Баловство.

Были дни, когда комната Лизы превращалась в волшебный мир. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь занавеску, внезапно мерк, и в центре комнаты возникал Он. Настоящий. Длинные голубые волосы, растворяющиеся в дыму на концах. Светлая кожа, контрастирующая с тёмными, почти фиолетовыми руками. Маска в виде клюва ворона скрывала половину его лица, а за спиной расправлялись огромные, бархатисто-чёрные крылья, отбрасывая причудливые тени на стены. Низ его тела был скрыт слоем мягких, прохладных на ощупь перьев. — Дотторе! — смеялась Лиза, совершенно не испуганная. Она тут же бросалась к нему, и её маленькие ручки тонули в густоте его крыльев. — Они такие мягкие! Он стоял недвижимо, наблюдая, как девочка с восторгом исследует его демоническую форму. Её пальцы осторожно перебирали перья, находили чувствительные места у основания крыльев, от чего он едва заметно вздрагивал. А потом её взгляд падал на него сзади. — А это что? — восклицала она, замечая пушистый, элегантный хвост, лениво покачивающийся за его спиной. В следующий момент она уже вовсю играла с ним, как с живой игрушкой. Хвост извивался, дразня её, легко уворачивался от её попыток поймать его, а потом нежно обвивался вокруг её запястья, заставляя её смеяться ещё громче. Дотторе смотрел на неё, и в его древнем, уставшем сердце шевелилось странное чувство. Он, чьё обличье заставляло трепетать могущественных воинов, стал развлечением для ребёнка. И самое непостижимое — ему это... нравилось. Но так же быстро, как и начиналось, веселье заканчивалось. Внимание Лизы переключалось на книгу, на куклу, на что угодно. Она отходила, оставляя его стоять в центре комнаты в его истинном, ужасающем виде, который для неё стал обыденностью. «Я живу слишком долго, — думал он тогда, медленно возвращая себе человеческую форму. — но женщин так и не пойму». Но настоящая загадка ждала его ночью. Когда Лиза, измученная кошмарами о потере отца, металась в постели и плакала во сне, он появлялся рядом. Сначала в облике изящного аристократа, пытаясь успокоить её тихими, логичными словами. — Тихо, дитя. Это всего лишь сон. Но она, сквозь слёзы и сонную дурь, всегда умоляла его: — Нет... не этот. Покажись... настоящий. Пожалуйста. И он, со вздохом, подчинялся. Воздух в комнате холодел, тени сгущались, и его демоническая сущность проявлялась во всей своей пугающей красоте. Он садился на край её кровати, его тёмные крылья мягко окутывали её, словно защитный кокон, а прохладные перья касались её щеки, сметая слёзы. И что было для него самым необъяснимым — она почти сразу успокаивалась. Её дыхание выравнивалось, она прижималась щекой к его перьям и засыпала с умиротворённым вздохом, как будто найдя самую надёжную защиту в этом мире. Он же сидел неподвижно всю ночь, его алые глаза светились в темноте, полные глубочайшего недоумения. Она боялась теней в своей голове, но не боялась его — древнего демона, чья истинная форма была соткана из ночных кошмаров. Эта девочка, его маленькая госпожа, снова и снова доказывала ему, что все его знания о природе страха ничего не стоят. И в тишине ночи, под её ровное дыхание, он начинал сомневаться, кто из них двоих на самом деле был пленником в этих стенах. *** И были дни, когда матушка, уходя на рынок, оставляла Лизу одну дома с строгим наказом «не подходить к печи». И почти каждый раз, едва дверь закрывалась, Лиза оборачивалась к невидимому присутствию в углу комнаты с самой обаятельной улыбкой. — Дотторе, я голодна! — объявляла она. — Приготовь что-нибудь! Обычно это вызывало лишь презрительную лекцию о том, что его познания в кулинарии простираются далеко за пределы жалких рецептов, доступных смертным, и что он мог бы приготовить пир, достойный архонтов, используя лишь элементальную алхимию. Он даже пытался научить её основам — объяснял химию карамелизации, физику равномерного нагрева. Но однажды Лиза, хитрая, как лисёнок, придумала новый подход. — Я знаю! — сказала она, подбегая к полке и снимая потрёпанный сборник «Простые рецепты для начинающих хозяек». — Приготовь вот по этому. Точно по рецепту. Без твоей магии и твоих «улучшений». И вот тогда в маленькой кухне разворачивался самый настоящий ад. Дотторе, величайший ум, познавший тайны мироздания, становился заложником буквального толкования текста. Если в книге было написано «не сводить глаз с котелка», он вставал перед плитой и уставлялся на кастрюлю с таким леденящим, не моргающим взглядом, что Лизе казалось — он силой воли испарит содержимое. Воздух вокруг него трепетал от концентрации, а еда в это время благополучно подгорала. «Мелко нарезать овощи» — это указание он воспринимал как вызов. Нож в его руке превращался в опасное орудие. Он нарезал лук и морковь с такой яростной, механической скоростью, что это больше напоминало работу гильотины. Несколько раз Лиза с ужасом замечала, как тёмная жидкость, явно не похожая на овощной сок, окрашивает разделочную доску. Он не издавал ни звука, не проявлял ни малейших признаков боли, просто продолжал своё дело с фанатичной точностью, а Лиза в ужасе шарахалась в угол, понимая, что её просьба была чудовищной ошибкой. Результат всегда был катастрофой. Суп, который должен был вариться «до мягкости овощей», оказывался наполнен хрустящей, почти сырой морковью, потому что он сверялся со временем по песочным часам с точностью до секунды. Мясо, которое следовало «обжарить до золотистой корочки», с одной стороны было угольно-чёрным, а с другой — холодным и сырым внутри. И иногда, среди этого гастрономического бедствия, Лиза с содроганием замечала на подгоревшей корочке тёмный, ржавый след. В такие моменты она понимала простую истину: её демон в готовке был блестящим теоретиком, но ужасным практиком. Он мог прочесть лекцию о молекулярной структуре соуса, но не мог его приготовить. Он знал наизусть все температурные режимы, но не чувствовал огня. И видя, как этот могущественный демон, стоя по колени в кухонном хаосе, с обугленным полотенцем в руках и пустым, сосредоточенным взглядом, пытается следовать дурацкому рецепту, Лиза испытывала странную смесь жалости, ужаса и непреодолимого желания смеяться. В конце концов, она просто брала его за руку и вела в комнату, бормоча: — Ладно, ладно... Давай лучше ты мне расскажешь теорию. А я... я потом сделаю бутерброд. *** Ах, ещё одно раннее утро. И Лиза снова просыпалась от странного чувства, что в комнате кто-то есть. Матушка уже ушла на рынок, в доме стояла тишина, но её вещи... будто жили своей жизнью. И вот, открыв заспанные глаза, она видела его. Дотторе не был невидим. Он стоял у её комода, держа в руках её детские рисунки — тех самых единорогов и цветы, которые она когда-то с такой любовью раскрашивала. Его длинные, изящные пальцы медленно перелистывали страницы, а на лице застыло выражение глубокомысленного анализа, будто он изучал древний манускрипт. — Ты опять копаешься в моих вещах! — первым делом выдыхала она, садясь на кровати. Он не поворачивался, лишь бросал через плечо: —Исследую эволюцию твоего художественного восприятия. Ранние работы полны инфантильного идеализма. Интересно. Но это было ещё цветочки. Как-то раз она застала его за тем, что он, надев перчатку, аккуратно разбирал её шкатулку с лентами и заколками, причём делал это с такой серьёзностью, словно проводил инвентаризацию королевских регалий. Другой раз он мог подолгу рассматривать её старые игрушки, задумчиво вертя в руках потрёпанного плюшевого медведя. А однажды... Однажды утро началось с того, что она увидела его у своего комода. В его руках болталась тонкая, кружевная лямка от её новой ночной сорочки — той самой, что матушка купила ей на день рождения. Он держал её кончиками пальцев, словно это был редкий биологический образец, а на его лице играла та самая, хитрая и ядовитая улыбка. — Что ты делаешь?! — взвизгнула Лиза, кутаясь в одеяло. Он медленно повернулся, позволив шелковистой ткани соскользнуть с его пальцев. —Оцениваю... податливость материала, — произнёс он, и его голос был низким и намеренно медленным. — Довольно хлипкая конструкция. Вряд ли выдержит сколько-нибудь... интенсивное воздействие. От этих слов по её коже пробежали мурашки, а щёки залились густым румянцем. — Ты... ты извращенец! — выпалила она, единственное слово, которое пришло на ум. Он лишь рассмеялся — коротко, сухо, и сделал шаг к кровати. —Извращенец? — переспросил он, наклоняясь так, что его тень накрыла её. — Милая моя, я просто проявляю здоровый научный интерес к объекту нашего общего контракта. И ко всему, — его взгляд скользнул по комоду, где лежала её одежда, — что этот объект носит. Или не носит. С тех пор «извращенец» стало её любимым обращением к нему, когда он переходил все границы. А он, казалось, только этого и ждал — каждый раз его глаза загорались особым огоньком, когда она, краснея, бросала ему это слово. Для него это была игра. Опасная, двусмысленная игра, в которой он чувствовал себя абсолютным хозяином положения.