12. Одна женщина, семь бед

      Улица сжалась в пятно: кровь Марка на мостовой и толпа, похожая на стаю ворон. От трагедии этого дня Райнера разрывало, как от брошенной в замес гранаты. Весь вид его говорил о контроле над ситуацией, но даже свое дергающееся веко он едва контролировал.       Из окна больницы спектакль просматривался особенно ясно. Но никому, разумеется, до этого не было дела.       — Ева убила его, — Тони констатировал факт. — Убила за тысячи миль. Никогда не видела, но вычеркнула мальчишку из жизни.       Янош рядом пошевелиться не смел, как и оторвать глаз от происходящего за окном. Ему слышался собственный голос год назад, когда он держал в руках шприц, приговаривая: «не больнее комариного укуса». А дальше инъекция в вену, и вот итог сегодня — Марк мертв. Первый ребенок, кто выдержал сыворотку. Первый, кого связали с Евой. Первый, кто не умер и не сошел с ума сразу. Лекарства, что Алиса носила его семье, лишь сдерживали связь, прятали мальчишку за тонкой занавеской. Янош не сомневался, нечто глубоко эмоциональное заставило Еву сорваться в бездумный приказ и вышвырнуть Марка из окна.       — Ты сделал все, что мог, — Тони похлопал Яноша по плечу, потушив чувство вины. — И дал Марку больше, чем дала бы жизнь. Ты подарил ему место в истории. Разве это не лучше, чем забытое существование?       Тони наслаждался, не скрываясь. Он говорил, как гурман, смакующий вино: тона крови, нотки страха, правильная выдержка толпы. Янош чувствовал, как эти слова прорастают в нем, оставляя привкус, и ненавидел себя за это. Ненавидел, что ему это тоже было… красиво. Красиво, как женщина в толпе прижимала к груди платок не в жесте скорби, а с искривленной благодарностью: «хорошо, что не мой». Красиво, как лицо Райнера трескалось не от тяжести мертвого ребенка на руках, а от дикого желания закрыть Алисе глаза. Красиво, как Алиса в ответ прижималась не из страха, а в попытке сблизиться. Эта минута сводила их быстрее, чем недели разговоров.       — Все новое требует жертв, — продолжал Тони, считывая доподлинно, что происходило у Яноша внутри. — Мы долго учились на ошибках и после Марка окончательно усовершенствовали формулу. Сыворотка больше не лишает рассудка, и человек остается практически собой.       Янош знал этих «практически». Одна часть — те, кого Альянс считает пропавшими без вести. На деле, их просто спрятали под землю в новую лабораторию, где дни расписаны, как по линейке: подъем, измерения, дозы, сон. Люди становились частью подопытной массы, теряли прошлое и почти не рвались обратно. Здесь за ними наблюдали, проверяли сны, настроение, всплески эмоций. По ним можно было угадывать, как меняется сама Ева где-то там, далеко. Кто-то держал связь глубже, кто-то едва заметно, но каждый становился зеркалом ее состояния.       Другая часть — это люди городские. Они по-прежнему жили привычной жизнью: приходили в больницы, лечили болячки, делали прививки. Никто не догадывался, что вместе с обезболивающим или уколом в кровь входила микроскопическая примесь. Она не ломала их, не сводила с ума, она ждала. Ждала момента, чтобы однажды прозвучать в их головах лаконичным «встань» или «замолчи». Никакого ужаса — только улыбка медсестры, печать регистратуры и человек, уходящий домой «практически собой».       Янош видел обе группы: под землей и в больничных палатах. Он сам говорил людям: «не больнее комариного укуса». Так говорил Марку. Так говорил многим другим и каждый раз чувствовал, что его руки и глаза — это руки и глаза Тони. Только если для Тони это было чистое ремесло, то Яноша до сих пор рвало от мысли, что все это красиво и жутко отвратительно.       Был среди пациентов Яноша и тот, что отличался от остальных. Слишком важный, чтобы отдать его на поток. И даже сам Тони считал, что именно эта фигура на шахматной доске станет решающей. Этого пациента привезли через неделю после того, как мир затих от рева титанов. Человеком он был из тех, чей взгляд много лет заменял солдатам приказ. Слишком легкий для своих шрамов, слишком прямой в спине для того, кого крючило от боли.       — Обезболивающее, — сухо предупредил тогда Янош, готовя шприц. — Впереди длинная ночь операции.       Пациент отреагировал сухо.       — Обойдусь.       Голос как царапина по стеклу. Пациент попытался приподняться, но пальцы с меловой сухостью вцепились в ручки инвалидного кресла от едва сдерживаемой боли. Янош знал, как с такими себя вести: не спорить, не переубеждать, предлагать не милость, а инструмент.       — Не геройствуйте, — вступилась медсестра, — Это поможет хирургам делать свою работу.       Пациент упрямо отвернул лицо, будто ее не существовало. Но когда хирург наклонился и двумя пальцами проверил движение коленной чашечки, серые глаза потемнели, в них промелькнул не страх, но расчет, что без дозы не выдержит.       — Пол дозы, — зло бросил он, будто делал им великое одолжение.       — Пол дозы, — согласился Янош.       Он наполнил шприц прозрачной тишиной. Внутри та самая микро капля с частицей человека, что мог повелевать другими.       — Колю, — предупредил Янош.       Пациент не моргнул, презрение к боли в этом человеке было старее шрамов. Он не любил чужих рук, не любил, когда ему помогали. Потом следовала длинная ночь резаного света. Руки хирурга, запах спирта, скобки, лязг инструментов. А дальше дни, где сменялись бинты, где пациент упорно, как осажденный, учился существовать с посторонней помощью. Врачи убеждали: «Снотворное на ночь, иначе не восстановитесь». Он страдал бессонницей, но отвечал взглядом, от которого стекало молоко в стакане. Иногда бросал короткое «нет».       Лишь дети к нему приходили шумно. Девчонка с глазами-пулями начинала говорить, как только переступала порог, торопилась жить и заполняла его тишину собой. Мальчишка с теплыми ладонями извинялся полушепотом за них обоих, приносил сложенные вчетверо письма и яблоки. Пациент закрывал глаза, когда девочка смеялась слишком громко, но не выгонял их. И когда они уходили, лишь уныло отворачивался лицом к стене в ожидании ночи.       В одну из таких ночей, обходя коридор, Янош задержался у двери пациента. Проходить мимо было привычкой, но на этот раз все казалось иначе. В тишине раздавался приглушенный звук, будто выдох сквозь сжатые зубы, сквозь сон.       — …Ева.       Янош застыл, и сердце ухнуло вниз. Этот пациент держался за свои шрамы, как за броню, с презрением встречал каждую иглу и слова врачей. Он был из тех, кого ничто не сгибает. И вот ее имя, проросшее в нем, как проклятие. Янош понял необратимо, даже если в этом пациенте зазвенел ее голос, значит, ни один человек в этом мире не может быть по-настоящему свободен.

***

      Леви по жизни не спалось. Бессонница стала ему подругой еще со времен службы, а ночи единственным временем, чтобы разгребать собственное дерьмо. Сегодня он опять торчал напротив кабака, где гул и визг сливались в одно мерзкое блеяние. Но Ева, конечно же, уже была там, на своем пьедестале у стойки, будто королева балагана. Он по привычке сверлил ей взглядом лопатки и был уверен, что она это чувствует. Ведь с того дня, как он провалился в ее воспоминания, это перестало быть просто игрой.       Ощущения стали слишком телесными. Каждый рваный ее вдох отзывался в его груди, каждая подавленная эмоция давила, будто собственная. Она проводила языком по иссохшим губам — он ощущал трещину на своих. Немыслимо. Стерлись границы, и кусок чужого человека пророс в нем самом. Грязно, неправильно, противно до тошноты. Леви ненавидел это так же, как ненавидел ее. Ее напускную дерзость, вранье, способность превращать все в хаос. Но хуже всего было то, что вместе с ненавистью шло другое: он чувствовал слишком близко, ее, как женщину, как такую же выжженную пустотой одиночку, как он сам. И именно это било по нервам.              Он ломал голову, откуда взялась эта сцепка? Чувство росло по нарастающей с момента их первой встречи: проявилось в тюремной камере, обострилось после путешествия в ее голову. Но если быть с собой по-настоящему честным, оно возникло еще до знакомства с ней.       Зик. Тот самый день в повозке, когда звероподобный, едва живой, хрипел ему: «Ты обязан спасти ее». Тогда Леви впервые стало дурно от упоминания ее имени. Виски закололо, пространство пошло багровой волной, будто Зик вломился в его разум. Мог ли Йегер проворачивать с людьми те же трюки с приказами, что и Ева? Но нет. Сколько Леви его знал, повелевать он мог лишь титанами.       Второй раз, когда он ощутил Еву собственной шкурой, случился в больнице. Три месяца он провел там в полусне: укол за уколом, обезболивающие, вязкая тьма. Все время он словно зависал в той грани, где реальность балансирует между явью и сном. Именно тогда он впервые услышал голос внутри себя. Не зов, скорее пульс в висках, мерный и назойливый: «Вспомни. Вспомни. Вспомни». Сначала решил — бред, его просто слишком много пичкают лекарствами, настолько, что порой казалось в полудреме, что из-за углов больничных коридоров выглядывают морды своих, чужих, мертвых. Он переставал разбирать. А дыхание женское со временем проросло и затмило собой все. «Ева», — однажды он проснулся с ее именем на губах. Тут же захотелось сплюнуть и забыть, как всегда забывал ненужное. Но даже после выписки чуда не случилось. Он не забыл. Так и по сей день.       Он не хотел признавать, что связь с Евой была глубже случайности. Будто чья-то грязная рука переплела их судьбы в единый жгут. Леви втянул холодный ночной воздух. Кабак напротив был все тем же клоповником для тех, кому не посчастливилось со сном. И если раньше в его дистанции была хоть какая-то логика, то теперь… Полный фарс.       Свет и оголтелые голоса заглушили стук входной двери. Леви опустился за барную стойку одновременно с пустым стаканом. Бармены здесь находчивые. Он приметил, как Ева заерзала рядом и передернула плечами. Улыбка смазалась по ее лицу вместе с красной помадой, глаза блеснули хмельной радостью, которой от их встречи не веяло. Упаси любого также плохо владеть своим лицом.       — Я уж думала, так и будешь вечно стоять в подворотне как маньяк.       — Жажду выпить без твоего трепа.       — Не стоит желать невозможного, — она ухмыльнулась и подхватила бутылку виски. — Мужчинам обычно выпить не предлагаю, но тебе, Аккерман, сделаю исключение. Ты оценишь.       Она плеснула свой хваленый виски в его стакан, не дожидаясь согласия. И все это до боли стало походить на попойку двух закадычных друзей. Разве что друзья не глядят так, будто метят ножами в сердце.       — Подлей и мне тоже, — она выдвинула свой стакан. — Вроде как, самой себе наливать плохой тон.       — Только наливать? А бухать в одно рыло — это изыск?       — Ну разумеется.       Разумеется. Она засмеялась и, вытянув шею, оттянула пальцами ткань черной бархотки. Леви слишком явственно ощутил, как ткань впивается в ее кожу. Его рука с бутылкой замедлилась, затопив стакан на четверть, и полностью остановилась, когда в глаза бросился след ее помады под пальцами.       — Ну чего же так долго?       Ева почти вырвала стакан из рук, теряя всяческое терпение. Их пальцы столкнулись в ежесекундной схватке. Ей хватило, чтобы трепыхнуться на стуле, ему, чтобы сузить глаза. Она спешно влила в себя алкоголь, оставляя новый след поверх старого. Красное на красном. Он смотрел, как по горлу ее проходит глоток, жадный, будто она пила его кровь, а не виски.       И как с этой чертовщиной справляться? Вместо здравого смысла, он разглядывал дурацкие следы ее губ. Думал о шее, которую с удовольствием бы придушил этой самой бархоткой. Такие, как она любят провоцировать, чтобы их ломали. Он видел ее суть слишком явственно, и дело не в красной отметине на стекле. А в том, что сидеть с ней рядом было как держать гранату без чеки: любая мелочь — и разнесет к чертовой матери. А Ева считывала его замешательство как никто другой, распознавала каждый темный полутон в его взгляде. И радовалась, сука, радовалась.       — Смотришь так, будто решаешь, что со мной делать, — Ева облизнула губу и провела пальцем по краю стакана.       — Прямо сейчас пытаюсь решить одну задачу со звездочкой, — смена темы сейчас казалась ему единственным спасением.       — О, в головоломках я невероятно хороша, знаешь? — она наклонилась ближе, ожидая, что он заговорит о своем помутнении.       — Тогда напрягись и послушай.       Леви опрокинул в себя виски, и он полоснул по горлу, притупляя его обостренное чутье в ее сторону. Он мог бы признать, что в висках гудит ее дыхание, и каждая эмоция гонит кровь по венам, но не хватало еще провалиться глубже. Именно поэтому он выпрямился, будто хватал себя за шиворот, собранно вынул из пиджака бумаги, что всегда таскал с собой, и разложил между ними как щит.       — Задача такова. Из лаборатории сбежало трое: ты, Хоакин и Ной Аккерманы, — начал он сухо. — Хоакина вернули обратно в лабораторию, и он сдох в колбе, наполненной какой-то жижей. Ты добралась до Парадиза целая, но с отшибленными воспоминаниями. И был еще один среди беглецов. Ребенок. Ной Аккерман.       Ева закатила глаза, разговор о расследовании в кабаке был верхом идиотизма. С насмешливой досадой она потянулась за сигаретой, и пространство между ними заволокло дымом.       — Двоих беглецов я видел. Тебя и сдохшего Хоакина. Третьего…       — Скучная арифметика, — перебила Ева. — Третий, видимо, застрял между раем и адом, — она ткнула ногтем в анамнез Ноя. — Тут черным по белому сказано — мертв. Или ты собрался охотиться на привидение?       — Так значит ты считаешь, что Ной мертв?       Он не сводил с нее глаз.       — Без понятия. Может, он умер в пути, а может его догнали преследователи, — отозвалась Ева равнодушно. — Но если тебе интересно, мне жаль мальчишку, но ничего не могу с этим поделать. Я даже в себе не уверена, доживу ли до утра? Посмотрим.       Просто, как дважды два.       — А теперь, разреши откланяться, у меня по графику пляски до упаду.       Она соскользнула со стула, чтобы затеряться под тягучую гармонь. Сапоги на каблуке сбросила прямо у стойки. Леви опустил взгляд, и его передернуло. Ненормальная. Сколько чужих плевков и разлитого пойла впитал здешний пол? Но Ева вышагивала, как по мрамору, собирая на колготки пыль, и каждое движение ее рук и бедер выдавало чистое наслаждение. Словно музыка действительно стирала все, оставляя ей свободу — до завтрашнего утра, а дальше посмотрим.       Леви влил в себя третий, четвертый стакан. Сидел камнем, но внутри держал ту самую гранату без чеки. Да какая свобода? Бархотка на ее шее — вылитый ошейник. Ева сама себе не принадлежала, и сколько бы ни вилась среди всего этого сранья, тот, кто ее искал, дышал в затылок тяжелее, чем ей хотелось бы.       Леви осушил пятый. Горечь душила за горло. Задачка со звездочкой. Она понятия не имела, что случилось с Ноем. Брехушка. Тяжелый случай. Леви видел ее породу насквозь, но ловил себя на мысли, что его интригует. В груди разрасталась мерзкая жадность: досмотреть, как она крутится босая посреди грязи, дослушать, как раскатывается в гомоне ее смех. Она играла и делала это до конца. Превращала позорный зал в храм, кабацкий угар в свободу, свое беспамятство в истину. Леви знал цену свободы, сам выгрызал ее кровью и вот смотрел, как Ева, вся в ошейниках и чужих мотивах, ухитряется изображать, будто весь мир у ее ног.       Музыка захлебнулась последним аккордом, когда за окном уже серело, а в воздухе осел перегар. Виски Леви прикончил практически в одиночку, Ева лишь изредка появлялась и требовала плеснуть в стакан. Но сейчас она вернулась громко, едва не пролетев мимо стула и, хохоча, ухватилась за край стойки.       — Пора домой, Аккерман, — разразилась она, крича громче от гула в ушах. — Ларс сегодня на выходном. Так что будь джентельменом, проводи даму до фургона.       — Джентльмен из меня, как из тебя монашка…       Он поднялся нетвердо, но с неутолимым желанием покинуть забегаловку. Этот виски схватил даже его, но Еву перед ним шатало так, что у самого двоилось в глазах. Она вцепилась в табурет с отчаянием утопающего и растерянно заозиралась в поисках своей обуви.       — Черт с тобой, — Леви поморщился. — Ты пьянь, каких поискать. Но если вдруг решишь блевануть посреди дороги, сброшу в ближайшей подворотне.              Еву устроило. Даже слишком. Она кивнула и наклонилась в попытках втиснуться в свой сапог. Феерически жалкое зрелище. Одной рукой цеплялась за стойку, другой придерживала юбку. В очередной потуге она едва не потерпела крушение, но вовремя воткнулась пятками в пол.       — Да чтоб тебя, — зашипела Ева, привалившись к стойке.       — Беспомощное ты существо, — Леви присел на корточки и грубо сбросил ее руки.       Брезгливость подступила к горлу сразу. Он прекрасно понимал, что трогает щиколотку, которая вобрала в себя тонну кабацкого дерьма. Нога, тонкая в шелке колготок, от неожиданности дернулась в руках.       — Не шевелись, — прошипел он. — И так противно.       Она сглотнула, и, впервые за вечер, рот ее не знал, что сказать. Леви, ругаясь вполголоса, натянул первый сапог грубо, практически срывая замок. Со вторым пошло еще хуже: стрелка на ее колготке, ползущая вверх по бедру, уперлась прямо в глаза. Чертова стрелка будто жила своей жизнью, тянула под юбку и вообще… Проще было вырвать себе второй глаз.       — Вот и все, — Леви стиснул зубы и поднялся. — Обута, как кобыла на ярмарке.       — А знаешь что… — Ева скрестила ноги и улыбнулась в упор. — Ты не так уж и плох в джентльменстве.       — Заткнись, пока я не передумал тебя провожать.       — Ты уже держал меня за ногу, Аккерман. Поздно спасать свою честь.       — Честь у меня хотя бы есть, у тебя же дырявая, как колготки.       Ева приподняла ногу, демонстративно сгибая в колене, и провела пальцем по той самой стрелке. Глаза ее дерзко блеснули:       — Что, задумался над грешком, пока меня обувал?       Леви медленно наклонился к ней, угрожающе оперся ладонями о ее стул.       — Если бы я задумался... ты бы сейчас валялась подо мной. И уверяю, шутить бы не смогла.       На мгновение ей показалось, что она ослышалась. Хмельное воображение живо представило им озвученное, и по телу пробежал разряд. Ева втянула губу, оставляя на ней след зубов. Достаточно еще хоть слова, одного неверного движения — и все рванет к чертовой матери. Весь вечер она желала вытащить наружу то, что видела в его взгляде, и теперь едва дышала, оглушенная ответом на свою провокацию. Она поняла отчетливо, их будущий цирковой номер должен держаться не на приказах, а на этой эмоции. На звере, которого Леви тщательно прятал, и на ее умении вытащить его на свет.       Путь до цирка занял больше времени, чем требовалось. Улицы Шиганшины разродились грязью с приходом весны, и Леви то и дело придерживал Еву на расстоянии вытянутой руки, чтобы она не утонула в луже. И если свежий воздух хоть как-то отрезвил его, ее язык, напротив, развязался безбожно, и остановить это он был не в силах:       — Через три дня… три дня, и весь этот чертов Парадиз будет жрать нас глазами. Представляешь? Ты в главных ролях вместе со мной. Я ломала голову, убивалась, чтобы придумать наш номер. Но сегодня… — она пошатнулась, — сегодня, когда ты держал меня за ногу…       Леви поморщился, но Ева не дала вставить слово.       — Вот тогда меня осенило. Понял? Я придумала! Гениальный наш номер! Мэр обоссы… ну ты понял! А нам даже репетировать не придется, все само встанет на места.       — Если твой гениальный номер выставить из меня послушную собачонку, сам сверну тебе шею прямо на арене.       — Брюзга, — она ткнула ему пальцем в плечо, едва не промахнувшись. — Ты думаешь, я так примитивна? Я прирожденный игрок!       Она подняла руки, будто дирижировала воздухом, и в глазах ее полыхала та самая больная искорка, которая однажды завела Леви в тюрьму, вытащила оттуда, отправила Габи и Фалько восвояси, а теперь подвела к этому нелепому представлению. Леви глухо хмыкнул. Йегеристы все равно приволокут его в шатер, хочет он того или нет. А хуже всего, что он действительно не знал, что именно она вытворит, но уже изучил ее больше, чем она его. И сейчас момент, который он хотел предугадать, не касался их будущего представления.       — Лучше вернемся к моей задаче со звездочкой, — начал он, стараясь не спугнуть ее разговорчивость. — Ты ответила, что Ной мертв. Ты знаешь это наверняка или не помнишь?       — Снова здорово, — Ева вспыхнула и затянулась воздухом, будто сигаретой. — Я уже разложила все по полкам! Умер он или не умер, откуда мне знать?       — В воспоминании, которое ты мне открыла, — Леви не дал ей уйти в сторону, — ты приказывала собственному брату. И ты не забыла об этом.       — И по твоей логике значит, что он бежал вместе со мной?       — Именно.       Ева остановилась как вкопанная, шатер замаячил в нескольких метрах. Тень легла на их лица, и в этой точке ее вдруг протрезвило важностью этого разговора. Глаза округлились от понимания.       — Ты был в моем фургоне множество раз, Леви. Вытаскивал меня из постели в одной сорочке, обивал пороги, рыскал по углам. Думаешь, если бы я действительно притащила с собой брата, вы бы ни разу не столкнулись?       Она резко сбросила его руку с предплечья, словно эта хватка обжигала. Выдернула и тут же пошатнулась, рассекая руками воздух.       — На сегодня хватит твоих гнилых задачек. Дальше дойду сама. Не хочу, чтобы меня видели рядом с тобой. Слухи пойдут, и без того дерьма хватает.              Она, не дожидаясь, зашагала к территории цирка с тем самым наглым видом, что делал ее неуязвимой. Ноги подводили как и любого пьяницу, то и дело она оступалась и виляла по сторонам. Каждый третий шаг заставлял оборачиваться через плечо, каждый взгляд как проверка, идет ли он следом. Леви не наступал. Но дрожь в груди от этого не стихала и становилась страшнее. Она знала: ее брат спит в фургоне. Она знала, что Леви слишком умен и упрям. И именно сейчас, на этой скользкой дороге, она поняла, как близко он подобрался к ее тайне.       Леви остался на месте. Губы тронула усталая ухмылка — вечно она все усложняла.       — Смотри под ноги, дура.       Как только он пропал из виду, Ева сорвалась на нетвердый бег. Сердце зашлось в паническом страхе. Облегчение наступило, как только она привалилась к дверному косяку своего фургона. Пальцы задрожали, когда потянулась к замку. Ключ зазвенел о дерево, не попадая в скважину, и наконец с жалобным дребезгом вся связка рухнула под ступеньку.       — Сучья дрянь, — выругалась Ева. — Меньше надо было пить.       Так она говорила себе каждый раз, но каждый раз именно алкоголь ее и спасал. Но сейчас казалось точно, подвел. Мир пошел волнами. Коктейль из адреналина, страха и алкоголя качнул стены шатра, смазал ночной фонарь желтыми кругами. Сердце бухало так громко, что казалось, было слышно во всем квартале.       — Не хватало еще тут откинуться…       Она с беспомощностью слепого опустилась на землю на четвереньки и принялась бередить руками по сырой земле. Хотелось стонать от собственной несостоятельности. Руки ее почти нащупали холод железки, но чужая ладонь выхватила связку прямо у нее из-под носа. Дребезг ключей в его пальцах прозвучал, как приговор. Ева подняла голову. Во взгляде Леви пропало насмешливое любопытство кабака, осталась лишь расчетливость. Он не улыбнулся, не сказал «я хотел по-хорошему». Ее горло сжалось, но не выдавило ни слова.       — Еще одна задача со звездочкой, — его голос был спокойным и страшным одновременно. — Что я увижу, если открою дверь?       Это не было вопросом. Это был выбор, который он уже сделал. В ответ раздался ее режущий, как стекло, смех:       — А ты что-то там не видел? — изумилась она и ударила по двери дважды, будто предупреждая. — Может хватит вести себя как маньяк?       Она дернулась за ключами, но Леви не отдал. Его хватка была спокойной и уверенной.       — Тогда чего ты так нервничаешь?       Еще час назад, в кабаке, между ними трещала электрическая нешуточная искра. Но сейчас она готова была перегрызть ему глотку, лишь бы не пустить внутрь. А Леви нутром чувствовал, она сражалась не за личные границы, а за того, кто там.       — Ты переходишь все границы, Аккерман. — напала Ева. — Залез в мою жизнь, воспоминания. Ты повсюду. В моей крови и кошмарах. Даже в дурацкий кабак притащился. Хочешь еще и ночью торчать в моем доме? Сгинь, Леви!       Она вцепилась в его руку, ногтями полоснув по коже. Он не шелохнулся, лишь заслонил собою замок и повернул ключ. Но не успела Ева оттолкнуть его, как дверь поддалась изнутри. Тайна, которую она так отчаянно берегла, сама вышла к ним, возникнув на пороге. Взъерошенный и сонный Ной тер кулаками глаза и щурился на незваного гостя.              — Значит, я был прав, — сдержанно произнес Леви. — Еще один Аккерман.