Мадам Каролина! — послышался резкий голос. Командир йегеристов, закончив доклад мэру, внезапно переключился на нее. — Давненько я вас не видел! Вы так изменились — просто не узнать!       Ева застыла. Внутри все состарилось.       — Какая еще Каролина? — едва слышно выдохнула она, обомлев.       Патрик гоготнул, не дав ей опомниться.       — Это правда! Моя Каролина все молодеет и молодеет! Правда, дорогая? — он игриво похлопал ее по талии, и Ева едва удержалась, чтобы не выломать ему пальцы. Подумать только, ее спутали с мэровской истеричной женой.       Йегерист поддержал игру с рвением:       — Несомненно, господин мэр! Я даже подумал, неужели это та самая госпожа? Прямо-таки расцвели!       Ева бросила на Патрика взгляд, который мог бы поджечь мокрую древесину. И все же на автомате натянула вымученную улыбку:       — О, благодарю вас. Пью эликсир молодости трижды в неделю.              Патрик уже заговорил о грузе, пускаясь в детали с командирами, как будто она исчезла. Но нет. Она вынырнула из этого фарса с натянутым канатом собственного терпения.              — Господа, простите, что прерываю ваши увлекательные беседы о мешках и ящиках, — громко сказала она, и раздражение прорвалось в голосе ярче, чем хотелось бы. — Вам всем приказано ограничиться досмотром палубы. Под трюм — ни шага. До рассвета корабль под личной опекой мэра. Надеюсь, все предельно ясно?              Ее слова прозвучали твердо, непреклонно. Взгляд молнией скользнул по лицам, словно хлестнул их невидимым кнутом. Командир дрогнул первым, зрачки остекленели, лицо стало маской подчинения, и в следующее мгновение команда передалась дальше, цепной реакцией — от одного к другому, как по нервам.              — Да, мадам, только палуба, — механически повторил йегерист.              Ева устало кивнула, борясь с легким головокружением и резью в глазах. Массовые приказы удавались ей редко, но на привыкших к подчинению военных получилось отменно. Патрик сдвинул брови. Ему, по-видимому, не понравилось, как она легко взяла ситуацию в свои руки. Но промолчал, наблюдая, как военные слаженно переходят к осмотру, не задавая лишних вопросов.              Спустя час она жадно курила и стучала промокшими от слякоти сапогами. Пальцы мерзли, щеки щипало, но это отвлекало и потому было даже приятно. Если так и дальше пойдет, и она будет получать щедрые гонорары за столь простую работенку, она скопит целое состояние. Ева довольно запрокинула голову, и торжественное облако дыма взмыло в небеса. Последние солдаты наконец покинули палубу, и Патрик, чрезмерно довольный, вынырнул из-за их спин.              — Ну что, едем обратно? — нетерпеливо спросила Ева.       — Терпения, дорогуша, — мэр вдруг заерзал, крутанул шеей в разные стороны, как будто кого-то высматривал, и бесцеремонно юркнул на борт корабля, исчезая в трюме.              Ева прищурилась. Что же он там прячет, этот пузатый лицедей? Ящики без маркировки, безмолвные снующие матросы и грузчики, выглядевшие как охранники кладбища. Ей не было дела, но любопытство заскребло. Пара затяжек, и терпение лопнуло. Под ребрами зажглось знакомое чувство: если не узнает сейчас, потом будет поздно. Нет, ну а что, разве она не имела права знать, во что впрягается? Она сбросила окурок в сугроб, подошла к трапу, заозиралась, как недавно Патрик, и быстро перебежала на борт.       Спускаться в трюм не решилась — столкнуться в узком проходе с широким телом мэра было бы фатально. Вместо этого она направилась к капитанской каюте. Дверь оказалась приоткрыта, внутри царила благоговейная тишина. Капитан восседал за столом, уткнувшись в разрисованную бумагу, и насвистывал себе под нос. Он изучал листовку с таким жаром, что не заметил, как Ева вошла. На мгновение она подумала, что это карта, но стоило ей приблизиться, как сердце заколотилось с пол оборота. Это был плакат с ее лицом. Капитан вздрогнул и дернул усами так резко, что едва не опрокинул пепельницу.              — Милостивая Мария! — выдохнул он. — Это же вы?              Пальцы Евы сами потянулись к бумаге. «Разыскивается… Найдите девчонку, и пропажи прекратятся… Вознаграждение…».              — Где ты? Где ты это взял? — спросила она с ледяным ужасом в голосе.       — Н-на пристани… В порту Марлии. Я сорвал… чисто из любопытства, хотел показать мэру, думал, он заинтересуется.              Она тут же вломилась в его голову, в последние воспоминания, перебирая их, как карточную колоду. Шторм, пьянки с матросами, споры об иностранных девках, порт, гул голосов, разносящий сплетни: «Эти листовки повсюду… Бесполезный Альянс не может ничего сделать. Говорят, эта девчонка секретное оружие марлийской разведки… людей похищают, чтобы заменить ее…». Капитан протяжно заскулил от боли, причиняемой вмешательством в его память, но Ева не слышала.              Образы вернулись к ней накатом: серые, леденящие душу глаза, от которых хотелось выползти из кожи. Их невозможно забыть. Хирургические лампы слепили глаза, но он не позволял опускать веки. Он никогда не повышал голос, говорил мягко, как будто убаюкивал. «Поплачь для меня, Ева», — шептал он, когда скальпель ласково упирался в кожу у глазницы, — «Это для науки». Она помнила, как не могла заплакать от онемения. И только когда он нажимал сильнее, по щекам стекала теплая влага. Красная. Она плакала кровью. Он вскрывал ее изнутри бережно, как старую куклу, а потом гладил по голове, будто утешал за то, что сам сделал.              Ева отшатнулась и ударилась локтем о край стола. Сейчас Патрик войдет и увидит ее. Узнает о розыске и продаст, не колеблясь. За жемчужины, за шелка, за благосклонность. И даже сила ее не спасет. Пальцы сжались. Страх сковал глотку и вырвался наружу, превращаясь в ярость. Она схватила капитана за ворот и затрясла.              — Забудь, что видел меня. Забудь про этот плакат. Никогда больше не срывай их с досок. Понял? И дружкам своим передай. Скажи, что отрубишь им руки, если они это сделают.       — Д-да…       — ПОНЯЛ?!       — Да, мадам!       Она хотела спросить о грузах, о том, какого хрена Парадиз торгует с Марлией, но в коридоре послышались шаги. Голос Патрика приближался:       — …только и делают, что лакают вино, а потом вопят, что слышат в голове женские голоса. Лишь бы не работать…              Ева схватила плакат, сминая в ладони, и вынырнув за дверь, прилипла к стене. Через минуту в каюту ввалился мэр, сопя, как разъяренный поросенок, и она, не дожидаясь, метнулась в проход. Несколько бесшумных шагов и прыжок с трапа. Она вновь растворилась в гуле порта, среди ящиков, рыбьего духа и грубых голосов.              Патрик торгует с Марлией напрямую. Против политики государства. Делает вид, что торгует с другими странами, а на деле водит йегеристов за нос и кормит старого врага. Ева не слишком разбиралась в политике, но хватило ума понять, что такое карается смертью. Ее взгляд опустился на плакат. Если мэр узнает об этом — все, конец. Он и так липнет к ней с нездоровым интересом, а возможность получить за нее золотые горы, такого шанса он не упустит.       Но неужели снова бежать? Прятаться, менять имя, сжигать улицы за спиной? Нет. Она устала. Устала прятаться от прошлого, которое все равно приходит во снах. В этот раз все будет иначе. Раз Патрик сам ступил на скользкую дорожку с поставками в Марлию, значит его просто нужно подвести под гильотину. Ева не будет дожидаться, пока он разнюхает, кто она на самом деле, и решила окончательно. В этот раз она раздавит его первая.       

***

             Еще одна назойливая проблема маячила у нее перед носом — эти подростки, вечно ошивающиеся возле Аккермана. Габи и Фалько будто взяли в осаду каждый ее маршрут. Даже от бара пришлось отказаться: заведение, к несчастью, располагалось аккурат напротив их квартиры. Они все пытались вызволить своего дядюшку из тюрьмы, сначала по-хорошему, потом по нарастающей. В какой-то момент они перешли грань. Остановили ее прямо перед входом в ее фургон. Габи встала, не давая пройти, Фалько держался сбоку, но взгляд у него был не менее упрямый.       — Нам нужно поговорить, — заявила Габи.       — А мне нет, — отозвалась Ева и попыталась сдвинуть ее.       Но Габи не шелохнулась.       — Ты вытащишь Леви.       — Как трогательно, — сказала Ева без всякого тепла. — Дети играют в спасение дядюшки.       — Думаешь, мы не понимаем, что ты сделала? — срывалась Габи. — Ты его подставила.       Фалько осторожно коснулся ее локтя:       — Габи…       — Нет, — отрезала та, не сводя глаз с Евы. — Пусть слушает. Мы и так здесь лишние. Йегеристы только и ждут повода нас наказать. Если с Леви что-то случится, я за себя не ручаюсь. Ты можешь его вытащить, и ты это сделаешь.       — Я бы очень хотела это сделать, — сказала Ева участливо. — Но не буду.       — Мы не просим тебя помогать нам просто так. Скажи, что тебе нужно.       На этом месте Ева почти восхитилась. Мальчишка говорил как взрослый, который уже понял цену сделкам.       — Вот видишь, — протянула она, глядя на Габи, — а в вашем тандеме хотя бы один умеет думать.       — Да пошла ты, — ощетинилась Габи.       — Габи, — резко одернул ее Фалько, но было поздно.       Взгляд Евы резко перестал быть насмешливым.       — Вы оба — собирайте вещи. Сегодня. Уезжайте из города как можно дальше. И не возвращаетесь, пока не исполните приказ.       Взгляд у них потух не сразу. Сначала Ева считала в Габи это знакомое, бешеное сопротивление.       — Нет, — выдавила она, но голос прозвучал жалко, как у человека, который спорит уже не с собеседником, а с чем-то, залезшим под кожу. — Нет… мы не…       Ева безжалостно обошла их потерянные фигуры, уже зная, что оба послушно вернутся к себе, начнут собирать вещи, споря разве что о том, что именно брать в дорогу. Никаких угрызений совести. Никаких сомнений. Она убирала помехи с пути так же естественно, как другие запахивали пальто на ветру. Война, которую она вела, была с Леви, с Патриком, с неизвестностью, с теми, кого она по-настоящему считала угрозой. Лишние фигуры только мешали. Ни наивной преданности, ни подростковых слез.       В тот день она вошла в здание тюрьмы почти победительницей и с единственной целью подписать бумагу для условия с Леви. Она уже предвкушала, как он оскорбится, как откажет ей в таком удовольствии, как совместный цирковой номер. Конечно, он не пойдет на это.              Надзиратель тюрьмы попросил ее немного подождать. Он с особой щепетильностью обхаживал ее комфорт в этих стенах, будто боялся запятнать ее присутствие здешней грязью. Предложил чаю — она капризно, но с улыбкой попросила кофе, зная, что он не откажет. Надзиратель оставил ее одну. Ева откинулась на спинку стула, вытянула ноги, позволив себе на секунду ничего не контролировать.       Все шло по плану. Именно поэтому она не сразу поняла, что что-то не так. Сначала кожу на запястьях словно обожгло изнутри. Ева нахмурилась, провела пальцами по коже. Потом резче. Короткий, чужой импульс боли, прошедший через нее. Ева резко выпрямилась. Из коридора тянуло сыростью и железом. Запах цеплял ее память. Замкнутое пространство, чужая боль.       Ее внимание привлек чей-то голос из глубины коридора, заглушаемый лязгом цепей. Еще минуту она топталась на месте, будто давая себе шанс не идти, не вмешиваться, закончить то, ради чего пришла. Но цепи звякнули снова, и она пошла. Голоса становились отчетливее. С каждым шагом в ней все сильнее нарастало неприятное физическое узнавание.       — Получай. Это тебе за Эрена Йегера, тварь. Помнишь, как избивал его тогда, на суде, как щенка?              На последних словах она остановилась. Резкая боль прошила запястья с новой силой. Ева вцепилась ногтями в ладонь и посмотрела в проем. Леви стоял на коленях. Его тело, голое до пояса, высушенное, покрытое рубцами и свежими синяками, выдавало побои. Над ним высился капитан в лакированных сапогах. Миг, и носок прошелся по лицу, рассекая скулу. Голова Леви дернулась вбок, но не опустилась.              — Получается, не такой-уж ты и сильнейший да? — заржал йегерист. — Каково это, глотать пыль с моих сапог?              Ева не сразу поняла, что задержала дыхание. А потом удар пришелся Леви под ребра, и она сама невольно согнулась, обхватив верх живота. Боль была не полной, не своей, но от этого делалась только хуже. Волосы прилипли к ее лбу. Она не знала, от страха это или от злости. Леви поднял голову и увидел ее.       На мгновение ей показалось, что лучше бы он не смотрел вовсе. В его глазах не было ни просьбы, ни облегчения, ни даже вспышки надежды. Только выжженная, холодная тьма и то прямое отвращение, которое не нуждалось в объяснении. Он ненавидел ее безо всяких слов — за тюрьму, за то, что она толкнула его в эту клетку. И в этом взгляде было что-то настолько справедливое, что Еву мгновенно прошибла ответная, почти паническая злость. Она пыталась отвести взгляд, но не смогла. В горле пересохло. Она отняла у Леви свободу, которую сама же всю жизнь выгрызала себе зубами, и чувство несправедливости внезапно развязало ей язык.              — Убери от него руки, — голос Евы разрезал тюремную тишину.       Йегерист, только что распрямивший плечо для удара, застыл.       — Что вы здесь делаете? — начал он, оборачиваясь.       — Я сказала, — Ева шагнула ближе. — Убери. Руки. Освободи его от цепей и оставь нас. Сию же минуту. И не смей отныне распускать свои грязные кулаки.              Голос ее не срывался, но тембр был такой, что даже мертвец бы подчинился. Йегерист шагнул к стене, безвольно подчиняясь, завозился с ключами. Через пару минут, Леви с усилием опустил руки и потер запястья, натертые до красноты. Йегерист запер камеру и оставил их вдвоем среди запаха крови и затхлого железа. Воцарилась мертвецкая тишина.       Леви медленно выпрямился, насколько позволяли ребра и затекшие плечи, но к решетке не придвинулся. Наоборот, чуть откинулся назад, будто даже сейчас не желал оказаться к ней ближе, чем необходимо. По скуле стекала тонкая полоска крови. Ева смотрела на нее с тупым, почти бессмысленным вниманием, как смотрят на царапину, оставленную по собственной вине.              Нужно было что-то сказать, но слова встали комом. Она сама заперла его здесь, сунула этим ублюдкам в руки. Нелепость. Ева вытащила из рукава платок, сама не до конца понимая, зачем, шагнула ближе. Решетка делила их слишком отчетливо. Она протянула руку к его ране на скуле, будто этот жест мог хотя бы на йоту отменить все предыдущее. Леви дернулся раньше, чем она успела коснуться.              — Не смей, — выдавил он.       — Я не собиралась…       — Именно это ты и собиралась, — голос у него был низкий, но по-прежнему отрезвляющий. — Пришла посмотреть, не сдох ли я? Или убедиться, что спектакль удался?       Она медленно опустила руку.       — Не льсти себе, Аккерман.       — Тогда зачем ты здесь?       И вот на это у нее ответа не было. Что она могла сказать? Что шла подписывать бумагу и наткнулась на него случайно? Что почувствовала его боль и пришла сюда? Что ей стало невыносимо видеть, как бьют человека, которого она сама загнала в эту клетку?              — Пришла по делу. Не к тебе.       Но и уходить не спешила, и Леви медленно откинулся назад, не сводя прищуренных глаз.       — Очень кстати.       Настало время и ему сделать ход. Это время за решеткой дало ему поразмыслить, как использовать свои ничтожные знания о лаборатории против нее. Его ладонь скользнула к карману и вытащила аккуратно сложенный платок цвета небесной синевы. Он развернул его с видом, будто держал что-то незначительное, ничтожное. На краю виднелись вышитые красной нитью инициалы: «Д.А.».              — Твой? — произнес почти с издевкой и медленно стер им кровь со щеки.              Сердце Евы дернулось, взгляд вцепился в платок моментально. Узнавание. Эти инициалы… Они щелкнули где-то на стыке памяти, но еще не отозвались ясной мыслью. Почему этот голубой цвет так душил изнутри? Что-то до боли знакомое. Суть висела на кончике языка, но ускользала сквозь пальцы. Короткое как вспышка воспоминание.              Еве больно, она лежит на кровати, не в силах пошевелиться. Мама присаживается рядом, гладит ее по голове долго, а потом, дрогнув, оборачивает платком ее сжатые кулаки. «Вытирай им слезы, когда будет больно», — она говорила это, хоть и знала, что Ева разучилась плакать, — «Пусть он напоминает тебе, что над землей всегда есть небо, даже если ты его не видишь. Банально, но я хочу, чтобы ты не сдавалась, а еще вспоминала обо мне, когда меня не будет».              — Где ты его взял? — голос Евы ослаб.       — Так значит все-таки вспомнила, что за тряпка?       — Это мое. Отдай сейчас же, — пальцы ее намертво вцепились в решетку.       — Сделай так, чтобы меня выпустили, — отрезал он. — Тогда и поговорим.       — Ты торгуешься со мной? — глаза ее сузились.       — Опускаюсь до твоего уровня.       — Ублюдок, — прошипела она и заходила вдоль решетки.              Он держал в руках самый дорогой кусок ее прошлого — не вещь даже, а след матери, единственное, что осталось в ее распоротой памяти живым, и обращался с ним как с приманкой. Ярость вскипела так быстро, что не осталось ни воздуха, ни выдержки. Ева замахнулась и со всего размаху ударила ладонью по решетке. Между ними раскатился глухой металлический звон. Боль вспыхнула в пальцах, один ноготь хрустнул, и она сдавленно охнула от бессилия.              — Черт бы тебя побрал Аккерман. Оставь этот платок себе, подавись им, забери как трофей. Как тебе будет угодно!              Она развернулась на каблуках, покачнувшись, не в силах терпеть его ни минутой больше. Зашагала прочь, будто пол горел, оставляя пепел под ее ногами. Леви задумчиво скользнул взглядом по ее спине, исчезающей за углом. Его ставка сработала — Ева может вспомнить заново, уже вспоминает. Но занимало его не только это. Она сломала ноготь, но он чувствовал, как ноет его собственный. И вспышка ярости, рожденная из-за нахлынувшей на нее острой тоски — это не его чувства, но он осязал их под кожей.              — Черт, — выдохнул Леви, — и что, блядь, с ней не так?       Он не повернул головы, когда в коридоре снова зашаркали шаги. Узнал походку сразу, самодовольную, что появляется у людей, уверенных, что им ничего не будет.              — Ну и везучий же ты, — хмыкнул тот самый йегерист, что недавно бил его ногами. Голос его прозвучал с особым весельем. — Теперь у тебя привилегии на выход. Я бы сказал, почти что царские.              Солдат прошелся вдоль камеры, потирая костяшки, но теперь уже без прежнего размаха. Как будто проверял, можно ли еще безнаказанно скалиться.              — Твоя циркачка подписала бумагу, — с явным смаком выговорил. — Мол, выпускаем тебя, если… выступишь с ней в цирковом номере. Представляешь, Аккерман? Из грязи в князи, получается. Уж не знаю, что она там задумала, но шоу обеспечено. Как же славно ты вписываешься в это нашумевшее шапито. А если откажешься… — он медленно провел пальцем по горлу. — Тут и сгниешь, получается. А мы будем весело проводить время. Как сегодня, только чаще и увлекательнее…       — Ты закончил?       Йегерист осекся. Не вопросом даже, а тем, как это было сказано.       — А что, задело? — попытался он вернуть себе прежний тон. — Или ты уже мысленно догниваешь здесь срок?       — Я думаю, — Леви поднялся на ноги, чуть покачиваясь, руки еще потряхивало от перенапряжения. — Что ты плохо запомнил, чем кончается, когда прикасаешься ко мне без спроса.       Солдат попятился на шаг. Улыбка медленно стекла с его лица.       — Так вот, — Леви склонил голову набок, как будто размышляя, — я выйду на арену.       Йегерист замер. Не знал, что делать с этим моментальным согласием.       — А ты иди, доложи своей госпоже мое решение. Она просчиталась. Думала, моя гордость не позволит мне согласиться, думала, я предпочту цепь сцене. Херово разбирается в людях. Так и не поняла, что я, как и она, всегда выбираю свободу.