11. Погружение

      Ева всегда верила: безопасность — это искусство контроля. Все, кто полагались на судьбу, давно сгнили в канаве или болтались на виселице. Чтобы выжить, нужно управлять. Своих врагов Ева заранее расставляла по полочкам, как яд в аптекарской лавке: кто, зачем и сколько капель смертельно. Леви, Патрик. Первый — как штык в ребра, да еще с такими глазами, что, казалось, протыкают насквозь. Еве хотелось бы думать, что точка с тюрьмой поставлена филигранно и окончательно, но интуиция пищала на грани фальцета: этот шакал не так прост, как кажется. Мэр же был очень видным и деятельным тараканом, что лез во все щели с поразительной живучестью. И план для него она подобрала подходящий: включить свет посреди ночи и прихлопнуть, пока тот в панике побежит к щели. Ева начала с простого — собирать информацию о его тайных делишках. А где еще ее искать, как ни на распутных пиршествах, где сливки общества, от военных до подрядчиков, напиваются до скотства и шепчут друг другу то, за что на площади прилюдно казнят?       Закрытое мероприятие проходило в особняке мэра на холме, откуда было удобно плевать на людей сверху. Внутри пировали властители разного рода. В основном — военная верхушка наряду с местными предпринимателями, от хозяев винных лавок до владельцев виноградников, земель в пригороде, фабрик с тысячами работников. Патрик знал, кого подсластить. Он двигался между гостями, словно крестный отец на венчании, касался локтей, шептался с каждым персонально.       В любом другом случае богемная роскошь бы опьянила Еву, обласкала глаза. Но когда официант любезно склонялся с подносом, полного шампанского и вина, Ева отказывалась. Обхватывала локти и впитывала всецело происходящее. Женщины в излишне откровенных нарядах, какие считались неприличными даже внутри цирковых гримерных, терлись бедрами о статусных, но самодовольных мужчин, что смахивали пепел с сигар прямо в бокалы с алкоголем.       — Говорю же, у нее даже семьи нету! Бродяжка. Просто циркачка, которой повезло оказаться на арене, а не на кушетке у толстяка в борделе. Мой Патрик из жалости ее пригласил, — шептала Каролина, жена мэра и та еще прелесть. Подружки вокруг хихикали, как стая модно причесанных сорок: с одинаковыми локонами, одинаковыми взглядами и одинаково жалкими представлениями о достоинстве.       «Бедная, Каролина, — мысленно говорила с ней Ева, пригубив взглядом бокал с шампанским, — так занята мыслями обо мне, что до сих пор не смекнула, с кем спит ее муженек». Подумала, но рот удержала на замке. На этом празднике жизни Ева не планировала отсвечивать. Ни к чему было лезть под софиты, еще подумают, что цирк пришел с гастролями. Все, чего она хотела, чтобы гости поскорей напились, тогда она проскользнет в кабинет Патрика и пошарится в бумажках. Ей нужны доказательства: торговля с Марлией не миф, а факт. Счета, подписи, бумаги — все это должно отправиться в столицу. А дальше, если повезет, мэр отправится вслед за Леви. Еще и благое дело для города сделает.       Патрик, однако, был в ударе. Щеки сияли вином, живот пружинил в жилете, но взгляд хмельной все-таки выцепил ее, подпирающую колонну. Подошел размашисто, будто к старой любовнице, которую можно легко соблазнить парой фраз.              — Ева, прелесть моя. Хочу показать тебе одну забаву, — зашептал он с хмельной усмешкой. — Видишь того, у камина? Владелец сети прачечных и пошивных. Крысеныш. Все клянется, что у него убытки, а я знаю, что деньги прячет по заначкам. Подсоби-ка, прикажи ему скинуть мешочек золотых в городскую казну.       — Я бы с радостью, — голос Евы зазвенел невинно, — но, знаете ли, после стольких бокалов уже с трудом понимаю, как меня зовут. И как же мне приказывать глазами, — покачнулась она театрально. — В них троится. Боюсь, промахнусь и велю кому-нибудь раздеться догола.       — Ах ты, чертовка, — мэр расхохотался и шлепнул себя по бедру. — Ладно, отдыхай. Но только не забывай: на следующей неделе все ждут твоего выступления с этим, как его… — он щелкнул пальцами. — Аккерманом. Это будет нечто! Публика должна писаться от восторга.       Пьяный, решила Ева. Снова накидывает ей своих влажных фантазий, но она-то видела два дня назад — Леви сидит за решеткой и выходить не собирается. Не придала значения: под предлогом уборной исчезла за углом прежде, чем ей предложили провожатого. Планировка тут же всплыла в памяти: второй этаж, северный коридор, шестая дверь — кабинет мэра. Замок пустяк. Уж в замкнутых пространствах она умела ориентироваться.       Каблуки, снятые на бегу, болтались в пальцах, шпилька щелкнула в замке, и локоны посыпались по плечам. Ева слегка волновалась, но впорхнула в комнату отважно, неслышно прикрыв дверь. Затылком почуяла сразу — в кабинете кто-то был.       Фигура замерла в тени у окна. Мужчина в черной рубашке, в перчатках из мягкой кожи. Он не торопился. Сначала приподнял подбородок, словно нюхал воздух, но на деле внимательно изучал ее в ответ. Затем медленно шагнул к столу, позволяя свету лечь полосой на скулу. Ева сорвалась в полувскрик:       — Ларс?!       Он тут же поднес палец к губам. За его спиной сквозняк из распахнутого окна теребил занавески. Стало очевидно, что он перебрался с балкона. Подготовился.       — Что ты тут делаешь? — она подлетела коршуном.       Ларс усмехнулся уголком рта, указав на исписанные счета на столе.       — Предполагаю то же, что и ты, — он мельком взглянул на нее, оценивая мотивы. — Ищу, где у таракана яйца. А вообще, приглашен на этот праздник жизни официально. Владельцы баров тоже считаются «уважаемыми людьми» прямо между аптекарем и владельцем бойни.       Ева дернула прядь волос, мысленно отчитав себя за невнимательность. Ей казалось, она успела запомнить и обмусолить каждого гостя в своей голове, но Ларса так и не заметила.       — Ха, — Ева оценила его ответ. — Значит, мы теперь оба респектабельные граждане. Кто бы мог подумать?       — Боюсь тебя расстроить, — Ларс постучал костяшками по россыпи бумаг. — Все тут — бесполезное дерьмо. Ни одного упоминания о сделках. Только взятки, да чеки о тратах из городской казны на личные нужды. Но для таких как он это не обвинение, скорее стиль. Все важное, полагаю, он держит подальше от лишних глаз.       — Я даже догадываюсь где, — Ева хмыкнула. — На том чертовом пароходе в порту.       — Ты была там? — Ларс удивился искренне. — Туда не просто попасть. Только если мэр сам не отвез.       — Зришь в корень. Патрик не смог удержаться. Заманчиво, когда у кого-то есть глаза, которым подчиняются люди. Прикрылся мной перед военными. Так ты тоже в курсе о том странном пароходе.       — И после того, как побывала в гуще махинаций, ты хочешь его прихлопнуть? — на лице Ларса мелькнуло понимание.       — Так же как и ты.       Они помолчали, переваривая это внезапное единомыслие.       — Я давно этим занимаюсь, — дополнил Ларс, сунув бумаги обратно в ящики. — Копаю под него. Но одно дело знать, что мэр продажная гнида, а другое — доказать это так, чтобы его посадили, а тебя не убили.       — И у тебя есть план? — в Еве зажегся азарт.       — Скажем, у меня есть несколько друзей, которым не по душе этот балаган, — Ларс приподнял голову, прислушиваясь. — Если будет интересно, загляни ко мне в бар. В воскресенье. В семь утра.       — Семь?! — Ева поперхнулась. — Что вообще может происходить в городе в это время суток? В семь утра после субботы, я знаешь, где? Лежу лицом в подушку и пускаю слюни.       — Отлично, — поддержал Ларс. — Значит все еще будешь пьяна и без труда разберешься в местной политике. Я сделаю тебе кофе с коньяком, и ты решишь, хочешь ли к нам присоединиться.       — А кофе с виски существует? — внезапно ее глаза вспыхнули. — Ради такого я готова даже воскреснуть!       — Заметано. Но у нас только одно правило: каждый приходит, когда готов.       — А что, если этого не случится?       — Значит, не твое. Но что-то мне подсказывает, ты такая натура, — Ларс посмотрел на Еву, как на собственное отражение. — С обостренным чувством справедливости.       Снаружи послышались шаги. Кто-то прошел по коридору, и Ева машинально шагнула к Ларсу.       — Черт, — прошептал он. — Лучше убраться, пока не пришел хозяин норы.       — В окно? — Ева скосила глаза на штору.       — Конечно. Ты же не думала, что респектабельные граждане уходят через дверь?       На том и порешили.

***

      С обостренным чувством справедливости Еве и впрямь не повезло. Оно противоречило ее образу опасной и роковой. Но так уж сложилось, что она не терпела, когда обманывали и ломали тех, кто не мог дать отпор. Впрочем, совесть не мешала ей самой убирать с пути людей, что по собственной глупости лезли на рожон и дергали ее за нервы. Справедливость в ней была выборочной и, пожалуй, слишком эгоистичной, чтобы звать ее добродетелью.       Справедливость особенно обострилась, когда Ева пришла на городскую казнь за день до мэровской пирушки. Ей не давало покоя, почему же в мире без титанов людей продолжают приговаривать к смерти? На площади троих учителей обвиняли в подрыве государственной целостности. Трое все еще читали детям по старым учебникам, цитировали Эрвина Смита и позволяли усомниться в решениях Эрена Йегера. Ева стояла в первых рядах и не отводила взгляда. Была в ней почти детская надежда, что сейчас кто-то вмешается и перевернет игру. Но наивной она не была. Эти люди лишатся жизни за свою свободу думать иначе.       Мэр на казни скучал и блеснул лишь единожды, когда ленивым тоном помиловал одного из обвиняемых. Толпа одобрила за неимением обратного. Двое были застрелены на глазах у всех. Зуд в мыслях Евы засел прочно. Не просто личное желание спасти свою шкуру, а праведная потребность уничтожить таракана в лице мэра. И в самый нужный момент, будто из воздуха появился Ларс. С ним Ева не чувствовала себя одиночкой, их цели совпадали. Он не лез в душу, но его взгляд будто говорил: «Можешь вывалить мне все». Говорят, у барменов это врожденное. Возможность действовать с ним в связке казалась почти утопией и оттого особенно желанной.       Все эти думы сопровождали Еву, пока она сидела на манеже пустого циркового шатра. Вовсю шли подготовки нового представления, репетиции шли одна за другой. Но в жизни Евы вместо предвкушения застоялось лишь одиночество, дырявая память и беготня по кругу. Она обхватила руками колени и уткнулась носом. На несколько мгновений обрела целостность и ясность в голове. Но не успела расслабиться, как задребезжал комок изнутри, как у ребенка, неспособного справиться с тоннами тревоги. Не выдерживая сама себя, Ева лишь заломила пальцы и заходила кругами по арене.       Последние дни выжали ее до капли, а репетиции она использовала, чтобы побыть наедине с собой. Она пыталась в сотый раз расставить приоритеты: Ларс — возможный союзник, Патрик — мерзкий гнида. Но все это отходило на второй план, стоило вспомнить о Леви. Вот уж кто выводил ее из равновесия с хирургической точностью. Один его мах платком, и вены ее защекотала память. Материнское тепло, призрачное и до боли настоящее, как же ей захотелось о ней вспомнить. А еще захотелось, чтобы Леви исчез из жизни или сгнил за решеткой со своим непроходимым упрямством. Но он, как назло, материализовался в реальности.       Ева встрепенулась от звука чужих шагов, и превосходство ее треснуло, как декоративная шкатулка. Ей не привиделось. Леви вошел в шатер, и каждый шаг его втаптывал ее надежды в песок. Целый и невредимый, без новых ссадин и, вроде бы, в приемлемом расположении духа. Но в общем-то, по нему и не скажешь. Ева закусила губу. Она снова с ним просчиталась, слишком понадеялась на его ненависть к ней.       — Ну какое же все-таки дерьмо! — вырвалось у нее.       — Иначе и не скажешь о твоем присутствии в моей жизни.       Ева опустилась на бортик, почти что покорно, и пораженно уставилась ему в ноги. Внутренне приняла этот Аккермановский рок судьбы, что возвращался к ней снова и снова.       — Только вот так незадача, — Леви упер ногу в бортик у ее бедра. Голос его пахнул порохом. — Когда я вернулся из тюрьмы, то обнаружил, что из дома испарились пара подростков и их вещи.       — И как, есть догадки, детектив? — огрызнулась Ева, но уже ощутила, что, должно быть, сейчас огребет по всем фронтам.       — Есть, и только одна. Ты.       Он посмотрел сверху вниз, она задышала через раз. Леви действовал на нее отрезвляюще. Перед ним она осознавала… почти что вину за то, что действительно сотворила. И ощущение это липло к ней неприятно.       — Да, я приказала твоей мелюзге убраться из города, — Ева вскинула голову. — Сами виноваты, достали меня. Но не переживай, с их упорством, они вернуться, как только исполнят приказ.       — Удивительно, как много дерьма ты успеваешь натворить, пока просто ходишь по городу.       Ева прикусила язык. Леви был невыносим вблизи — в тоне, в этих тяжелых паузах. Он наваливался сухим ледяным сарказмом, и это злило ее пуще прежнего, как и немой вопрос, а что же, собственно, с ним делать дальше.       — Я не ожидала, что ты согласишься на условие…       — А ты не подумала, что я не захочу гнить в камере из-за твоих фантазий?       — То не была фантазия, — Ева вспыхнула. — Пока тебя не было, мэр начал наседать, задавать вопросы. Почему я здесь, откуда мы знакомы. Мне пришлось выкручиваться, лишь бы не разболтать правды. И Патрик зацепился за идею с шоу, сделал из нее сделку.       — А разве я не предупреждал тебя по поводу таких, как он?       — И что ты хочешь от меня услышать? — она закипела. — Что ты был прав?       Вопрос был риторическим, обоюдная ненависть в их общении уже стала привычкой. Они могли скандалить, выговаривать мерзости друг другу вслух или уничтожать в мыслях. Потом заживо похоронить взглядами и напоследок принять как факт, что никуда друг от друга не деться.       — Даже интересно, — Леви скептично оглядел арену. — Как ты будешь выкручиваться с нашим совместным выступлением, если твои приказы на меня не действуют?       — Вообще-то, — Ева приподняла подбородок, будто имела план, — всего лишь нужно, чтобы приказ совпал с твоей волей. Это разные вещи.       — Нет ничего, что бы я захотел делать в этом гребаном шатре. Тем более с тобой.       Его не интересовали ее оправдания. Он хотел сути, смысла, желательно здравого — всего того, чего она дать не могла. У нее же ноль идей, как выкручиваться: пустой цирк и белый лист. До шоу неделя. Теперь их выступление должно было родиться любой ценой, покуда мэр не вытрусил из них души. Логика схлопнулась.       Она мотнула головой до хруста в позвонках и снова посмотрела на Леви, но чуть глубже и, может, впервые внимательнее. Он был холоден, сдержан, как запертая дверь, за которой держали все настоящее. Она не знала до конца, зачем он здесь на самом деле, почему это так важно для него, но чувствовала: за фасадами раздражения клокотала цель. И, как ни крути, она была ее частью. Играть с Леви во врагов не получалось, слишком хорошо он видел людей, отрезал ложь. Возможно, стоило дать ему то, что он хочет или хотя бы часть. Может, в этом пазле найдется полезное и для нее. И вот Ева застыла в шаге к пониманию.       — Слушай, — произнесла она, наблюдая за его лицом. — Ты показал мне тот платок с инициалами. Где ты его нашел?       — В лаборатории, очевидно.       Он был чертовски зол на нее, вонзал свой взгляд, будто нож. Ева поднялась навстречу, будто лишь то и умела, что жить с острием под сердцем.                    — Я вспомнила, что этот платок принадлежал моей матери.       Ева шагнула туда, где могли рваться ее внутренние швы.       — Она тоже Аккерман?       — Не уверена, но, — Ева свела брови, — она жила в лаборатории не всегда. Единственная из всех рассказывала мне о жизни на поверхности. О том, что бывает по-настоящему: свобода, цветы, море.       Ева поднялась, пальцы вцепились в сетку украшений на шее, будто хотели распутать мысли. То, как мало она помнила о матери, вызывало бессилие. Но еще меньше она знала о самой себе и своих способностях.       — Но вот что важно. Я могла показывать маме свои воспоминания, впускать в свою голову, потому что доверяла ей полностью. Больше так не удавалось ни с кем.       — К чему ты клонишь?       Леви, кажется, едва заметно напрягся — тень движения в скулах, сдвинутая линия бровей. Он заранее готовился ко лжи, но выжидал, будто инстинкт подсказывал ее не прерывать.       — Я хочу попробовать впустить тебя в одно из своих воспоминаний. Памяти у меня нет, но быть может, ты сможешь увидеть больше, различишь лица, детали. Быть может поймешь…       …меня. Ей захотелось добавить, но язык не повернулся, и в общем-то наплевать. Да и не знала, зачем хочет, чтобы он понял. Давно уже не нуждалась ни в чьем понимании, как и приняла уродство собственной души. Она решилась на этот эксперимент, и он мог дорого ей обойтись. Она отдавала себе отчет, но все чаще копаться в одиночку в собственной голове становилось пыткой. Клубок из бессвязных воспоминаний и образов раскалывал ее на куски, а слепой страх перед внешним миром толкал искать опору. Даже если опорой на время станет этот хмурый хромой.       — И что же ты хочешь взамен?       Леви бы окончательно растерял инстинкты, если бы решил, что она предложила это из добрых побуждений.       — Взамен ты покажешь, что видел в лаборатории в тот день, когда нашел платок.       — С чего ты взяла, что у меня получится забраться в твою голову? Мы не доверяем друг другу и никогда не будем.       — Но мы почему-то… чувствуем друг друга, — Ева обхватила плечи. — Не знаю, почему. В тюрьме, когда тебя били, я чувствовала удары, будто те касались меня. И натяжение кандалов на запястьях. Ты ведь тоже чувствовал…       — Да, — Леви не стал отрицать. — Твои нервы, дрожь в пальцах. Чертовски странно.       В этой странности было что-то большее, чем совпадение. Они смотрели друг на друга, будто медленно разбирали мину, и ни один не знал, в какой момент рванет вновь. Леви не верил в спонтанные откровения и не верил в нее. Но в этой странной девчонке, дерганой и импульсивной, слишком много силы, которую она сама не понимала. Зато имела связку ключей к этому пониманию и крутила ею у него перед носом. Он не питал иллюзий: доверия между ними нет и не будет. Но если вспомнить, что на кону десятки пропавших без вести, лаборатория с трупом и отец с помешавшимся сыном, то Ева — живая улика. Ей надо дать поверить, что он заинтересован в сотрудничестве. А потом вернуть ее в Марлию и добраться до тех, кто дергает за веревки.       Ева тоже не сидела смирно в своей голове. Тонкая дрожь в животе ничто иное, как предвкушение. Она хотела вспомнить больше: мать, ту единственную, кто умел говорить с ней человеческим языком, понять, кто она сама, зачем ее растили. Леви стоило держать рядом, как врага еще ближе. Он прекрасно владел собой, и это было страшно привлекательно. И, если уж быть честной, в ней пульсировало кое-что еще. Жажда поиграть. Расшатать его броню, заставить сорваться в чистые эмоции хоть раз, хоть на секунду. Потому что только тогда можно узнать, что человек прячет внутри.       — Попробуем завтра, — обозначил Леви. — Йегеристам приказано сопровождать меня от дома до шатра каждый день. На репетицию, — слова прозвучали абсурдом. — До усрачки боятся, что обломится зрелище для мэра.       

***

      Он пришел на следующий день, как и обещал.       — И что нужно делать? — спросил без прелюдий.       Она облизнула губы в предвкушении, так и сидела на бортике манежа, будто не уходила вовсе.       — Садись напротив. Не кусаюсь.       Ладонью Ева хлопнула перед собой и перемахнула ногу. Юбка разошлась лепестками. Была вычурно разодета для психических экспериментов, но она и не умела иначе — все в ней было сценическим. Леви с сомнением уселся, сохранив при этом привычную дистанцию, ровно такую, чтобы среагировать первым. Она лишь языком прицокнула и ближе придвинула бедра.       — Слишком далеко для зрительного контакта.       Теперь их колени почти соприкасались. Он не отстранился, и это обоих устроило. Поначалу ничего. Просто уставились глаза в глаза. Пустота в серых и отблески ламп в голубых. Ветер свистел где-то в щелях шатра, а снаружи заржала лошадь.       Ее ресницы дрогнули, Леви растолковал это как сиюминутное сомнение. Он, напротив, замер и сосредоточил внимание. Сформировал четкое намерение почувствовать, увидеть ее и тонким скальпелем стал просачиваться в сознание. Контакт налаживался постепенно. Не вспышка, но погружение. Медленное, липкое. Как будто ступаешь в ледяное озеро по весне, сначала лодыжки, потом колени и грудь. И когда мир шатра стал расползаться по краям, Леви понял, что началось. Цвета поблекли, звуки пропали. Остались они вдвоем, а мир сузился до зрачков.       Сначала Ева пыталась его направить мягким мысленным жестом, провести к конкретной двери в своем сознании. Он почувствовал ее беззвучный зов: «сюда, идем сюда», но не последовал за ней. Во-первых, не доверял, а во-вторых, желал увидеть реальность, а не красивую ширму. Мир в ее голове казался лабиринтом, живым и зыбким. Он видел вспышки ее памяти, они дрожали и уходили в сторону, будто не хотели попасться на глаза. Леви чувствовал, что с каждым шагом рисковал увязнуть в ней, оставить нестираемый след, но все же упрямо пробивался вперед, ощупывая пространство ментальными пальцами. Он не понимал, как именно это работает, руководствовался первобытным инстинктом охотника — искал наиболее болезненную точку.       Ева почувствовала, что он идет слишком глубоко, спохватилась и попыталась разорвать контакт. Ее паника передалась ему, сердце забилось чаще, он потерял ориентир и ощутил, как сознание ускользает. В последний миг увидел тусклый всполох воспоминания, от которого тянуло холодом и страхом. Он интуитивно потянулся к нему руками. Сгустки образов завертелись, затягивая внутрь. Она умоляюще сжала его ладонь, в реальности или ментально, он больше не понимал. Зрительный контакт стал якорем, и Леви потерял чувство реальности.       Свет мертвенно-бледный ударил в лицо, прожигая веки. Леви попытался вдохнуть, но с ужасом осознал, что грудная клетка ему не принадлежит. Тело не его. Оно худое, стянутое ремнями к кушетке по рукам и ногам, женское. В белой комнате воняло медикаментами и отчаянием, воздух как в закрытом ящике. Сбоку прозвучал мужской голос, спокойный до омерзения.       — Ты все еще думаешь, что это плохо? Что командовать означает отнимать чью-то волю? Но воля — миф. У большинства людей ее никогда не было, только рефлексы. Едят, когда голодно, плачут из обиды, живут с кем-то по привычке. Давай лучше попробуем еще раз. Просто прикажи, пусть он сделает шаг.       Леви почувствовал, как у Евы сжались внутренности. Как если бы тело заранее знало, что будет дальше. Это было тошнотворное отвращение к себе, к голосу, к самой ситуации. Как будто этот эксперимент не первый. И даже не десятый. «Сделай шаг», — мысль пришла механически, и в ту же секунду раздался шаг за спиной, маленький и покорный, похожий на детский. Обернуться не получалось. Человек рядом выдохнул:       — Видишь, как просто. Ты дирижер, задающий правила другим, только и всего. А теперь пусть мальчишка поднимет руку.       Ева подумала, и рука поднялась. Леви не приказывал сам, но знал: импульс исходил из головы, как ток. Как крюк, зацепивший другую душу.       — А теперь… — голос замедлился, — попроси его не дышать.       Тело Евы замерло. Леви почувствовал, как ее руки, сведенные ремнями, дернулись, пытаясь освободиться. Тщетно. Сердце забилось как у пойманной птицы.       — Я не буду, — от долгого молчания голос Евы ссохся. — Не сделаю этого.       — Почему? Боишься? Или тебе жалко его? — человек тенью замер над головой. Силуэт размытый, а лицо стертое, как у призрака. — Это всего лишь опыты, иначе ты не узнаешь предела своих возможностей. Если не прикажешь ты, я сам лишу его дыхания. Своими руками.              «Не дыши».       Не приказ — проклятие. Оно сорвалось само из темного уголка ее души, которая хотела исчезнуть. Это был больше, чем ужас. Через несколько секунд раздался хрип, еле слышный, протяжный, как будто душили щенка. Прямо за спиной, очень близко, и это действовало на психику разрушающей волной. У Евы забились ноги, пальцы пытались разорвать пустоту, конечности впитывали бессилие на кожаных ремнях.       У Леви свело живот. Весь ужас происходил в теле, что не его, но он горел в этой агонии вместе с ней. «Дыши. Дыши. Дыши». Мальчик вдохнул так громко, что тут же закашлялся, давясь кислородом.       — Молодец, Ева, — мужчина впервые назвал ее по имени, пальцами ласково откинул прядь со щеки. — Но ты все еще сдерживаешься, контролируешь жертву. Разве я давал тебе команду позволить ему вновь задышать? Отпусти предрассудки. Прикажи ему поцарапать себя до крови.       Тишина. Леви чувствует, как их связь трещит по швам. Как мрак выходит наружу. Как если бы кто-то выкрутил позвоночник изнутри, Ева дергается, и он вместе с ней. Треск ногтей по собственной плоти, горечь рваного дыхания. И крик нечеловеческий, раскалывающий пространство. УБИРАЙСЯ!       — УБИРАЙСЯ, ТВОЮ МАТЬ! ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ! ИЗ МОЕГО МИРА! ВОН! ВОН!       Мир развалился на куски. Цирковой шатер вернулся резко, будто Леви выбросили на поверхность. Он согнулся и уперся руками в бортик. Ему казалось, рвота вот-вот подступит, но не желудок выворачивало, сознание. Воздух ощущался чужим, цирковой шатер мертвым. Свет слишком ярким. Все было искаженным, а Леви не до конца ощущал себя собой.       А Ева…       Ева отпрянула, как человек, у которого выдрали ребра и показали толпе. Глаза угли, догоравшие на дне костра. Леви видел, как ее трясет, как коленки едва заметно дергаются.       — Ты… — она попыталась напасть, но голос сел.       — Я не хотел… — начал Леви и тут же сжал челюсть. Лгать не имело смысла, он хотел и выбрал это. Сам вошел туда, где предполагал найти нечто отвратительное.       — Ты не хотел?! — голос Евы надорвался с хрипотцой. — Ты просто вломился! Без согласия, без подготовки и сразу в такое воспоминание! — она закашлялась. — Ты хоть понимаешь, что могло быть? Это не просто сон или картинка, это могло навредить нам обоим. Сломать! И ты… — она выдохлась, обвинительно ткнув ему пальцем в грудь. — Ты просто взял и полез туда, как будто это платяной шкаф.       Ее гнев был оправдан. Внутри Леви что-то рвалось, как старое одеяло: в одну сторону привычка не испытывать сочувствия к тем, кто опасен, в другую — горечь, слипшаяся с пониманием. Он прошел по ее телу, как чужой, и увидел то, что иначе бы не узнал никогда. Ее сопротивление не было слабостью. Она была человеком, запертым в собственной клетке, рядом с которой стоял кто-то еще, но в тени.              — Кто это был? — спросил Леви. — Кто ставил эксперимент?       Ее взгляд медленно, очень медленно поднялся к нему. Исподлобья, изнутри. Смотрела и тяжело дышала, будто знала — скрывать перед ним бесполезно.       — Не помню.       — Хорошо. Кто был за спиной, когда ты приказывала?       — Мой брат, — никакой драмы в ее голосе не прозвучало. Приговор давно был выгравирован в сердце.       После этого откровения любые слова казались кощунством. Она приказывала родному брату причинить себе вред. Как удар в солнечное сплетение, в голове Леви возникла лишь одна мысль: чудовище. И Ева прочитала это. Это считалось по взгляду, в доле секунды, когда зрачок его сместился в сторону, в скованном вдохе. В Еве было слишком много чувствительности к чужому отвращению, как у человека, что всю жизнь прожил в роли того, от кого шарахаются. Заученный до скрипа сценарий: кто-то смотрел на нее, узнавал ближе и отворачивался.       Ее подбородок дрогнул, когда Леви поднялся и неспешно побрел на выход. В теле осели обрывки боли, прожитые в ее шкуре. Если бы он остался, то либо вырвал наружу собственную душу, чтобы перестать ее чувствовать, либо… протянул руку. А ни к тому, ни другому он не был готов. У самого выхода он обернулся, словно что-то царапнуло изнутри. Она выглядела так, будто он ее предал. Он считывал это на подкорке, но не имел права жалеть. Только не ее и не после того, что увидел.       Его предательский уход заставил ее броню восстановиться мгновенно. Ева двинулась за ним на воздух, не сводя прожигающего взгляда с выбритого затылка. Поверить не могла, что он оставил все как есть и теперь удалялся под конвоем йегеристов, пока она рассекала его спину невидимыми розгами, представляя воочию под рубашкой кровавые рубцы. Она возжелала добраться до него точно так же, как и он, залезть в самую глубину и расковырять до мяса. Его выходка не пройдет бесследно. Она дождется их выступления и сделает все, чтобы пируэт их ненависти стал самым зрелищным номером в истории Шиганшины.       Рядом затопталась акробатка, следующая в очереди на репетицию в шатре. Это была девчонка, маленькая и звонкая, с блестящими рукавами и вечным румянцем на лице. Не поняла, глупышка, что вошла в эпицентр бури, и защебетала под ухом:       — Слушай, Евочка, я тут думаю, как эффектнее выстроить следующее выступление? У меня будут горящие булавы в каждой руке, но как выйти с ними из-за кулисы. Может, у тебя будут идеи?              Ева дернула головой в сторону помехи, с трудом отлепляясь от спины Леви и своих планов. Глаза темнее тучи полыхнули недобрым.       — Хочешь выйти эффектно, выйди в окно, — рявкнула она и побрела прочь.

***

      Марлия грелась на солнце, как старый кот, лениво шурша листьями, растягивая тени на выцветших вывесках. Зима только-только перетекла в весну, но здесь было вечное лето. Улица Развилок привычно пахла аптекой, овощами и книгами.       — У Луи целая комната с библиотекой, — Алиса жестикулировала так активно, что блики солнца танцевали в ее волосах. — Не просто полки с пыльными книжками, а настоящее сокровище! Там даже кожаные тома с золотистым тиснением есть, не представляю, где он их откопал. И знаешь, — она наклонилась к Райнеру, понизив голос, — я иногда оставляю в них свои заметки. Карандашом, конечно же. Подчеркиваю строчки, спорю с авторами на полях… Если хочешь, покажу. Там один роман про человека, который притворялся мертвым, чтобы спастись от любви — тебе точно понравится.       Райнер скосил взгляд, пряча улыбку. Он шел в пол оборота, как будто все в нем разворачивалось к ней: слух, тело, даже мысли. Их общение стало для него почти что потребностью, и он восполнялся.       — Притворялся мертвым? Чтобы спастись?       — Ну да! — Алиса вскинула голову. — Все думали, что он погиб, а он тайком читал письма от возлюбленной и ел абрикосы на крыше. Ему казалось, что если он ей ответит, все испортится.       — И он просто скрывался?       — Нет, он умер по-настоящему, — Алиса пожала плечами. — Но это было красиво.       Они шли, и казалось, что в мире нет тайн, страха, улиц, на которых кто-то пропадает. Только этот диалог, в котором она строчка, он пробел. Или наоборот.       — Знаешь, — продолжала Алиса, — ты мог бы оставлять комментарии к моим комментариям. Тогда бы мы разговаривали через книги.       — Боюсь, мои комментарии будут не такими изящными, как твои, — пробормотал Райнер, давя слишком широкую улыбку.       — Тогда я тебя научу! — решительно заявила Алиса. — Будем обсуждать каждую книгу, Луи даже не узнает, что мы устроили переписку.       Райнер рассмеялся уже громче и на мгновение ему показалось, что ничего плохого не может произойти в мире, где есть такая девушка, как Алиса. Он даже не сразу осознал, как их пальцы невольно коснулись друг друга, и от этого ямочки на ее щеках зацвели вместе с улыбкой.       — Что ж, придется довериться тебе, — ответил он.       Алиса заговорщически подмигнула и перепрыгнула через трещину на мостовой. Райнер невольно замедлился, заглядевшись, как взлетает край ее юбки, как тонко мелькают лодыжки в свете городского солнца. Ему показалось, что время споткнулось вместе с ним, застыло, позволяя рассмотреть каждый изгиб ее движений. Алиса обернулась, и глаза ее засияли чистым, неподдельным восторгом, словно в новом открытом ею мире было место только для него. Сердце Райнера мягко завибрировало. Город плавно растворялся вокруг, пока они парили высоко над землей. Райнер кашлянул и нагнал ее, чтобы предложить выпить кофе.              Но мгновение спустя глухой удар рассек этот день. Словно сброшенный с небес камень, вниз сорвалось маленькое тело. Женский крик из квартиры сверху разорвал улицу на куски.       — Райнер! — Алиса вскрикнула. Реальность за секунду растоптала грезы.       Райнер успел лишь на миг подумать, чтобы закрыть ее собой, но уже кинулся к лежащему на мостовой ребенку. Женщина не переставала истошно кричать. Райнер присел на колени, догадываясь чудовищно, кого сейчас увидит, и перевернул тело. День, что был таким живым, каплями крови осел на его ладонях. Алиса выглянула из-за спины и замерла. Все, что она говорила за последние полчаса, стало пылью.       Этим теплым марлийским днем сын продавца овощей Марк выбросился из окна.