13. Тысячи причин его ненависти

      Из центра внимания других людей она обречена была скатываться на окраину. Рано или поздно. Всегда. Сначала интерес, что менялся в осторожность, потом в усталость и наконец заканчивался отворотом головы. Леви вытеснил Еву, как только добрался до Ноя. Но вот сам, вопреки ситуации, стал центром ее внимания.       Ева выжигала взглядом цирковую конюшню, в которой с утра до ночи ошивался ее брат, и дымила очередной сигаретой, которым уже потеряла счет. Она бы мечтала этого не видеть. Внутри Леви показывал Ною, как чистить сбрую и перетягивать ремни упряжки. Ева готова была поклясться, что попутно он выспрашивал про лабораторию. И Ной, к ее раздражению, был этому только рад. Улыбался широко, оживленно отвечал и выглядел так, будто наконец выбрался из скорлупы. Его тянуло к Аккерману. Может потому, что тот не отталкивал. Это Ева берегла его по своему, закрывала от мира, а Леви просто сел рядом и стал слушать. И Ной выбрал его легко.       Леви наверняка замечал, что Ева караулит их издалека, насупившись и выстраивая в голове очередной мстительный план. Но вида не подавал. Абсолютно. Ноль эмоций. Минуло три дня, но ни взгляда, хотя бы косого, ни матюка хлесткого, ни даже плевка он не удосужился в ее сторону обронить. И с этим ощущением сломанного часового механизма Ева гасила табаком бурю в легких. Почему же так, сука, бесило это тотальное, резкое равнодушие к ней?       «Ну конечно», — толковала она про себя. Леви как типичный мужик высосал из нее соки и переметнулся к другой цели. Поставил крестик в отчете: «неприоритетно». Очень в его стиле. Пальцы сами сжались, ногти впились в ладони. Еве вдруг остро, до тошноты захотелось схватить что-нибудь тяжелое и разбить. Стереть улыбки с лиц, разнести эту конюшню, окно, собственные мысли. Злость поднялась такая, что перехватило горло, но была единственным, что держало ее на плаву. Это чувство уже было с ней, и не раз.       Стул влетел в стену, стекло рассыпалось по полу. Книжка разлетелась листами. Ева швыряла все, что попадалось под руку, главное, чтобы грохало, трескалось, билось окончательно. У двери ее комнаты притормаживали Аккерманы, слетевшиеся на шум, но никто не решался войти. Зрелище впечатляющее, но опасное для жизни. Ева стояла посреди разгрома и снова, и снова колотила ладонями по столу.       — Зик. Чертов Зик. Он обещал… — рычала она сквозь зубы. — Он обещал!       Перед глазами вспыхнула его спина, уходящая. Ее пальцы, так и не зацепившиеся за его рукав. Голос непоколебимый: «я пришел попрощаться». Зик выбрал не ее. Не их. Он выбрал свой великий холодный замысел, свое высшее благо и смел ее из уравнения, как лишнюю переменную. Он гладил ее волосы и позволял верить, что он единственный, кто может вытащить ее из подземелья. Единственный, кому было позволено спускаться в лабораторию. Ева стиснула пальцами край стола, в носу защипало горячо, унизительно.       Дверь хлопнула. Отец, чье имя и лицо она так и не вспомнила, вошел внутрь. Оглядел степень катастрофы и подождал, пока она уничтожит последнюю лампу. Стекло взорвалось о пол.       — Закончила?       Ева развернулась к нему. Губа прокушена, в глазах чистая безысходная злоба.       — Пришел позлорадствовать, папочка? — закричала она. — Зик променял меня. Пообещал, что спасет и предал.       — Это было ясно с самого начала.       — Только не надо…       — Такие люди, как Зик, — перебил отец, — живут ради идеи, не ради других. Ты просто не захотела этого увидеть.       — Думаешь, я слепая? Он ведь что-то чувствовал ко мне.       — Чувствовал, — неожиданно легко согласился отец. — До момента, пока ты не встала в конфликт с его целью. Зик все аккуратно взвесил и вычеркнул тебя.       Еву качнуло. Не правду сейчас она желала услышать. Только не ее. Отец усмехнулся, понимая.       — Зик всего лишь трахал тебя и рассказывал истории о свободе. То, что ты так любишь. Ты поверила, потому что очень хотела цепляться за шанс выбраться отсюда и не остаться одной. Вот и все. Ничего необычного. И знаешь, что в этом самое неприятное? — глухо добавил он. — Зик был не первым, кто выбрал идею вместо людей. Просто ты впервые увидела это так близко.       Еву передернуло, как от пощечины. Слишком точной, чтобы ее отрицать.       — Замолчи, — прошипела Ева. — Я не хочу…       — Его цель потребовала жертв, и он пожертвовал. Тобой, мной, кем угодно. Потому что так проще двигать свои фигуры.       Он на секунду сжал пальцами переносицу, будто нравоучать ее заведомо было занятием безнадежным.       — Тебе бы стоило хотя бы этому у него поучиться. Хватке.       — Я не хочу тебя слушать. Убирайся.       Он двинулся к выходу, но у дверей остановился и сказал уже тише:       — Если будешь цепляться за людей, как за спасательный круг, у тебя их отнимут. Рано или поздно. Всегда. Не потому что мир жесток, а потому что ты здесь часть другого расчета. Нравится тебе это или нет. Научись делать с людьми то же, что они делают с тобой. Не просить внимания. Забирать.       Ева сморгнула, когда вернулся цирковой шатер, Леви, Ной. Она чертыхнулась тихо, скинула пепел. Забавно, что воспоминание пришло именно сейчас, когда она захлебывалась в похожих ощущениях. Конечно, с Леви ее связывали отношения иного рода. Ненависть куда более честное чувство, чем любовь. Они не питали иллюзий, не хотели друг друга, но даже в этой парадигме Ева снова оказывалась в той же ловушке. Быть на окраине чьего-то мира, незначимой, вычеркнутой. Мысль тихая, без истерики, но именно в этот момент Леви бросил задумчивый взгляд в ее сторону, который прошел насквозь. И именно эта неприметная, будничная секунда сделала с ней то, чего не сделала бы ни предательская спина Зика, ни холодные слова отца. Что-то внутри нее выгнулось, приняло хищную форму. Ту, в которой боль становится поводом действовать. Она затянулась медленно. Пепел упал в глину.       Ной сидел на перевернутом ведре и протирал сбрую, высунув язык. Он явно старался сделать все идеально. В мире взрослого и ребенка все было гораздо проще: нравится, значит тянешься.       — Не натирай до блеска, — наставлял Леви. — Лошадь ослепнет и сломает себе шею.       Ной довольно заулыбался.       — Я просто… хочу, чтобы хорошо.       — Хорошо — это когда надежно, а не красиво, — прозвучало в ответ.       Леви опустился с ним рядом, привалившись плечом к стойке. Ремень лег в ладонь легко, будто был вклеен в линию жизни. Ну, почти что так и было. Со стороны казалось, что Леви просто помогает мальчишке с работой. Если бы не прищур, которым он отмерял каждое слово Ноя. А тот в ответ косился восторженно, копировал движения, чтобы сделать, как он. За эти три дня между ними все как-то само сложилось без особых усилий. Ной был приятным собеседником: не давил жалостью, не тянул одеяло и очень сильно старался. Он, как и Ева, мало что помнил, но, в отличие от сестры, выдавал все, что удавалось вытащить из памяти.       Ева же за эти три дня в совершенстве научилась искусству отсутствовать. Обида на брата разрослась так основательно, что она перестала требовать послушания. А ненависть к Леви и так уже сравнялась с температурой тела, чтобы хоть как-то с нею бороться. От Евы Леви не то чтобы устал, но сознательно отрезал. Их связь мешала. Она лезла в нервы, отвлекала запахом беды и желанием разобраться в ней, вместо того чтобы копать там, где лежали ответы. Он выбрал действенное народное средство — равнодушие. Перекрыл ей кислород и оставил. И надо было отдать Еве должное, оказывается, она умела задерживать дыхание.       — Расскажи, почему сестра тебя прячет?       Ной покрутил пряжку и пожал плечами.       — Я… странный.       — Это я и без тебя вижу, — сухо отозвался Леви. — Конкретнее.       Мальчик не обиделся, даже поджал губы, сдерживая смешок.       — Иногда я вижу не то чтобы воспоминания. Картинки, что приходят из ниоткуда. Они похожи на будущее.       — Видения?       — Вроде того. — Ной мотнул головой. — Иногда они ломаются, если я про них говорю. Или если кто-то делает не то, что «должен». Но иногда они неизменны.       Он говорил тихо и стыдливо, словно признавался в дурной привычке. А Леви так отчетливо вспомнил Эрена, что стало не по себе. Тот тоже «видел».       — Знаешь, — чуть погодя сказал Леви. — Был у меня такой друг.       Ной ошарашенно поднял голову.       — Он тоже… видел будущее?       — Угу.       — И что?       Леви медленно сжал ремень, будто проверяя его выдержку.       — Умер.       Ной нахмурился. Ему не понравилось это слово.       — Он нашел ключ от будущего?       — Нашел, — ответил Леви после паузы. — Только ключ оказался не от той двери.       Повисла тишина. Ной кивнул слишком взрослым кивком для своего лица.       — Тогда, наверное… это не ключи виноваты. А тот, кто их подбирает. Я постараюсь искать, пока не найду лучший ключ от будущего.       Леви слегка вскинул бровь.       — Постарайся. Но бывает и так, что лучшего варианта нет.       Он снова увидел перед собой не Ноя, а мальчишку с ключом от подвала отца. Зеленые лучезарные глаза, прошедшие путь от жизни до пустоты. Неужели кому-то снова суждено пройти похожей дорогой.       — Пока я прячусь и наблюдаю, у меня есть шанс, — заключил Ной.       — Ты плохо прячешься. — Леви кивнул на вход, чувствуя, как женский взгляд исподлобья прожег лоб. — Твоя сестра пытается сделать это за тебя. И получается хреново.       Ной потупился.       — Она боится. Иногда я пугаю людей, если рассказываю. Одному клоуну я сказал, что он упадет с лошади. Он упал где-то через месяц и обвинил, что я сглазил.       — Твоя задача предупредить, — отрезал Леви.       Мальчик улыбнулся тепло, словно эти слова кто-то должен был сказать ему очень давно.       — А можно еще вопрос?       — Валяй.       — Если ваш друг видел будущее… — Ной осторожно подбирал слова, — он знал, что умрет?       Долгая пауза. Леви посмотрел куда-то поверх мальчишки.       — Наверное, — сказал он спокойно. — И все равно шел туда.       — Ему было страшно?       — Что именно?       — Видеть, — Ной ткнул себе в висок. — Все это. Когда будущее как будто на ладони, но не в твоей власти.       Леви чуть прищурился.       — Страшно, когда выбора нет. Все остальное терпимо.       — А вы… — Ной вдруг замялся. — Вы всегда такой?       — Какой?       — Резкий… и честный.       — Нет. — Леви убрал ремень. — Иногда я молчу. Но сейчас хочу знать правду раньше, чем она догонит меня в спину.       Они снова замолчали. Спокойно, почти уютно. Потом Ной произнес осторожно, шепотом:       — Вам… больно его вспоминать? Того друга?       Леви дернул плечом.       — Уже нет.       — Потому что время лечит?       — Потому что я привык.       — Это хуже, — заметил Ной.       — Знаю.       Уголки губ Леви дернулись.       — И, кстати, — добавил. — Ты не странный.       — А какой?       — Слишком наблюдательный для своего возраста.       — А если я увижу вас? — спросил Ной. — В будущем. Я могу вам рассказать?       — Судя по тому, что ты ослушался сестру и выперся на порог, уже увидел, — буркнул Леви.       Ной расширил глаза искренне. Доверчиво наклонился ближе, словно собирался поделиться секретом мира:       — Знаете, я всегда пробую подбирать ключи к своим картинкам. Чтобы понять, что нужно сделать, чтобы вышло лучше. Иногда это что-то очевидное, а иногда полная ерунда. Совсем несвязная и нелогичная.       — Например?       — Например… вы должны согласиться участвовать в представлении Евы.       Леви медленно повернул голову.       — Чего?       — В цирковом номере, — совсем тихо. — Завтра.       Секунда тишины.       — Скажи честно, — сухо сказал Леви. — Ева тебя подговорила?       Ной побледнел.       — Нет! — слишком быстро. — Нет… Я бы не стал. Она не знает.       Леви прищурился, так, что мальчик втянул голову в плечи.       — Тогда объясняй.       Ной сглотнул и принялся теребить пряжку.       — Я видел несколько дорог. В одной вы отказываетесь. Даже когда, ну, военные вас приводят в цирк. Вы все равно можете не выйти. Вы умеете как будто уходить из-под любой руки.       — И что?       — Тогда… — Ной опустил глаза. — Все становится хуже. Ева очень сильно злится, и запускается цепочка.       — Ты сейчас намекаешь, что цирк и жажда внимания твоей сестры как-то магически влияют на будущее?       Ной вдохнул, собираясь с духом:       — Не совсем. Когда Ева злится, мир рядом с ней будто идет волнами. Люди делают вещи, которых делать не должны. Один мальчик… выбросился из окна. Не сейчас и не здесь, но из-за нее. Я не знаю, как это связано. Но я видел, как это тянется из ее чувств. Если завтра вы не выйдете на арену… ей будет настолько больно, что это повлияет на чужую жизнь.       На этом Ной запутался в словах и испугался, поняв, что сказал слишком много странного.       — Простите… я не хотел… — он торопливо спрятал лицо. — Наверное, это глупость. Я все испортил. Теперь вы тоже будете думать, что я ненормальный. Все так думают, когда я начинаю говорить…       Леви коротко дернул его за рукав.       — Хватит.       Ной поднял глаза.       — Слушай внимательно, — сказал Леви негромко. — Я не знаю, прав ты или нет, но знаю одно: иногда мелкая, тупая вещь действительно тянет за собой лавину. Видел.       Ной медленно выдохнул. Плечи опали.       — Значит… вы мне верите?       — Нет, — честно ответил Леви. — Но если лавина возможна, я предпочту знать, где она начинается и почему.       Ной улыбнулся осторожно, считывая, что его странность приняли, а не оттолкнули.       — Тогда… подумайте над этим, — Ной снова чуть подался вперед. — Если вы не выйдете на арену, это будет ваш выбор. Но он повлияет на других людей.       — И все же, — Леви не давало покоя. — Если Ева влияет на людей, почему ты не поговоришь о последствиях именно с ней?       Ной побледнел почти мгновенно.       — Однажды я совершил страшную глупость. Я ляпнул, не подумав, и очень сильно ее напугал.       — Каким образом?       — Я сказал, что видел, как вы вернете ее обратно в лабораторию. С тех пор, она не желает слушать мои пророчества.       Леви устало прикрыл веки — это многое проясняло. Ее колючесть, вечные выпады, демонстративную смелость. Ева всерьез считала, что он опасен и способен вернуть ее в лабораторию.       — Ладно, — нехотя бросил Леви. — Я подумаю, что с этим делать.       Для Ноя эти слова звучали почти как обещание. Он расправил плечи.       — Это… значит «да»?       — Это значит «я подумаю», — повторил Леви.       — Тогда я буду надеяться, что вы подумаете правильно.       — Не обольщайся, — буркнул Леви. — Обычно я делаю наоборот.       Ной улыбнулся буквально на секунду, как ребенок, который верит не словам, а тону. Он замялся, подергал ремешок, потом вдруг набрался смелости:       — А можно… еще одну глупость?       — Давай уже, — обреченно сказал Леви. — Раз уж начал, добивай.       Ной кивнул:       — Та дорога… где вы участвуете в ее представлении… Там вы счастливее.       Он будто сам ужаснулся своему слову и тут же добавил впопыхах:       — Не в смысле, что там все хорошо! Там тоже больно! Просто… светлее.       Леви моргнул медленно.       — Прекрасно, — сухо сказал он. — Пророчество с гарантией счастья. Осталось только карусель и сахарную вату.       — Мне просто понравилось, что там вы живой внутри, — совсем зарделся Ной.       — Я не верю в счастливые финалы, — поправил Леви. — Они, как правило, быстро заканчиваются.       Ной больше не нашелся с ответом и снова уткнулся в работу, но уже уверенней, чем раньше. Леви взял другой ремень и провел по коже пальцами.       — Счастливее, — хмыкнул себе под нос. Засмеялся, если б мог.       И все же где-то глубоко он неожиданно признал простую вещь: если уж судьба и собралась шутить над ним, то именно так: мальчишкой с большими глазами, который на полном серьезе заявил, что цирк и Ева сделают его «счастливее». Если это правда, значит жизнь окончательно свихнулась. Если нет, значит, все идет как обычно.

***

      Ее номер стоял под конец шоу как десерт. Обычно это давало чувство власти: Ева знала, что удержит зал, выжмет из людей каждую каплю восторга. Сегодня уверенности не было. Мысль о том, что план может сорваться, оставляла во рту металлический привкус. Ева придвинулась к зеркалу. Вытянула из ящика кружевные перчатки, потянула их осторожно, чтобы не порвать. Потом губы. Красная помада легла плотным, уверенным штрихом. Все должно быть идеально. Если внутри хаос, пусть хотя бы снаружи будет порядок.       Пальцы вынули из прически пару прядей. Они упали на ключицы, щекоча кожу. На секунду ей показалось, что перед зеркалом другая женщина. Она вгляделась в свое отражение: кто она? Циркачка. Жертва. Хищник. Чья-то ошибка. Эксперимент. Любая роль подходила, и ни одна не была правдой до конца. Стеклянный блеск в глазах вспыхнул и исчез. Она расправила плечи. Ну и ладно. Да и плевать.       Дверь распахнулась без стука. Так входят люди, что считают, что все места в городе их кабинет. Запах дорогого табака и одеколона расползся по комнате, как липкая плесень.       — Душа моя! — голос Патрика разнесся по пространству. — Ты сегодня особенно хороша!       Ева продолжила наносить румяна на скулы, не поворачиваясь.       — Вы вошли без стука. Обычно в цирке так делают только клоуны.       — О, прошу, — мэр изобразил обиженную улыбку. — Клоуны веселят публику, а я работаю.       Он опустил ладонь на стол, вторгшись в ее пространство. Жест, не терпящий безучастности.       — Я пришел с приятными новостями, — Патрик сделал паузу, смакуя. — Леви Аккерман в зале.       Пальцы Евы зависли в воздухе. Мэр довольно кивнул.       — Лично проверил.       Она медленно подняла взгляд на отражение. В ней что-то едва заметно дрогнуло. Острое, болезненное волнение. Как-то слишком просто.       — Спасибо, — произнесла она сдержанно. — Только не уверена, что все выйдет так, как вы ожидаете.       — Не уверена?       — Номер сложный, — она подбирала слова. — Слишком многое зависит от Леви. А он человек специфичный.       — Моя прелесть, — в тоне Патрика засквозила угроза. — Я оказываю тебе редкую услугу: мне плевать, насколько он сложный. Я пообещал публике сенсацию. Я обеспечил Аккермана. Мне, знаешь ли, не нравится, когда я разворачиваю чудесный пирог, а внутри пустота. В противном случае, мне придется задуматься, нужен ли нашему городу цирк, способный подвести. Так что, дорогуша, постарайся выжать из этого шоу.       Он вышел так же беззастенчиво, как вошел, хлопнув дверью, оставив запах одеколона, точно плохое воспоминание. Ева стиснула зубы и поднялась. Осточертело.       — Соберись, — сказала своему отражению. — Ты это придумала.       Она вышла из гримерки. Коридор закулисья встретил ее тесным воздухом и дрожащими тенями. За красной тканью рвались голоса, музыка, свет. Ее ладони стали горячими, сердце сделало кульбит без страховки. Не свойственно ей волноваться. Значит ли это, что все идет правильно? Голос шталмейстера возвестил:       — Дамы… и господа… встречайте…       Ее имя пролетело над залом раскаленной монетой. Ткань кулисы дрогнула под пальцами. Ева улыбнулась той самой улыбкой, от которой люди не понимают, спасаются они или гибнут, и шагнула в свет.       Она не торопилась. Подождала, пока аплодисменты наберут волну, а глаза привыкнут к прожекторам. Ева медленно повела взглядом по залу, но так и не увидела среди зрителей причину своего волнения. Пришлось взять паузу, такую долгую, что по рядам прокатился непонимающий ропот. И только потом она рискнула заговорить.       — Для моего номера я хочу пригласить особого гостя.       Разговоры притихли, многие завертели головами, ожидая сенсации. Ева сделала вдох, ощутив, как под корсетом дрожит грудь.       — Леви Аккермана.       Шепот вспыхнул неподдельным удивлением, люди тут же заозирались в поисках столь громкого имени. Прожектор дернулся по верхним рядам и прорезал лучом его силуэт. Там, где она бы ни за что не разглядела. Леви сидел, будто прикованный к месту, с какой-то хищной безмятежностью. Скрещенные руки, нога на ногу, взгляд, направленный сквозь нее. Происходящее будто его не касалось, она его не касалась.       — Леви Аккерман, — повторила она чуть громче, с улыбкой, натянутой, как веревка на шее. — Спускайтесь.       Но он не двигался, смотрел прямо не читаемым взглядом. И от этого ее горло пересохло. Неужели сейчас, перед всей этой жаждущей толпой он просто возьмет и проигнорирует ее? Йегеристы, рассаженные рядом, переглянулись, не зная, что делать. Один из них дернулся, будто хотел подтолкнуть его к выходу       — Встаньте, — повторил солдат.       Леви повернул голову медленно, как зверь, которому надоело притворяться ручным. C нечеловеческим спокойствием встретился с глазами того солдата. Ничего не произошло. Но рука йегериста застыла в воздухе, так и не тронув. Тишина зазвенела, как натянутый провод. Патрик озадаченно поднялся с первого ряда.       — Господин Аккерман, ну не томите же нас, — пробасил мэр, — публика ждет!       Ева вдруг осознала, что слышит, как у кого-то стучат часы, как отсчет времени, в котором она тонет. Публика ждала. Мэр ждал. Йегеристы ждали. А Леви просто сидел. Каждое мгновение его неподвижности, каждый день его равнодушия били по ней, как пощечина. Ее наряд стал тесным, в глазах зарябил свет от софитов, и ей отчаянно захотелось сорвать с себя эти гребаные тряпки, чтобы вдохнуть. Ее лицо улыбалось, но взгляд подавить она так и не смогла. В нем было столько мольбы, что дрогнули губы. Пусть Леви встанет, пусть не позволит ей упасть перед всем этим цирком, ну пожалуйста. Больше всего на свете она хотела, чтобы он соизволил подыграть ее номеру.       И тогда угол губ его дрогнул. Ухмылка, что призвана была добить ее, вдруг подарила надежду. Он поднял подбородок и медленно выпрямился, сбрасывая ногу с колена. По льду прошлась трещина. Публика вздохнула почти в унисон. Мэр уселся обратно, а Ева застыла с покрасневшими глазами, спазмом в груди и этой глупой улыбкой, что приросла к лицу.       Леви спускался медленно, словно проверял каждую ступень на собственную готовность. Его по-прежнему передергивало от мысли быть частью ее спектакля. Йегеристы, стоявшие у проходов машинально напряглись, будто он сейчас передумает и уйдет. Вполне мог, если бы захотел. Но разговор с Ноем оставил странное послевкусие: «если вы не выйдете, все станет хуже, кто-то пострадает». Никаких объяснений, только ощущение надвигающегося перекоса. И проверить казалось проще, чем спорить с собственным чутьем. Если все это бред, он просто потратит вечер. Если нет… ну, хуже уже бывало. Леви ступил на арену. Облегчение Евы ощутилось на кончиках пальцев. Он сунул руки в карманы, его взгляд сказал ей красноречиво: «ну давай, покажи, ради чего весь этот цирк».       — Дамы и господа, — ее голос подхватил зал и повел. — Следующий номер был придуман специально под моего гостя. Полагаю, он не нуждается в представлении.       Она подогревала жар, повышала градус толпы. Интерес завибрировал по рядам.       — Сегодня Леви Аккерман продемонстрирует свою меткость в условиях… где право на ошибку отсутствует. В распоряжении у него будет десять ножей… и десять попыток сохранить мне жизнь.       Толпа бурно загалтела. Восторг, волчий оскал, ожидание катастрофы. Лицо мэра заблестело от предвкушения, будто он уже испил первую каплю будущей драмы. И Леви начал понимать необратимо, эта постановка рассчитана на то, чтобы дотронуться до него глубже. Пока Ева говорила, рабочие медленно выкатывали на арену огромную деревянную мишень. А потом перед ним оказался стол с десятью ножами, и мышцы на руках скрутило. Ева заметила его отвращение, но не подала виду.       — Ты должен быть очень метким, Леви.       Зритель моментально заглотил наживку. Опасная постановка: женщина у мишени и мужчина, которому велено стрелять. Слова Евы прозвучали как приказ, но без взгляда не значили ничего. Она даже не попыталась его подчинить. Она задумала шоу и намеревалась сыграть с ним в опасную игру. Игру в свою жизнь.       Леви переполнило яростью до краев. Как она смела вручать ему свою судьбу, будто он слаженный механизм, а не человек со сломанными пальцами и похороненными заживо чувствами? Он хотел сказать хватит и оборвать балаган на корню. Но Ева расстегнула застежку на пышной юбке, и та свалилась к ее ногам. Боди, стянутое корсетом, ноги в колготках и сапогах. Открытая и уязвимая до ужаса. Она вжала спину в деревянную мишень, и с той секунды ему больше не представлялось возможным уйти. Ева поставила себя на кон не для публики, а для него. И у Леви не было человеческого объяснения этому.       Она возвела руки — в этом движении обреченность и какая-то извращенная красота: если боль нельзя обратить в чувство, она превратит ее в зрелище. Ева не умела чувствовать в тишине, ей нужны были шум, глаза, сцена. Последние дни она медленно тонула, и он видел, как она рассыпалась под его холодностью, что он считал единственным оружием. Ее гордость не умела быть забытой или проигнорированной. А Леви, как назло, владел этим в совершенстве.       Ты не замечаешь меня? Хорошо. Только попробуй не замечать меня теперь.       Только попробуй не почувствовать.       Конечно, она знала, что он не промахнется. Власть над жизнью в обмен на его внимание. Теперь у Леви не осталось сомнений — Ева больна, глубоко и беспросветно больна. Его пальцы нашли рукоять. Ощущение хирурга, что вынужден резать опухоль без наркоза. Только вот, блять, врач из него так себе. Его собственную ладонь прихватило фантомной болью. Там, где пустые фаланги соприкоснулись с лезвием, на изнанке пронеслись жар, крики, смерть. Он не держал оружия с тех пор, как все закончилось, и он умер вместе со всеми. На подкорке шевельнулось. Ева дала ему власть над своей жизнью, самую дьявольскую, самую непереносимую для него власть. Чувство, которого он опасался больше, чем смерти.       Он ее опасался. Ее, чьи кулаки сжались над головой, а тело повело болезненной судорогой. Ева схватила его за горло. Он почти задохнулся от воспоминаний всего им пережитого. От ответственности, что вернулась в ладонь холодом стали и страхом за ее никчемную жизнь. Тогда он возненавидел ее в тысячный раз и метнул первый нож.       Вскрик вспорол кожу и зрительный зал. Леви поклялся, что запомнит его надолго. Запястье дернуло, траектория ушла, и только старое, выученное до рефлекса движение удержало его от откровенного промаха. Нож чудом не пролетел мимо мишени и вонзился в самый ее край. Но даже этого хватило, чтобы едва не лишить Еву чувств. От него не укрылось, как слабые ее коленки подогнулись, а глаза зажмурились, чтобы не видеть. Но она же не думала, что он настолько беспечен, чтобы не пристреливаться?       Леви бросил второй, не дав ей прийти в себя. Нож вонзился над ее руками. Ева сдавленно вдохнула и машинально ухватилась за рукоять. Ее страх повис в воздухе металлическим привкусом, и он машинально сглотнул. Вокруг них резонировало: зал разгонялся от гробовой тишины до испуганных вскриков, среди которых ее был самым значимым. Сегодня он даст ей столько внимания, что хватит на годы вперед.       Третий клинок лег в ладонь уверенней. Ева вжала затылок в мишень, тщетно стараясь быть выше страха. Она желала смотреть, не закрываться, и он замедлился, позволяя острию взлететь над ладонью. Когда нож завис над его головой, она тяжело задышала, ребрами врезаясь в тугой корсет. Алые губы шевельнулись: «ну же», но Леви лишь неспешно повел кистью, намечая траекторию. «Сволочь», — прочитал по ее бесстыжим губам. Тогда бросил так резко и сильно, что ее вскрик захлебнулся в сгибе локтя. Лезвие вошло у плеча, и Леви явственно ощутил, как ее кожу обдало жаром.       Он отвлекся, чтобы перевести дух и остыть. Пальцы подцепили пуговку на рукаве, чтобы дать свободы рукам. Ткань поползла вверх по предплечью, и тут же взгляд ее вместе с ней. Ева смотрела гипнотически. На ручьи вен, что буграми опоясали мышцы, на его пальцы, сминающие ткань. Леви встретил эту внезапную жадность во взгляде своим раздражением. Она явно была не в себе. Глаза блестящие, как от лихорадки, впившиеся в него. «Хватит пялиться, дура», — был бы его ответ. Но дур он, кажется, всегда волновал.       Пауза затянулась. Зал отхлынул куда-то в темноту и стал глухим морем. На их маленьком острове остались лишь свет, пыль, два дыхания. Он взял ритм, начал бросать короче, ровнее, как если бы мерил расстояние пульсом. Ужас в ней не исчезал, но с каждым броском превращался во что-то более безумное. Страх начал плавиться, смешиваться с тем жаром, который поднимался со дна и делал паузу между бросками желанной. Ева больше не пряталась. Перед новым броском Леви уловил в ее глазах желание пережить следующий удар. На коже Евы выступил влажный блеск, корсет подчеркивал изгибы так безжалостно, что Леви невольно подумал, что никогда не смотрел на нее настоящую. Без этих красных губ, залитых локонов, экстравагантных нарядов.       На седьмом ноже она выгнулась, как струна на высокой ноте, и короткий стон с ее губ вошел ему под ребро. Черт. Леви дернул подбородком. Этим звуком пожар добрался до него и перекинулся на руки. У их воздуха появился вкус. Леви начал целиться дольше, сердце грохало где-то в висках. Понимал отчетливо: если промахнется, перережет ей дыхание. Но бедра ее мягко изгибались, руки колдовски скользили между ножами, будто она касалась его нервных окончаний. «Не отвлекайся», — злился сам на себя. Но взгляд снова полз по ее телу, отмечая талию и линию бедер вместо траектории броска. Леви сбивала ее реакция. Она будто приглашала ударить ближе, и он больше не мог отличить, наказание это или награда. Роли спутались. Она, привыкшая приказывать, купалась в его власти. В его руках, что высчитывали миллиметры между ее телом и смертью. Она доверяла ему жизнь. Это было безумием или чистым азартом? Он не знал, что из этого страшнее.       Леви метнул девятый с раздражением, будто пытался стряхнуть с себя ее влияние. Острие вонзилось под углом возле талии. Ее живот втянулся, грудь вздрогнула. Она прикусила губу, дабы не дать звуку вырваться, но он его услышал. Даже заглушенный услышал. И от этого по спине прошел ток.       Ева посмотрела на него перед десятым. Полуприкрытыми веками, как на мужчину, от которого зависели ее ощущения. Грудная клетка судорожно вздымалась, дыхание прерывалось и ускорялось вновь. Ее реакции проходили по внутренней стороне его рук, спускались по животу. Он хотел остановиться, но хотел бросить еще. Она не ждала точности, но просила большего. Леви ненавидел, как сильно его тянуло к ней именно в этот момент, когда она стояла на грани страха и наслаждения. Все повторялось каждый гребаный нож: рука тянулась назад, тело помнило траекторию, а мозг кричал остановиться.       Леви метнул десятый, как не позволял себе никогда: рвано, не точно. Импульсивно. Лезвие вонзилось у ее горла. На расстоянии полувздоха от смерти. Каждое сухожилие на шее Евы натянулось, а колени подломились, позволяя телу наконец сползти по мишени. Толпа взревела где-то на периферии, и все закончилось. Но между ними воцарилась оглушающая тишина. В ее взгляде было все. Ненависть за страх, неприкрытая страсть, выстраданная покорность, и то, чего он не хотел видеть — узнавание. Будто теперь она знала его с изнанки, знала, как он дышит, когда погибает часть его самоконтроля.       Леви почувствовал дрожь в пальцах. Он был взвинчен и не понимал, что дальше. В животе тянуло болезненным голодом. Ева попыталась встать, но вышло не сразу. Ноги ватные, пальцы хаотично цепляли мишень. Она поднялась и пошла навстречу к нему, как после первой близости, от которой перехватывало дыхание и дрожали бедра. Овации били по ушам, мысли в голове глохли. Леви только и мог, что бросить в нее предупреждающий взгляд, что пригвождал к месту не хуже ножей. Но Ева подошла и остановилась так близко, что он почувствовал запах раскаленного воска от ее тела.        С него хватит. Леви знал, что сейчас наверняка совершит ошибку, знал настолько явно, что мог бы прописать это в отчете. Его голос, сорванный, слишком низкий, ударил ей в ухо:       — Идиотка. Никогда так больше не делай.       Леви сразу осознал, что сказал не то, не тем тоном и не той женщине. Ее губы медленно растянулись в дьявольской улыбке.       — Тогда заставь меня.       Вызов, от которого не было дороги назад. Это была заявка на войну, где главным оружием станет это цепляющее, разрушающее притяжение. Ненависть, что тянула, а не отталкивала. Ева шагнула мимо, нарочито проводя пальцами по его плечу. Кожа под тканью отозвалась жаром. Следующий вопрос она не задала вслух. Связь между ними вибрировала как оголенный провод, и мысль беззвучно ворвалась в голову:       «Придешь ко мне в гримерную?».       На секунду он решил, что он сам додумал. Мозг, перегретый адреналином, дорисовал лишнее. Но нет. Широкий мир вокруг ожил: грохот толпы, рабочие у мишени, прожекторы, меняющие цвет. Ева уже кланялась залу, смеялась. Все вернулось на круги своя. Кроме Леви. Его только что вышибло с оси. Кожа на плече, где она коснулась, горела, сердце все еще грохало, а рука никак не хотела принять тот факт, что ножи закончились.       Ненавижу, — привычно сформулировал он. Ее за этот номер, Ноя за «две дороги», себя за то, как отзывалось тело. Ненависть была удобной, понятной, проверенной годами. Под нее можно было списать все, кроме одного: ему хотелось продолжения. Не в том смысле, в каком привыкли думать про «продолжение». Ему хотелось довести разговор до конца. Тот, что начался там, у мишени, когда она вложила в его ладонь свою жизнь.       Он коротко выдохнул, ощущая, как злость и притяжение нелепо стоят рядом, как две вещи, которые не должны помещаться в одном человеке и все же помещаются. Он ненавидел ее всем сердцем. Ненавидел то, что рядом с ней оживали слои, которые он давно приговорил к тишине. И все же, пока зал продолжал рукоплескать, а мишень освобождали от ножей, Леви уже знал: потом он обязательно найдет, чем это объяснить.