Вступление. Наш мир. 2.

— Это всё, что я знаю, клянусь, — дрожащий, почти что не плачущий голос девушки звучал жалко. Если бы кто-то заглянул в кабинет детектива Ямамото в семь вечера, он, скорее всего, ужаснулся бы и вызвал полицию с криками: «Девушку пытают!» — и в каком-то смысле оказался бы прав. Шёл четвёртый час допроса. Даичи тщательно изучал все копии писем, проверял почерк, бумагу, анализировал каждую деталь — и о каждом слове, каждой строчке спрашивал Рин. Он хотел понять, что именно имел в виду сталкер, на что намекал, выбирая эти слова. Каждая фраза, каждое предложение превращалось в маленький лабиринт, из которого Рин должна была найти выход. Но для девушки это был чистый вынос мозга. — Господин Ямамото, не пытайтесь переплыть лужу, думая, что это океан. Я его знаю, пожалуй, даже лучше, чем он сам, — Сато откинула густые чёрные волосы, упрямо лезущие в лицо. — Мы оба были сломлены. Только он остаётся в прошлом, живёт там и ломает себя ещё сильнее. Жаль, что его прошлое — это ещё и я. На мгновение девушка замерла, всматриваясь в одну точку, будто пыталась увидеть там что-то, что могло ей помочь. Но через секунду вернулась к реальности, упрямо показывая, что всё нормально.

— А вот это, к примеру, — детектив поднял копию маленькой бумажки из очередного конверта: Мир пуст и тёмнее, чем ты можешь представить. Тишина давит на грудь и шепчет твоё имя. Каждый шаг твой — мой след, каждое дыхание — сигнал. Ты не спрячешься. Я рядом.

Брюнетка спрятала лицо в руках и тихо застонала. Стены кабинета словно сжимались, воздух становился густым и вязким, а эти строки давили сильнее любой угрозы. — Прошу вас, детектив, большинство писем, которые вы мне читаете, я даже не открывала. Сомневалась, что найду там что-то приятное, и, как видите, была права. Ямамото не обращал внимания на её состояние. Он с профессиональным азартом и полной серьёзностью записывал свои наблюдения, бубня что-то себе под нос, а затем снова возвращался к чтению писем вслух. Его голос был ровный, но каждый звук как будто пронзал пространство и давил на Рин. — Господин… — едва слышно прошептала она. Мужчина наконец поднял взгляд, всматриваясь ей в лицо. Бедняжка Сато выглядела так, словно по ней проехал каток. Для девушки это был стресс не столько физический — сидеть в кресле и отвечать на вопросы — сколько моральный. Каждая новая строчка, каждое повторение писем — словно игла, медленно вонзающаяся в разум. Слушать эти «записки сумасшедшего» и пытаться самой не сойти с ума было невероятно тяжело. — Простите, ещё немного, закончу с этими двумя письмами и вы свободны, — попытался подбодрить детектив. — Хотите кофе? Рин молча кивнула. Без промедлений и лишних слов Ямамото вышел, оставляя её одну. Она облегчённо выдохнула. Цитирование этого бреда наконец прекратилось, и наступила долгожданная тишина. Но в комнате осталось ощущение, что тень сталкера всё ещё где-то рядом. Рин провела ладонью по лицу, чувствуя липкий холод на коже. Взгляд упал на тетрадь, в которую детектив так старательно записывал свои наблюдения. Любопытство боролось с внутренним страхом, но в конце концов именно страх заставил её действовать — страх неведомого, того, чего она не знала о человеке, что разрушал её жизнь. Она осторожно привстала, стараясь не издать ни звука, и подтянула тетрадь к себе. На странице — аккуратный, почти каллиграфический почерк: Подозреваемый навязчив, одержим жертвой. Эмоции смешаны с жестокостью, моральных ограничений не имеет. При первой возможности способен убить. Слова будто вспыхнули на бумаге. Девушка застыла. Казалось, каждая клетка тела перестала ей принадлежать — дыхание сбилось, пальцы задрожали. В голове застряла только одна фраза: «При первой возможности способен убить». Это как вообще? Убьёт её, как только встретит? Или когда потеряет контроль? Но ведь он уже потерял… Рин медленно подняла взгляд — на пустое кресло напротив. Вдруг осознав, что детектива нет уже несколько минут. Что дверь открыта. Что коридор слишком тихий. Она ещё пыталась убедить себя, что ошиблась, что это просто паранойя, но сердце билось где-то в горле, а воздух стал слишком плотным, чтобы дышать. — Ямамото!!! — вырвалось из неё. Крик сорвался, пронзительный, отчаянный, полный ужаса — такой, что, наверное, слышала половина участка. Через несколько томительных секунд дверь едва не слетела с петель, и в проёме появился детектив с двумя пластиковыми стаканами в руках. — Господи, Сато, — он поставил кофе на стол. — Что случилось? Девушка смотрела на него, не мигая, будто пыталась убедиться, что перед ней действительно человек, а не чей-то отражённый кошмар. — Вы... — голос сорвался, — вы слишком спокойно относитесь к тому, что меня могут убить. Не сказав ни слова и не чувствуя ни капли стыда за то, что коснулась чужих записей, девушка провела пальцем по последней строке, написанной детективом — той, которую, возможно, ей не стоило видеть. В этот момент Даичи почувствовал себя не опытным детективом, за плечами которого десятки раскрытых дел, а растерянным первокурсником, впервые оказавшимся лицом к лицу с чужой болью. Он понял, насколько нелепо всё выглядело со стороны — его допросы, холодные вопросы, сухие записи, будто он исследовал не живого человека, а очередной безликий случай. Как же глупо было оставить эти записи на виду. Строки, полные отстранённости, холодных формулировок, анализа вместо сочувствия. Даже постороннему их тяжело читать, а она... Она, чьи страхи и бессонные ночи теперь сведены к одному предложению: "Способен убить при первой возможности". Ямамото опустил взгляд, чувствуя, как в груди неприятно тянет — то ли совесть, то ли усталость, то ли что-то, чего он не позволял себе уже давно. Он хотел что-то сказать — оправдаться, объяснить, но в горле застряли слова. Любая фраза звучала бы жалко. И, возможно, впервые за всё время он понял, что перед ним не просто свидетель, не объект расследования, а человек, которому он только что напомнил, каково это быть жертвой. — Я не… — начал было детектив, но Рин резко подняла руку. — Нет. Не надо. Я всё поняла. Эти письма, эти строки, ваши записи... я не могу больше. Вы ищете смысл в его безумии, а я просто пытаюсь выжить. Она подошла к столу, аккуратно положила тетрадь, которую всё это время держала при себе. — Я уезжаю. Завтра же первым рейсом. Домой, в Англию. — Глаза брюнетки были холодны и отстранены, в них не осталось ни капли сомнения. Даичи почувствовал тяжесть в груди: решение было принято мгновенно, и он понимал его логику. Но понимание не облегчало тревогу. Решения, принятые в порыве отчаяния, редко ведут к чему-то хорошему. И сейчас — это было не только глупо, но и опасно. — Это неразумно. Он всё ещё где-то здесь. Уезжая, вы оставляете себя без защиты, — сказал он, стараясь сдержать голос. В нём звучала не только тревога, но и безысходность, которой он не привык делиться. — Здесь я уже не чувствую себя в безопасности, — тихо сказала брюнетка. — Поймите, каждое письмо — это не просто слова. Это он дышит мне в спину. Каждый раз, когда вы читаете его строки, он становится ближе. Я больше не могу это слушать. Сато отвела взгляд к окну. За стеклом мерцали огни чужого города, холодные и равнодушные. — В Англии хотя бы останется иллюзия, что он далеко. Иллюзия — это всё, что у меня осталось. — А если он найдёт вас и там? — голос Ямамото дрогнул, невольно выдав страх, который он давно старался скрывать. Рин улыбнулась. В её улыбке не было радости — только усталость, горечь и решимость. — Тогда пусть попробует. По крайней мере, я встречу его не здесь, под вашими протоколами и анализами. Сато подняла сумку, надела пальто и шагнула к двери. — Прощайте, детектив. Спасибо за кофе… и за то, что напомнили, чего я действительно боюсь. Дверь за ней тихо захлопнулась. Кабинет погрузился в тишину. Ямамото стоял неподвижно, вцепившись в тетрадь, словно она могла удержать что-то невидимое. Сердце билось слишком громко, дыхание отдавалось эхом. Он открыл тетрадь, перелистнул на новую страницу и аккуратно записал: Объект покинул Токио. Вероятность повторного контакта — высока. Опасность — всё та же. Подняв взгляд, он вдруг почувствовал пустоту кресла напротив, словно кто-то всё ещё сидел там, наблюдал. И вдруг, из самого угла комнаты, донёсся тихий шорох, едва слышный: "Ты не спрячешься. Я рядом." Даичи замер. Холод пробежал по спине. Сердце сжалось, разум насторожился. Он знал — это не просто слова. Страх, который он испытывал, был реален. И где-то там, в тенях, тот, кого они пытались поймать, всё ещё был рядом, наблюдая.

*******

Ночь постепенно забирала свои права. Мрак медленно, но безысходно накрывал большой город. Только фонари, свет от небольших магазинов и огромных торговых центров, машины, которые круглосуточно куда-то ехали, не давали забыться. Чувствовать себя окружённой людьми и одновременно такой одинокой — вот весь Токио для Рин. Знать язык, иметь паспорт, даже отца-японца, учиться здесь в университете — быть «своей в доску», как кто-то сказал бы. Но нет. Совершенно нет. Девушка бы назвала это — быть везде чужой, и в Японии, и в Англии. Холодный ветер обжёг лицо, дождь на улице прекратился, но погода, к сожалению, не улучшилась. И всё же свежий поток воздуха был для неё словно новая жизнь. После почти пяти часов ада в крошечном кабинете, где даже человек без клаустрофобии почувствовал бы себя задыхающимся, грязный и задымлённый воздух города казался самым лучшим. Настроение постепенно улучшалось, а грустные мысли уходили на второй план. Она поедет домой. В университете возьмёт академический отпуск. И всё наконец наладится. Она увидит маму. Оптимизм угас в ту же секунду, как она увидела входящий звонок на телефоне. Номер был неизвестный. Сердце подпрыгнуло в груди, дыхание сбилось. Рин замерла на месте, ладони сами сжались в кулаки, пальцы дрожали. Каждая клетка её тела кричала: "Не поднимай трубку!" — но любопытство, а вместе с ним отчаяние, взяли верх. Она ответила. — Привет, милая… — голос шёл прямо под кожу, мягкий, почти нежный, будто пытался успокоить, но одновременно полон скрытой угрозы. — Я видел всё. Я знаю, что ты ходила в полицию… И знаешь что? Это больно. Ты предала меня. Мою любовь. Мою веру в тебя. А я… я всё ещё люблю тебя. Так сильно, что это разрушает меня… Рин почувствовала, как холодная волна ужаса накатывает на неё, обжигая грудь, сжимая лёгкие. Сердце колотилось безумно, ноги подкашивались, пальцы дрожали. Каждая фраза, произнесённая "нежным" голосом, была ножом под кожу: мягкая забота смешивалась с обвинением, а ласка с угрозой. — Ты думаешь, что можешь спрятаться? — продолжал он, почти шепча, почти ласково. — Я всегда с тобой. Каждый твой вздох, каждый взгляд — мой. Даже там, где ты думаешь, что безопасно, я рядом. Я чувствую твою боль. Я чувствую твою преданность… или её отсутствие. Рин побежала, не думая ни о чем, только о том, чтобы уйти, чтобы вырваться. Дождь закончился, но холодный ветер сжимал лицо, как будто сам город пытался её остановить. Она рванула через дорогу, глаза слепила яркая вспышка фар. — Ты боишься, правда…? — голос был всё так же мягким, будто шёпот старого друга, но каждое слово было как ледяной нож. — Но знай, милая… я люблю тебя. И ты меня предала. Ты никогда не уйдёшь от меня. Фары ослепили её, мир замер. Сердце взрывалось, ноги потеряли опору, воздух сжался до невозможности дышать. Холод металла и удар — и всё вокруг превратилось в боль, хаос и крик. И только голос остался в голове, шепотом и смехом одновременно, мягким, ласковым, ужасным: — Не пытайся убежать, милая… Я всё ещё люблю тебя… И ты меня предала.