Заинтересованность.

Оставшийся учебный день прошёл для Лизы как в густом тумане. Лекции по истории теургических практик и семинар по базовым алхимическим символам сливались в одно монотонное бормотание. Её мысли были разорваны надвое. Одна половина тоскливо возвращалась к Дотторе. К тому, как он стоял вчера в её комнате, униженный и яростный. К осторожной надежде в его глазах, когда он протягивал сегодня коробочку. К его немому бешенству при виде Бай Чжу. «А вдруг это и правда не просто контракт?» — нашептывал внутренний голос, рисуя невозможные картины демона, пытающегося по-человечески ухаживать, терпящего неудачу и злящегося от собственной беспомощности. Эта мысль вызывала странную, щемящую нежность, смешанную с виной. Но стоило этой нежности начать согревать её изнутри, как другая половина — трезвая, злая, раздражённая — обрушивалась на неё ледяным душем. «Он демон! — язвил внутренний критик. — Холодный, старый и голодный, как правильно заметил Бай Чжу. Он видит в тебе добычу, эксперимент, собственность. Все эти подарки — просто приманка. Ты для него — сложная задача, которую нужно решить, а не человек, которого можно полюбить». И тогда нежность сменялась жгучим стыдом за собственную наивность и глупую сентиментальность. Раздражало всё: его наглость, его молчаливые требования, и больше всего — её собственная неспособность выкинуть его из головы. Перемены стали спасением. Хаджанад, видя её состояние, методично вовлекала её в обсуждения материала, задавая чёткие, логичные вопросы, не оставляющие места для лирики. А Бай Чжу со своей белой змеёй оказался идеальным отвлечением. Он был другим — лёгким, беззаботным, с совершенно иным, загадочным, но не пугающим миром вокруг себя. Чан Шэн то требовала внимания, то комично изображала обиду, то пыталась стащить со стола какую-нибудь безделушку. За один день трое из разных уголков Тейвата, с разными странностями, неожиданно легко нашли общий язык. Сблизила их, как ни парадоксально, общая «угроза» в лице заносчивого гения из Кшахревара. После последней пары они вышли из корпуса в уже вечерние, длинные тени. Попрощались у развилки: Бай Чжу, помахав рукой, засеменил в сторону своего общежития, прижимая к груди сумку, из которой тут же высунулась любопытная белая голова. Лиза и Хаджанад молча пошли к своему крылу. Тишина между ними была не неловкой, а тяжёлой, насыщенной невысказанным. Когда они уже подходили к знакомой двери, Хаджанад вдруг остановилась и повернулась к Лизе. Её лицо в сумерках было особенно строгим. — Лиза. Я провела наблюдение, — заговорила она без предисловий. — Несмотря на рациональные аргументы, представленные в столовой, и несмотря на позитивное влияние нового социального контакта, ты в течение дня демонстрировала признаки эмоциональной лабильности в 73% случаев, когда тема разговора косвенно могла быть связана с субъектом «Зандик». Ты вздрагивала, когда слышала шаги определённого тембра, отвлекалась, глядя в сторону корпуса Кшахревара, и твой пульс учащался при любом намёке на конфликт. Она сделала небольшую паузу, глядя на Лизу прямо, без осуждения, но с неумолимой ясностью учёного, констатирующего неудобный факт. — Проще говоря: ты продолжаешь о нём думать. Постоянно. И это снижает твою эффективность. Лиза опустила голову, чувствуя, как снова горят щёки. Скрывать что-либо от Хаджанад было бесполезно. —Я знаю, — прошептала она. — Я стараюсь не думать, но… —«Стараюсь» — не является эффективной стратегией, — перебила её Хаджанад. — Нужен чёткий алгоритм. Я хочу, чтобы завтра ты начала его внедрять. Цель: полное игнорирование субъекта «Зандик» как фактора, влияющего на твоё эмоциональное и когнитивное состояние. Она подняла палец, излагая план. —Во-первых, визуальное исключение. При его появлении в поле зрения — немедленно переводить взгляд на другой объект. На меня, на учебник, на архитектурный элемент. Не давать зрительному контакту состояться. —Во-вторых, аудиальное блокирование. Если он обращается к тебе — не отвечать. Физически поворачиваться и уходить, либо начинать разговор со мной или с другим человеком на отвлечённую тему. —В-третьих, когнитивная замена. Как только возникает мысль о нём — немедленно замещать её конкретной учебной задачей, воспоминанием о чём-то приятном, например, о комичном поведении Чан Шэн или планами на ближайшее будущее. Хаджанад говорила так, будто составляла инструкцию по обращению со сложным механизмом. —Это будет сложно. Первые попытки дадут сбой. Но систематическое повторение выработает новый паттерн. Я буду помогать с напоминаниями и отвлечением. Лиза смотрела на неё, и в груди у неё странно сжалось. С одной стороны, этот план казался холодным, почти бесчеловечным. С другой — это был якорь в бурном море её собственных противоречивых чувств. Это был способ взять контроль. Хотя бы над своими реакциями. — Ты права, — выдохнула Лиза, ощущая одновременно облегчение и новую, иную тоску. — Нужно это прекратить. Завтра… завтра я постараюсь. Я буду его игнорировать. Каждый его шаг, каждый взгляд, каждую мысль. — Не «постараюсь», — поправила её Хаджанад. — Ты будешь это делать. Как выполнение академического задания. — Она повернулась к двери. — А теперь отдохни. Завтра потребуются ресурсы. Они зашли в своё крыло. Лиза, оставшись одна в комнате, снова взглянула на ту самую коробочку, уже пустую коробочку от пирожного, лежавшую на столе. Завтра она выбросит её. А все мысли о демоне с его холодной, старой, голодной аурой будет методично вытеснять, как учила Хаджанад. Это было решение. Рациональное, взрослое, правильное. Почему же тогда, ложась в постель, она чувствовала не облегчение, а горьковатый привкус прощания с чем-то важным, пусть и опасным? Завтра она начнёт его игнорировать. Но сегодня, в темноте, она в последний раз позволила себе вспомнить не его голод, а ту искру в его глазах, когда он вручал ей подарки. Искру, которую она, возможно, только придумала. Лиза потушила светильник и уткнулась лицом в подушку, пытаясь следовать плану Хаджанад — вытеснить все мысли. Но стоило ей прикрыть глаза, как физическое пространство вокруг неё изменилось. Воздух не просто застыл — он сжался. Стал густым, тяжёлым, наполненным не звуком, а безмолвным давлением, вытесняющим сам кислород. Знакомый холодок, леденящий и абсолютный, пополз по коже, прежде чем она успела его ощутить. Она не слышала шагов, не слышала щелчка замка. Он просто был. Сердце Лизы ушло в пятки, а затем заколотилось где-то в горле. Она резко открыла глаза. Он стоял перед её кроватью. Не Зандик в своей аккуратной форме. Это был Дотторе. Его истинная, демоническая сущность, которую она не видела так явно уже много лет. Высокий, мощный, залитый лунным светом из окна, отбрасывавший на пол искажённую, пернатую тень. Он был без своей фирменной маски ворона. Его алые глаза горели в полумраке, не мигая, пристально впиваясь в неё. В них не было сегодняшней ярости из столовой. Не было расчётливого холодка. Было что-то иное, более глубокое и… усталое. Испуг, острый и животный, пронзил Лизу. Он никогда не являлся к ней в таком облике просто так. Это было нарушением всех негласных правил их сосуществования. Она инстинктивно отпрянула к стене, сжимая край одеяла. И в этот момент в его горящем взгляде промелькнуло нечто, заставившее её замереть. Микроскопическая трещина в граните его надменности. Искорка чего-то, что могло бы быть… сожалением. Он не двинулся с места. Когда он заговорил, его голос был тихим, низким, лишённым привычной язвительности или властности. Он звучал странно уязвимо, и это пугало даже сильнее его гнева. — Я… — он начал и замолчал, словно подбирая слова впервые за всю свою долгую жизнь. — Я провёл сегодня много времени в размышлениях. Пытаясь вывести формулу. Построить логическую модель. — Он медленно покачал головой, и тень от его рогов скользнула по стене. — Безуспешно. Женщины… они не подчиняются формулам. Он сделал паузу, и его взгляд на миг оторвался от неё, уставясь в темноту комнаты. — Я всегда сравнивал их с кошками, — продолжил он тем же приглушённым, почти задумчивым тоном. — Гордые, независимые, непредсказуемые существа. Можно предложить им самое лучшее лакомство, расчистить путь, обеспечить комфорт… а они внезапно решат, что им интереснее поймать солнечный зайчик на стене или погнаться за упавшим листом. Или… шипеть и выгибать спину, когда ты просто пытаешься приблизиться. В его словах не было злости. Была глубокая, искренняя, почти комичная в своей серьёзности непонятность. — И ты… ты самая непредсказуемая из всех, кого я встречал, Лиза Минчи. Он снова посмотрел на неё, и теперь в его глазах читалась не просто усталость, а усталость от собственного непонимания. — Я пришёл извиниться, — произнёс он чётко, хотя слова давались ему с невероятным трудом. — За сегодня. За вчера. Возможно, за многое. Я… я не умею этого. Вести себя так, как, по-видимому, следует. — Он отвернулся, и его профиль в лунном свете казался не демоническим, а просто… одиноким. — Человек никогда не поймёт демона по-настоящему. Его голод, его масштаб времени, его саму суть. А демон… — он горько усмехнулся, и звук этот был похож на тихий скрежет камня, — …особенно такой демон, как я, Дотторе, коллекционер знаний… мы никогда не поймём человека. Ваших мимолётных чувств, вашей иррациональной логики, вашей потребности в… мягкости. В извинениях. Он обернулся к ней снова, и теперь его взгляд был прямым и беззащитным в своей откровенности. — Но я пытаюсь. И я понял, что своими действиями причинил тебе… дискомфорт. А возможно, и боль. Это было нецелесообразно. И… неправильно. Поэтому — прости. Он произнёс это последнее слово так, будто с него сняли кандалы, отягощавшие его веками. Он стоял перед ней, могучий и древний демон, пришедший не требовать оплату, не играть в игры, а просто… извиниться. Потому что не понимал, как иначе исправить то, что сломал. Лиза сидела на кровати, онемев. Страх отступил, оставив после себя бурю из совершенно новых, незнакомых чувств. Её план по игнорированию треснул и рассыпался в прах в первую же ночь. Потому что перед ней стоял не манипулятор, не холодный экспериментатор. Стоял кто-то, кто признал своё поражение в самой важной для него области — в области понимания. И это было сильнее любых подарков и яростных требований. Сразу же после того, как последнее слово извинения повисло в тихом воздухе комнаты, образ Дотторе начал мерцать. Демонические очертания, перья, тени — всё это стекало с него, как вода, растворяясь в полумраке. На его месте, всё так же освещённый полосой лунного света, стоял Зандик. Обычный, человеческий, в той самой простой рубашке, что осталась со времён Мондштадта. Но выражение его лица было не его — в глазах, обычно таких ясных и высокомерных, всё ещё горели остатки той же глубокой, неловкой вины и уязвимости, что были у демона. Он смотрел на неё, будто ожидая приговора, и в этом взгляде было столько потерянности, что сердце Лизы сжалось. Вся её решимость игнорировать, все рациональные доводы Хаджанад, весь страх перед его «холодной, старой, голодной» аурой — всё это рассыпалось в прах. Она не могла. Не могла быть без него. Несмотря ни на что. Её рука сама потянулась к нему. Не в жесте приглашения к ласке, а скорее в повелительном, но мягком жесте, каким подзывают к себе верного, но провинившегося пса. — Зандик, — тихо, но чётко произнесла она. — Иди сюда. Это была не просьба. Это был приказ, пропитанный прощением и тоской. И что-то в Дотторе щёлкнуло. Видимость уязвимости и сожаления на его лице в одно мгновение сменилась чем-то иным. Диким, хищным, мгновенно неправильно истолковавшим её жест. Его глаза вспыхнули уже знакомым ей алым огнём, но на этот раз в них не было ярости. Был голод. Плотский, неистовый, примитивный. Он не пошёл. Он налетел. — Наконец-то, — прошипел он хрипло, срываясь с места и в два шага оказываясь перед кроватью. Его человеческая оболочка вдруг показалась ей слишком тесной для той бури, что бушевала внутри. — Ты поняла. Игры закончены. Пора перейти к сути. Он схватил её протянутую руку, но не для того, чтобы просто взять. Его пальцы обвили её запястье с такой силой, что было почти больно, а его лицо приблизилось на опасное расстояние. — Я мастер в своём деле, ты не представляешь, — его слова полились потоком, горячими и торопливыми. — Все, абсолютно все, кто пробовал, оставались в восторге. Ты будешь умолять о продолжении. Я научу тебя таким наслаждениям, о которых твои человеческие книжки даже не намекают. И мой… размер… — он почти рычал от гордости и нетерпения, — …тебе хватит с лихвой. Ты будешь чувствовать меня ещё несколько дней, я обещаю. Его свободная рука потянулась к воротнику своей же рубашки, будто собираясь в порыве сорвать её с себя. В его движениях, в его взгляде была первобытная, ничем не сдерживаемая готовность взять то, что, как он решил, ему наконец предложили. У Лизы от этой стремительной, грубой трансформации перехватило дыхание. Испуг вернулся, острый и леденящий. Это было не то. Совсем не то, чего она хотела. — Стой! — вырвалось у неё, и она рванула свою руку, к удивлению, легко высвободив её из его хватки. Она не отпрянула, а наоборот, резко выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. — Прекрати! Я не об этом! Его порыв замер на полуслове. Он смотрел на неё, ошеломлённый, его раздувающиеся от возбуждения ноздри всё ещё ловили воздух. В его глазах бушевал конфликт между только что вспыхнувшей дикой надеждой и её резким отпором. — Тогда… о чём? — выдавил он хрипло, его голос сорвался. — Ты позвала… — Я позвала тебя сюда, — перебила она, указывая на пространство рядом с собой на узкой кровати. Её голос дрожал, но был твёрдым. — Не для… этого. А для того, чтобы лечь спать. Как раньше. Вместе. Он продолжал смотреть на неё с немым непониманием. — Мне страшно, — прошептала Лиза, и в её голосе впервые за этот вечер прозвучала та самая детская, незащищённая нота, которую он слышал много лет назад. — Как в детстве, помнишь? Когда в Мондштадте были грозы, а мама уезжала. И ты… ты тогда тоже приходил. Невидимо. И страх уходил. — Она обняла себя за плечи, её глаза стали большими и тёмными в лунном свете. — Я хочу, чтобы мой демон меня защитил. Просто… побудь рядом. Вот и всё. Воздух в комнате снова изменился. Напряжение, готовое вылиться в бурю страсти, медленно, со скрипом, стало спадать. Дикий огонь в глазах Зандика погас, сменившись сначала растерянностью, затем глубочайшим, абсолютным недоумением, и, наконец… странной, непривычной нежностью. Он стоял, словно гора, сдвинутая с места не той силой. Его руки, только что готовые рвать и брать, беспомощно опустились по швам. Он смотрел на эту хрупкую девушку в ночной сорочке, которая просила у него, древнего демона, не экстаза и не знаний, а… защиты. Простого присутствия. Как сторожевая собака. Вся его спесь, все его «мастерские» заверения рухнули в один миг. Он был побеждён не отказом, а этой просьбой. Потому что её он понимал. Это было в его природе — охранять своё. Даже если «своё» было таким невероятно сложным и непредсказуемым существом. — Защитить… — беззвучно повторил он, и это слово звучало на его языке куда естественнее, чем «извиниться» или «любить». Медленно, будто боясь спугнуть хрупкое перемирие, он подошёл к краю кровати. Не налетел, а именно подошёл. И сел. Затем, всё так же неловко, как и в тот самый первый раз в Мондштадте, лёг рядом с ней, на спину, глядя в потолок. Кровать жалобно скрипнула под его весом. Лиза осторожно, не вдруг, прилегла рядом, повернувшись к нему на бок. Она не обнимала его. Она просто легла близко, чувствуя исходящее от него тепло и ту самую, неподдельную силу, что когда-то отпугивала все её страхи. — Спи, — глухо произнёс он, не глядя на неё. Его голос снова приобрёл ту властную, но теперь уже оберегающую нотку, которую она помнила. — Я здесь. И Лиза закрыла глаза. Страх, тревога, все дневные сомнения отступили, смытые этой простой, древней как мир уверенностью: её демон на посту. Он не понимал женщин. Не понимал её. Но он понимал долг. И в эту ночь его долгом было охранять её сон. А для неё, в этот миг, этого было более чем достаточно. Утро пришло в комнату мягкими лучами, пробивавшимися сквозь листву за окном. Лиза проснулась не от будильника, а от чувства глубокого, невесомого тепла и абсолютной защищённости. Она открыла глаза и обнаружила, что крепко прижата к чьей-то груди, обвитая сильными, но не сковывающими руками. Над ней спала, откинув голову на её подушку, мирная и безмятежная, его форма — Зандик. Но стоило ей пошевелиться, как его веки мгновенно приподнялись. В его глазах не было и тени сна, только ясная, бдительная глубина. Он не сомкнул глаз всю ночь. Он охранял. — Доброе утро, мой страж, — прошептала Лиза, и на её губах расплылась лёгкая, насмешливая улыбка. — Уснул на посту? — Стражи не спят, — отозвался он голосом, слегка хриплым от неподвижности, но таким же уверенным. — Они наблюдают. И твой сон был… умиротворённым. Она рассмеялась, лёгким, утренним смехом, и выскользнула из его объятий. Такое утро, в его присутствии, пусть даже молчаливом и немного неловком, ей нравилось куда больше, чем одинокие пробуждения последних дней. — Ну, ясное дело, — сказала она, потягиваясь. — Когда рядом целый демон в качестве ночного светильника и охранника. Она принялась собираться. Надела халат, достала из комода чистое бельё и свою зелёную форму. И тут она почувствовала на себе пристальный взгляд. Зандик не отрывал от неё глаз, сидя на краю кровати, положив ногу на ногу. Его взгляд был не похотливым, как вчера, а… изучающим. Наблюдающим за каждым её движением, как за редким ритуалом. Когда она сняла халат, чтобы надеть блузку, её щёки слегка залились румянцем. Она бросила на него быстрый взгляд. — Не смущайся, — произнёс он невозмутимо. — Я просто фиксирую последовательность действий. С биомеханической точки зрения, это довольно неэффективный процесс. — Ой, отстань со своей «биомеханикой», — фыркнула она, но улыбка не сходила с её лица. — Разве тебе самому не нужно собираться? Пара у тебя ведь первая, в Кшахреваре? Она повернулась к нему, застёгивая пряжку на ремне, и замерла. На кровати, на том самом месте, где только что сидел расслабленный Зандик в ночной рубашке, теперь сидел совершенно собранный студент Кшахревара. Безупречная форма, аккуратно уложенные волосы, сумка с книгами, стоявшая рядом на полу. Он смотрел на неё с лёгким, едва уловимым вызовом в глазах. — Я… — Лиза обвела взглядом комнату. — Когда ты успел? — Эффективность, — парировал он одним словом, и в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки. — В отличие от некоторых, я не трачу время на лишние телодвижения и смущение. В этот момент раздался тот самый, чёткий и звонкий стук в дверь. Лиза вздрогнула. Хаджанад. — Входи! — крикнула она, бросая быстрый, почти панический взгляд на Зандика. Тот лишь поднял бровь, как бы говоря: «И что?» Дверь открылась, и на пороге появилась Хаджанад в своей безупречной форме, со свитком в руках. Её деловой взгляд скользнул по комнате, зафиксировал Лизу, уже почти одетую, и затем остановился на фигуре, сидящей на её кровати. Хаджанад замерла. Все её внутренние системы анализа, казалось, на секунду зависли от неожиданного ввода данных. Её глаза, обычно такие выразительные лишь цифрами и логикой, расширились на долю секунды — чистое, человеческое удивление. Её взгляд перешёл с Зандика на Лизу, потом снова на Зандика. А Зандик… он не встал. Не поприветствовал. Он просто сидел, откинувшись чуть назад, упёршись руками в край кровати. И смотрел на Хаджанад. Но это был не вчерашний игнорирующий взгляд. Это был взгляд победителя. Взгляд, полный тихого, безраздельного торжества. Взгляд, который ясно говорил: «Я здесь. На её территории. В её утро. Все твои вчерашние планы по игнорированию потерпели крах. Это моё место». Лиза почувствовала, как воздух в комнате наэлектризовался. —Хаджа, доброе утро! — поспешно заговорила она, пытаясь разрядить обстановку. — Это… Зандик зашёл, чтобы… обсудить одно совместное задание. Ранним утром. Хаджанад медленно закрыла рот, который у неё непроизвольно приоткрылся. Её лицо снова стало непроницаемым, но в глазах осталась тень глубокого, холодного неодобрения и пересчёта стратегии. — Я вижу, — произнесла она ровным тоном, в котором, однако, слышался лёгкий металлический отзвук. — «Совместное задание». В 7:15 утра. В жилой комнате. Интересный формат академического сотрудничества. Зандик наконец поднялся, взял свою сумку. —Считайте это… междисциплинарным исследованием, — сказал он, и в его голосе звучала плохо скрываемая насмешка. — А теперь, если ваша «эффективность» позволяет, можем выдвигаться. Я пойду с вами. Это прозвучало не как предложение, а как объявление. Лиза и Хаджанад переглянулись. Лиза с испугом, Хаджанад — с холодным вызовом. Но возразить было нечего. Вышли в коридор. Лиза оказалась посередине: слева — Зандик, вышагивающий с царственной, чуть преувеличенной уверенностью, справа — Хаджанад, чьи шаги были чёткими и бесшумными, как у метронома. Тишина была оглушительной. — Ну что… — начала Лиза, отчаянно пытаясь найти нейтральную тему. — Погода сегодня отличная, да? Солнечно. Для Сумеру, я имею в виду. — Атмосферные условия удовлетворительны, — тут же отозвалась Хаджанад, не глядя на неё. — Вероятность осадков менее 5%. — О, как мило, — тут же вставил Зандик, пародируя её сухой, отчётливый тон. — «Вероятность осадков». А я, например, предсказываю 100% вероятность скучных лекций по истории теургии в вашем даршане. Но, конечно, мои данные субъективны и не подтверждены статистикой. Хаджанад бросила на него быстрый, острый взгляд. —Статистика — это основа для выведения закономерностей, а не для субъективных предсказаний. Ваше замечание некорректно с методологической точки зрения. — Ах, методология! — воскликнул Зандик с преувеличенным восторгом. — Священная корова всех, кто не способен на оригинальную мысль без таблицы данных. Скажите, а вы и завтрак, наверное, планируете по калориям и граммам белка? «Оптимальное потребление питательных веществ в 7:42 утра». — Планирование ресурсов повышает эффективность их использования, — парировала Хаджанад, её щёки слегка порозовели. — В отличие от хаотичного, эмоционально обусловленного поведения. — «Эмоционально обусловленного»? — Зандик притворно-задумчиво постучал пальцем по своему подбородку. — А разве не эмоции, в конечном счёте, двигают прогресс? Жажда знаний, любопытство, раздражение от несовершенства мира… Или в ваших таблицах для этого тоже есть отдельная графа с коэффициентами? Они вышли во внутренний двор. Лиза шла между ними, чувствуя себя как на линии фронта под перекрёстным огнем вежливых, но отточенных как бритва колкостей. Она пыталась вставить слово, сменить тему на что-то о кампусе, о предстоящих парах, но каждый раз её перебивал либо язвительный комментарий Зандика, либо сухое, логичное опровержение Хаджанад. Это было невыносимо и… чертовски забавно. Видеть, как её демон, обычно столь высокомерный и недоступный, с таким явным удовольствием дразнит её новую, сверхрациональную подругу. И видеть, как Хаджанад, всегда такая невозмутимая, начинает слегка «перегреваться», пытаясь дать отпор его алогичным, но попадающим в цель выпадам. Путь до главного корпуса никогда ещё не казался таким долгим и таким насыщенным. И когда они наконец подошли к дверям, Лиза поймала себя на мысли, что, несмотря на всю неловкость, она не хотела бы, чтобы это странное трио распалось. Потому что в этом противостоянии двух сильных, таких разных личностей было что-то живое, настоящее. И она, зажатая между ними, чувствовала себя в самом центре этого странного, нового витка своей академической — и не только — жизни. При входе в главный корпус, под высокими арочными сводами «Сердца Древа», их уже поджидало новое испытание. Из потока студентов вынырнул Бай Чжу, его салатовые волосы растрёпаны утренней спешкой, а белая змея Чан Шэн на шее смотрела на мир с обычным для себя снисходительным любопытством. — Лиза! Хаджанад! — обрадовался он, подбегая, но его шаги замерли, а улыбка застыла на лице, когда он заметил третьего в их компании. Его взгляд перескочил с девушек на Зандика, и в его глазах мелькнуло сначала удивление, а затем — лёгкая, инстинктивная настороженность. — О... здравствуйте... все. Зандик повернул к нему голову, и на его лице появилась вежливая, но холодная, как лезвие ножа, улыбка. —Здравствуйте, — произнёс он, кивнув так, будто делал одолжение. — Коллега по... биологическим исследованиям, если не ошибаюсь. Какая приятная, и главное — случайная встреча. В его тоне была та самая, едва уловимая издёвка, которая намекала, что ничего «случайного» в поведении этого странного юноши со змеёй он не верит. Бай Чжу смущённо потёр затылок, чувствуя скрытый укол. — Э-э, да, просто увидел вас и решил поздороваться, — пробормотал он, бросая на Лизу взгляд, полный немого вопроса: «Что он тут делает? И почему все вместе?» Лиза, чувствуя, как напряжение в их маленькой группе сгущается до состояния желе, поспешила перевести тему. —Мы как раз идём на первую пару, Бай. У тебя тоже сейчас занятия? — Да, в лабораторию Амурты, — кивнул он, всё ещё искоса поглядывая на Зандика. Чан Шэн на его шее вытянулась, её красные глаза пристально изучали демона в человечьей шкуре, но на этот раз она молчала. Зандик, казалось, потерял к ним интерес. Он повернулся к Лизе, и его выражение сменилось с насмешливого на... деловое? Нет, скорее, на собственническое. —Лиза, — сказал он, отчётливо выделяя её имя, будто обозначая приоритет. — На перемене после первой пары я подойду к тебе. Мне нужно кое-что уточнить по тому... междисциплинарному проекту. Он сделал небольшую паузу, и его взгляд скользнул по лицам Хаджанад и Бай Чжу, словно проверяя их реакцию. —В какой аудитории у вас будет следующая пара? Я найду тебя. Вопрос прозвучал как обычный, но в контексте утренней демонстрации силы и этого общего напряжения он был подобен брошенной перчатке. Он намеренно спрашивал при всех, подчёркивая своё право знать её расписание и являться, когда захочет. Не успела Лиза открыть рот, чтобы ответить, как в разговор врезался чёткий, как удар клинка, голос. — Этой информации нет в общем доступе, — произнесла Хаджанад, делая шаг вперёд, так что оказалась почти между Лизой и Зандиком. Её поза была прямой, взгляд — не моргнувшим, устремлённым прямо на него. — И она не требуется для выполнения академических задач. Местонахождение Лизы в учебное время регламентировано её личным расписанием и не является предметом обсуждения с посторонними, особенно в такой... настойчивой форме. Она не кричала. Не повышала голос. Но каждое слово было выверено, отточено и брошено с такой ледяной уверенностью, что даже Зандик на секунду замер. В её тоне не было страха перед ним. Было презрение к нарушителю личных границ и протокола. Воздух вокруг них снова наэлектризовался. Бай Чжу замер, затаив дыхание, его взгляд метнулся от Хаджанад к Зандику и обратно. Чан Шэн тихо зашипела, уловив нарастающий конфликт. На лице Зандика промелькнула вспышка ярости, но он мгновенно взял её под контроль. Его губы растянулись в улыбке, но теперь в ней не было ничего, кроме холодной опасности. —«Посторонние». Какое трогательное проявление... солидарности, — прошипел он. — Что ж. Я, как всегда, найду путь к нужной информации сам. Ведь эффективность, как мы выяснили, — мой конёк. Он бросил последний, многообещающий взгляд на Лизу, вежливо, но издевательски кивнул Бай Чжу и Хаджанад, и развернулся, его тёмно-зеленая мантия с белыми элементами Кшахревара развеялась за ним, как крылья, когда он зашагал прочь, растворяясь в толпе студентов. Наступила тяжёлая пауза. —Вау, — наконец выдохнул Бай Чжу. — Он... он всегда такой? —Статистически, его поведение демонстрирует тревожную устойчивость, — отчеканила Хаджанад, не отрывая взгляда от точки, где исчез Зандик. — Лиза, мой предыдущий алгоритм игнорирования требует немедленной актуализации и усиления. Начиная с категорического отказа в предоставлении любой информации о твоём местоположении. Лиза смотрела ему вслед, и в её груди бушевал странный вихрь эмоций: раздражение от его наглости, досада на этот публичный конфликт... и тёплая, глупая благодарность за то, что он, даже уходя, так ясно дал понять — он никуда не делся. И найдёт её. Всё равно найдёт. Хочет она того или нет. Учебный день только начинался, а битва за её внимание, время и, возможно, нечто большее, уже была в полном разгаре. И на этот раз в ней участвовали уже не двое, а четверо. Как только Зандик скрылся из виду Лизы и её друзей, его походка мгновенно изменилась. Целеустремлённая студенческая спешка испарилась, сменившись уверенной, почти хищной поступью. Он даже не свернул в сторону аудиторий Кшахревара. Вместо этого он направился к боковому выходу из главного корпуса, который вёл не к учебным корпусам, а в нижние ярусы города. Дотторе совсем не собирался на занятия. У него было куда более важное, давно назревшее дело. Покинув территорию Академии, он растворился в утренней суете улиц Сумеру. Его путь лежал не к книжным лавкам или бутиков, а в сторону оживлённого торгового района. Наконец, он завернул в неприметный, но известный в определённых кругах трактир «Ламбада». Воздух внутри был густым от запаха крепкого кофе, пряностей и сладкой выпечки. Дотторе, не задерживаясь у входа, прошёл вглубь зала, к самому дальнему, затемнённому столику у стены. За ним уже сидел кто-то. Панталоне. Он был в другой личине — менее экстравагантной, но всё такой же дорогой и чужеродной, в тёмном костюме, который кричал о богатстве без слов. Перед ним стояла изящная фарфоровая чашка и тарелка с десертом, от которого исходил тонкий аромат роз. Он медленно, с видом истинного гурмана, доедал заварной крем, когда к его столику подсел Дотторе. — А-а, вот и наш усердный студент! — Панталоне отложил ложечку, и его фиолетовые глаза заискрились привычной ядовитой веселостью за затемнёнными стёклами очков. — Всё в форме? Не опоздал на лекцию о «морали и этике в научных исследованиях»? Ой, прости, ты же её, наверное, сам и составил. Дотторе проигнорировал насмешку. Его лицо было бесстрастным, но в алых глазах, скрытых маскировкой, плескалось раздражение. Он снял с плеча свою аккуратную студенческую сумку и, к удивлению Панталоне, вынул оттуда не книги, а плотную пачку пожелтевших листов, испещрённых мелким, сложным почерком и магическими печатями. — Вот, — коротко бросил он, положив папку на стол. — Все контракты за последние солнечные сутки. Проверяй. Панталоне с интересом протянул руку, взяв верхний лист. Его длинные, ухоженные пальцы с драгоценными кольцами скользнули по тексту. —О-хо-хо, — прошептал он с восхищением. — Целая деревушка в Ли Юэ, несколько продавщиц из Фонтейна… и даже дочь одного мелколо чиновника из самого Сумеру. Браво. Ты не расслабляешься даже в роли влюблённого школяра. — Он поднял взгляд, и его улыбка стала хитрой. — А ты точно сам их мучил? Не заставлял ли какого-нибудь своего… среза делать эту грязную работёнку, пока ты носился с пирожными для своей девочки? У тебя же их, этих «других тебя», целая коллекция. — Нелепая догадка, — тут же отрезал Дотторе, и в его голосе прозвучала лёденистая нотка. — Каждый контракт уникален и требует личного подхода. Это моя специализация. Мои… другие ипостаси заняты иными проектами. — Ну конечно, конечно, — Панталоне махнул рукой, откладывая лист. — Просто шучу. Но, возвращаясь к твоему… проекту. — Он наклонился через стол, понизив голос. — Скажи, зачем тебе так напрягаться? Почему бы не оставить с ней одного из своих срезов? Какого-нибудь… менее ценного, проще говоря. Пусть он с ней крутится, выполняет все её прихоти, терпит эти её игры. А ты бы занимался делами поважнее. Вон сколько душ и невиновности на кону! Дотторе замер. Его пальцы, лежавшие на столе, слегка дёрнулись. —Она… Не догадается в замене, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово било как молот. — Она чувствует разницу. На уровне души. Это испортит весь эксперимент. — прищурился Дотторе, изучая Панталоне. — И почему ты так вдруг заинтересовался моими методами работы с конкретной душой? Неужто завидуешь? Что такая… «особенная» единица досталась мне, а не тебе? Панталоне рассмеялся, но в его смехе не было отрицания. —Завидую? О, нет, милый коллега. Я всего лишь внимательный наблюдатель. И кое-что мне не даёт покоя. — Он откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком. — Ты, Дотторе, архивариус, ученый, чьё имя наводит ужас. Ты насиловал девиц. Ты разрывал на части их родных. Ты ставил эксперименты, от которых сходили с ума целые города. Со всеми остальными ты был… безжалостен. Жесток. Порой откровенно сладострастен в своей жестокости. — Он наклонился снова, и его голос стал шепотом, полным ядовитого любопытства. — Но её. Лизу Минчи. Ты оберегаешь. С самого её рождения, как я погляжу. Почему? Что в ней такого, что заставляет самого Повелителя Знаний, ходить на цыпочках, терпеть оскорбления от смертной девчонки и таскаться по кондитерским? Дотторе молчал. Его лицо было каменной маской. — И ещё один вопрос, — продолжил Панталоне, наслаждаясь моментом. — Она призвала тебя так рано… необычно рано для ребёнка. Неужели это была просто счастливая случайность? Или… может, какая-то определённая книга сама «случайно» попалась ей на глаза? Книга с очень конкретным призывом? Молчание Дотторе было красноречивым. Он лишь слегка сжал губы. Панталоне улыбнулся так широко, что его глаза почти скрылись в щелях. Он был похож на лиса, учуявшего самую сочную курицу в курятнике. —Понимаю, понимаю… секреты. У всех они есть. Но позволь дать тебе дружеский совет, — он притворно-сочувственно покачал головой. — Смотри, как бы тебе не превратиться в подобие того рыжего дурачка, Чайлда. Влюбиться в свою же добычу. Быть отвергнутым и небесами, и преисподней. Стать посмешищем для всех кругов. Это ведь так… по-человечески глупо. Он сделал паузу, давая словам впитаться. —Так что скажи мне, Дотторе. Честно. Просто чтобы удовлетворить моё жадное до тайн любопытство. Почему? Почему именно её ты защищаешь? Что в ней такого… особенного? Вопрос повис в воздухе между ними, густой и неудобный, как дым от дорогой сигары. Дотторе смотрел на папку с контрактами, но его взгляд был обращён внутрь. Панталоне жадно ловил каждое движение его лица, каждую микроскопическую тень, надеясь наконец-то увидеть трещину в броне самого загадочного демона Ада. Дотторе лишь хмыкнул, низкий, презрительный звук. Он потянулся через стол и, к лёгкому, театрально возмущённому взгляду Панталоне, взял его отложенную чистую ложку. Не глядя на демона Жадности, он зачерпнул немного заварного крема с розой, поднёс ко рту и попробовал. Его бровь едва заметно дрогнула — не от вкуса, а от анализа. Сладость, цветочные ноты, текстура… —Слишком приторно, — вынес он вердикт, откладывая ложку. — Но Лиза, возможно, оценила бы. У неё наивный вкус к красивым, сладким вещам. Он откинулся на спинку стула, снова встретившись взглядом с Панталоне, в котором теперь плескалось раздражение из-за украденного угощения. —Ты сидишь тут, уплетаешь кремы, собираешь проценты с чужих страданий и пытаешься читать мне лекции о моих методах, — произнёс Дотторе холодно. — Забавно. Лиза — эксперимент. Долгий, сложный, многофакторный. Почему я не могу попробовать иной подход? Почему обязательно насиловать и пытать? Наблюдение за ростом, влияние на развитие, изучение реакций на мягкое давление и… подарки, — он произнёс это слово с лёгким сарказмом, — тоже даёт ценные данные. Данные, которые ты, считающий лишь монеты и души, никогда не поймёшь. Панталоне вздохнул, притворно-печально покачав головой. Он отодвинул тарелку с кремом, будто тот потерял для него всякую прелесть. —О, я не пытаюсь повлиять. Я лишь… открываю тебе глаза, друг мой. На твоё же собственное противоречие. — Его фиолетовые глаза сверкнули. — Ты говоришь «эксперимент». Но какой учёный до такой степени оберегает свой образец? С самого рождения, как я погляжу. Ты убрал с её пути болезни, несчастные случаи… — он сделал искусную паузу, — …почти все. Кроме одного. Самого важного. Смерти отца. Странная избирательность для защитного кокона, не находишь? На лице Дотторе не дрогнул ни мускул, но воздух вокруг них словно стал гуще, тяжелее. — И самый интересный вопрос, — продолжил Панталоне, уже не скрывая злорадства. — Книга призыва. Она была не в личной библиотеке. Её принёс даже не отец, вернувшись после долгой рыбалки. Верный, любящий папа, желающий порадовать дочку книгами, которые в итоге забрали обратно. — Его голос стал сладким, как яд. — Только вот… кто оставил эту книгу на столе? Кто направил любопытство девочки к ней? И кто… ну, скажем так, обеспечил её знаниями, как призвать именно тебя. Ведь в этой книге есть и другие демоны, например... Я. Да и странно, что девочка в таком возрасте уже увлекается книгами. Неужто её уже с самого детства пытались навести на путь знаний. Ах, в городе её никто не понимал, какая жалость. Единственный, кто мог понять её – это самый жестокий демон! Как трогательно! Так, что? Не знаешь, кто это всё учинил? Он позволил вопросу повиснуть в воздухе, наслаждаясь ледяной яростью, которая, наконец, проступила в глазах Дотторе. —Так почему бы не признаться? — прошептал Панталоне. — Почему не сказать ей: «Всю твою жизнь я оберегал тебя. Я избавил тебя от всех страданий, кроме одного — того, что я сам же и устроил, чтобы заполучить тебя»? Боишься, что твой «эксперимент» увидит своего учёного не как защитника, а как убийцу? Молчание Дотторе было оглушительным. В нём признавалось всё. И этот страшный секрет, видимо, доставил Панталоне невероятное удовольствие. Его улыбка стала ещё шире. —Хотя… знаешь что? Мне это нравится. Эта чудовищная, восхитительная тайна. Грязь под ногтями творца, создающего свой идеальный образец. — Он облокотился на стол. — Мне бы очень, очень хотелось посмотреть на неё. На эту особенную Лизу. Увидеть ту самую душу, ради которой Великий Дотторе не просто играет в школяра, а идёт на такое… фундаментальное противоречие. Должно быть, она и правда нечто из ряда вон. Интерес в его голосе был уже откровенно алчным. Он учуял не просто уникальный экземпляр, а слабость. Самую страшную ахиллесову пяту своего могущественного коллеги — его собственную вину и его страх перед тем, что об этой вине узнают. Дотторе медленно поднялся. В его движениях не было прежней спеси. Была смертельная, сконцентрированная опасность. —Забудь об этом, Панталоне, — его голос был тише шепота, но каждый звук резал, как обсидиановое лезвие. — Она вне твоего понимания. Вне твоих сделок. Ты получил свои контракты. Дело закрыто. А если твоё «любопытство» когда-нибудь повернётся в её сторону… — он не договорил. Не нужно было. В помещении вдруг стало невыносимо холодно, и на столе у Панталоне тонкой плёнкой инея покрылась его недоеденная порция крема. — …то я напомню тебе, что я сделал с теми, кто пытался испортить мои эксперименты в прошлом. И с тобой будет даже быстрее. Он развернулся и вышел, не оглядываясь, оставив за собой не просто угрозу, а предчувствие абсолютного уничтожения. Панталоне сидел, глядя на заиндевевший крем. Его улыбка не исчезла, но в ней появилась новая, осторожная нотка. Он дотронулся до кристалла на своей цепочке. —Убийство отца, чтобы получить дочь… — прошептал он. — Какая мрачная, и в то же время… романтичная предыстория. Но, дорогой Дотторе, секреты, которые причиняют такую боль своему хранителю, рано или поздно находят путь наружу. И я буду рядом, когда это случится. Просто… из любопытства. Панталоне не собирался уходить. Он остался сидеть за своим столиком, отодвинув заиндевевшую тарелку с кремом. Весёлое оживление трактира, доносившиеся обрывки разговоров, звон посуды — всё это отдалилось, превратившись в фоновый шум. Его мысли были полностью заняты Лизой Минчи и… переменами в Дотторе. Он медленно покачивал ногой под столом, его фиолетовые глаза за затемнёнными стёклами были прищурены в задумчивости. Он вспоминал. Того Дотторе, которого он знал веками — архивариуса, чья холодная, всепоглощающая жажда знаний граничила с безумием. Тот Дотторе был гением, тираном, неумолимой силой природы. Он разбирал души на составные части с таким же бесстрастием, с каким другие разбирали механизмы. Жестокость для него не была самоцелью — она была инструментом, самым эффективным и прямым. И он применял его без тени сомнения. «Бегать за дамской юбкой»? Тот Дотторе посмеялся бы в лицо любому, кто предложил бы ему такую глупость. Женщины и мужчины для него были либо источниками информации, либо помехами, либо, в лучшем случае, интересными биологическими образцами для кратковременного изучения. Никакой сентиментальности. Никаких «подходов». Никаких извинений и коробочек с пирожными. А этот… этот «Зандик»… Панталоне чувствовал странное, кислое разочарование, поднимавшееся из глубины его демонической сущности. Он не питал к Дотторе тёплых чувств — демоны вообще не способны на такое в человеческом понимании. Но был… респект. Уважение к силе, к интеллекту, к безупречной, пусть и ужасающей, последовательности. Дотторе был эталоном. Якорем в хаотичном мире страстей и пороков, которым правили другие демоны. Он был воплощением холодного разума. И вот этот якорь дал трещину. Разум поддался чему-то иррациональному, сентиментальному, человеческому. Дотторе не просто интересовался душой Лизы как учёный. Он был… увлечён. Зациклен. Он совершал нелогичные поступки. Терпел унижения. Тратил своё драгоценное время и энергию не на великие открытия, а на поиск «идеального десерта» и ювелирных безделушек. Это было не просто изменение тактики. Это была метаморфоза. И она разочаровывала Панталоне. Как коллекционера, который обнаружил, что его самый ценный, безупречный экспонат вдруг начал тускнеть и покрываться странной, живой плесенью. «Ради одной смертной девчонки, — думал он, нервно постукивая ногтями по столу. — Ради неё он пошёл на сделку со мной. Ради неё скрывается под этой жалкой личиной. Ради неё… допустил эту слабость». Мысль о том, что сила, которой он втайне восхищался и которую, конечно, хотел бы однажды обернуть в свою пользу, может быть так скомпрометирована, злила его. Это была плохая инвестиция. Ненадёжный партнёр. Но вместе с разочарованием росло и другое чувство — азартное, жадное любопытство. Если даже Дотторе, неприступная цитадель разума, пал… что же такого было в этой Лиза? Что за душа могла совершить подобное? Она должна была быть не просто «особенной». Она должна была быть феноменальной. Сокровищем, перед которым меркли все души, что прошли через его, Панталоне, счетоводные книги. Он достал из внутреннего кармана своего безупречного костюма маленький, тонкий блокнот, покрытый золочёной кожей. Открыл его. На страницах, испещрённых изящными колонками цифр и шифрованными именами, он нашёл чистый лист. И аккуратным, каллиграфическим почерком вывел: «Объект: Лиза Минчи. Принадлежит: Дотторе. Примечания: Высокая субъективная ценность для владельца. Вызывает отклонения от базовых поведенческих паттернов, указывающие на глубокую эмоциональную/интеллектуальную вовлечённость. Необходима личная оценка. Риски: крайне высоки. Потенциальная выгода: не поддаётся текущей оценке». Он закрыл блокнот и спрятал его. Его первоначальное желание просто подразнить Дотторе и удовлетворить любопытство переросло во что-то большее. Теперь это был профессиональный интерес. А может, и вызов. Увидеть ту, что смогла изменить неизменного. Прикоснуться взглядом к сокровищу, которое свело с ума самого бдительного стража. Дотторе разочаровал его. Но Лиза Минчи… она становилась самой захватывающей загадкой за последние столетия. И Панталоне, демон Жадности, ненавидел, когда загадки оставались без ответа. Особенно когда ответ был так близко, за стеной академии и под защитой ослабевшего, но всё ещё опасного бывшего друга.