Откровение полное боли

Воздух в тронном зале был ледяным и неподвижным, словно его откачали из космической пустоты. Громадное помещение, обрамлённое чёрным, отполированным до зеркального блеска камнем, поглощало свет и звук. Единственным источником света были призрачные голубоватые кристаллы, вмурованные в высокий сводчатый потолок, их холодный свет выхватывал из мрака лишь центр зала и массивный трон, высеченный из цельного осколка звездного неба. На этом троне, в позе, сочетавшей небрежную грацию и абсолютную, неоспоримую власть, восседала Царица. Бригелла стоял перед ней, его фигура казалась крошечной в этом колоссальном пространстве. Тишина давила на уши, густея с каждой секундой. Он поднял голову, нарушая протокол, и встретился с её взглядом. Её глаза были цветом грозовой тучи на рассвете, глубокие тёмно-синие, почти фиолетовые, и в них не читалось ничего, кроме спокойного, всевидящего безразличия. Длинные белоснежные волосы, подобные изморози, ниспадали тяжёлыми прядями на плечи, оттеняя фарфоровую бледность кожи. — Зачем ты меня позвала? — его голос, обычно грубый и уверенный, здесь прозвучал приглушённо, поглощённый акустикой зала. Царица не ответила сразу. Она позволила тишине висеть ещё несколько мгновений, давая ему прочувствовать всю тяжесть её внимания. — Твоё положение, — её голос был тихим, но он резал тишину, как лезвие, достигая его ушей с идеальной ясностью, — стало предметом обсуждения. Она слегка склонила голову, и её взгляд, тяжёлый и аналитический, скользнул по его фигуре, будто оценивая не воина, а состояние инструмента. — Пока твои раны не заживут, а сила не вернётся в полной мере, тебя не выпустят за пределы цитадели. Бригелла почувствовал, как по спине пробежала знакомая вспышка гнева. —Мне не нужна нянька. Я… Он не успел договорить. Царица не подняла руки, не сделала жеста. Она просто посмотрела. Её взгляд не стал суровее, не наполнился гневом. Он просто… увеличил давление. Воздух вокруг Бригеллы сгустился, став вязким, как смола, и невидимая сила мягко, но неумолимо сомкнула его челюсти, заставив слова застрять в горле. Это не было больно. Это было унизительно. Эффектное и абсолютное лишение дара речи. Он замер, сжав кулаки, чувствуя, как ярость бушует внутри, не находя выхода. Секунда, другая… и давление исчезло так же внезапно, как и появилось. С горечью, которую он не мог скрыть, он опустил голову в коротком, вымученном кивке. — Хорошо. Он резко развернулся и направился к выходу, его шаги глухо отдавались в гробовой тишине. Он сделал три, четыре шага… — Бригелла. Голос Царицы остановил его на месте, как невидимая стена. Он замер, но не обернулся. — В Снежной много тех, кто точит на тебя зуб, — произнесла она, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти музыкальная интонация. — И не все из них безликие солдаты. Есть и те, чьё влияние простирается далеко за стены этого зала. — Если ты их знаешь, — Бригелла бросил слова через плечо, — то почему просто не отдашь приказ? Устрани их. За его спиной раздался тихий, холодный, удовлетворённый вдох. Почти наслаждённый. — Мне это неинтересно, — ответила Царица, и в этих словах сквозила бездонная пропасть её власти. Она не боролась с интригами — она позволяла им течь, как воде, наблюдая за тем, какие узоры они образуют. — А ты… справишься. Вполне. Её слова повисли в воздухе не как ободрение, а как приговор. Как очередное испытание. Бригелла не стал ничего отвечать. Он просто продолжил свой путь к огромным дверям, чувствуя на спине тяжесть её всевидящего, безразличного взгляда. Она не просто заключила его в стены цитадели. Она бросила его в клетку с голодными хищниками, чтобы посмотреть, выйдет ли он из неё живым. Тем более Царица, как всегда, говорила загадками. «Точат зуб». Кто? Если это обиженные солдаты или какой-нибудь зазнавшийся офицер, то с ними его обычной силы, даже в ослабленном состоянии, хватило бы, чтобы превратить их в кровавое месиво. Угроза была бы прямой, осязаемой, а значит не такой сложной. Но если тень падает от кого-то из первых четырёх... Мысль заставила его по-настоящему похолодеть. Пьеро? Он уже ясно дал понять свою позицию. Дотторе? Учёный мог видеть в нём не более чем уникальный образец для вскрытия. А Коломбина... С ней всё было сложно. Слишком сложно. Она могла быть как источником угрозы, так и её причудливым исполнением, просто ради забавы. Против любого из них его текущих сил было катастрофически недостаточно. В открытом бою его бы просто убили, не дав даже возможности выпустить на волю ту самую, поглощающую всё тьму. Он стал уязвим. И в Снежной уязвимость была синонимом смерти. Вспомнив об Арлекино, он почувствовал нечто вроде облегчения. Жёсткого, колючего, но облегчения. Она была прямой, честной в своей ярости и принципах. Их прошлое, их невысказанные обиды и та невидимая нить, что всё ещё связывала их, делали её единственным, кого он мог с натяжкой назвать верным союзником. По крайней мере, ему так казалось. Добравшись до своей комнаты, он захлопнул дверь, отгородившись от давящей стерильности коридоров. Здесь, в окружении разбросанного оружия и немногих личных вещей, он мог думать. Он сел за грубый деревянный стол, достал лист плотной бумаги и перо. Чернила были густыми, чёрными, как его клинок. Он писал недолго, без церемоний и лишних слов. «Арлекино. В Снежной назревает конфликт. Царица намекнула на заговор, а Пьеро прямо назвал меня пешкой. Мои силы ещё не восстановились. Твоя помощь и твой взгляд извне могут быть решающими. Приезжай. Б.» Ни просьб, ни оправданий. Только факты и призыв. Он свернул письмо, обмакнул свечу в расплавленный воск и запечатал его, не ставя оттиска. Пусть это останется анонимным для любопытных глаз. Затем он подошёл к клетке у окна, где сидел крупный ворон с угольно-чёрным оперением и невероятно умными, почти разумными глазами. Птица была ему не просто гонцом; между ними существовала странная, почти мистическая связь. — Лети к ней, — тихо прошептал Бригелла, вкладывая свёрток в кожаный чехол на лапе птицы. — В Фонтейн. В её особняк. Никому не попадайся на глаза. Ворон каркнул, коротко и глухо, словно понимая. Затем он выпорхнул в приоткрытую форточку и исчез в снежной пелене, неся с собой тонкую нить надежды и груз всех невысказанных слов, что висели между ними. Теперь оставалось только ждать.

Спустя три дня.

Снег за окном всё так же мелся в безумном танце, когда дверь в его покои отворилась без стука. В проёме, окутанная морозным дыханием коридоров, стояла Арлекино. На ней было её изысканное красно-чёрное одеяние, отороченное мехом, а лицо, под капюшоном, было холодным и сосредоточенным. Бригелла, сидевший у камина с книгой, которую он не читал, лишь кивком пригласил её войти. Она переступила порог, сбросила плащ на спинку стула, и её пронзительный взгляд сразу же оценил комнату, его позу, бледность его лица, а также всё, что выдавало его неполное восстановление. На столе стоял графин с тёмно-рубиновым вином и два бокала. Бригелла молча налил. — Долгих три дня, — произнёс он, протягивая ей бокал. — Дороги в Снежную не стали короче, — отрезала она, принимая бокал, но не пригубив. Её пальцы сомкнулись на тонкой ножке, белые от напряжения. Они сидели друг напротив друга, разделённые столом, как когда-то в Фонтейне. Тяжёлое молчание длилось недолго. — Так это правда? — её голос был низким и ровным, без предисловий. — Заговор? Кто-то действительно оскверняет твоё имя, сея шепотки в коридорах. Перешёптываются, что великий Бригелла, сокрушитель архонтов, обессилел и слаб. И что теперь... самое время сводить счёты. Бригелла мрачно хмыкнул, отпивая вина. —Слухи как зараза. Распространяются быстро. Интересно, кто же стал нулевым пациентом? — Кто-то из одиннадцати, — выдохнула Арлекино, ставя бокал на стол с резким щелчком. — Это очевидно. Но не жди дуэли на главной площади. Этот «кто-то» не настолько глуп, чтобы связываться с тобой напрямую, даже в твоём состоянии. Всё будет сделано чужими руками. Руками солдат, которые верят сплетням или которым хорошо заплатили. — Солдат? — Бригелла усмехнулся, откинувшись на спинку стула. — И чего же мне, по-твоему, опасаться? Пока они не приведут с собой Пьеро или Дотторе, я разберусь с парой десятков муравьёв одной левой. — Дурак. Ты думаешь, они придут к тебе в дверь с мечами наголо? Ты действительно настолько ослеплён своим высокомерием? Она наклонилась через стол, её глаза горели. — Яд в вине. Яд в еде. Дистанционный арбалет в коридоре, когда ты выйдешь по нужде. Пожар, устроенный ночью, с запертой снаружи дверью. Газ, выпущенный в вентиляцию, против которого твоя тьма бессильна. Подброшенные улики, что обвинят тебя в измене, и тогда против тебя ополчатся все, включая Царицу. Убить можно даже в этой комнате, даже если ты не выйдешь из неё. Для этого не нужна сила архонта. Нужен лишь ум и желание. Она откинулась назад, её дыхание слегка участилось. В её словах не было страха за него, а лишь презрение к его наивности и леденящая душу констатация фактов. — Так что да, Бригелла, — заключила она, и её голос вновь стал стальным и безжалостным. — Есть чего опасаться. Даже от «простых солдат». Бригелла на мгновение усмехнулся — короткий, сухой звук, в котором было больше уважения к её прагматизму, чем веселья. — Что ж, раз игра пойдёт по таким правилам, — его голос приобрёл новые, хриплые нотки заинтересованности охотника, — я начну своё маленькое расследование. Посмотрим, смогу ли я вывести эту змею из её норы. Арлекино слегка кивнула, её строгое выражение лица смягчилось на волосок. Она подняла бокал и, наконец, сделала небольшой глоток. — Желаю удачи. Но удачи мало. — Она поставила бокал. — Тебе нужно не просто выживать. Тебе нужно увеличивать своё влияние. Здесь, в столице, да и по всей Снежной. В Фатуи в целом. Сила клинка — это лишь одна фигура на доске. Нужно контролировать и другие. Мысль, отточенная её словами, вспыхнула в его сознании с ясностью пламени. Он увидел это не как абстрактную концепцию, а как практический план. — Умная мысль, — произнёс он, и в его глазах загорелся новый, расчётливый огонь, сменивший привычную ярость. — Свои люди... повсюду. Не только солдаты в мундирах. Торговцы, шепчущие о движении караванов и подслушанных разговорах. Политики, знающие, куда текут деньги и интриги. Рабочие в доках и мастерских, видящие всё. Даже эти болваны из гильдии искателей приключений — идеальные курьеры и уши на земле. Арлекино наблюдала за ним, и в её взгляде, на сей раз, читалось нечто вроде одобрения. — Именно, — подтвердила она. — Собственный источник информации, независимый от официальных отчётов... Бригелла более-менее уже понял, что будет делать дальше. План действий, пусть и туманный, начал обретать контуры в его сознании, и острая необходимость отступила, сменившись холодной решимостью. И вот это напряжение спало, всё его внимание переключилось на Арлекино. Она сидела напротив, её изящные пальцы обхватывали ножку бокала. Она отпивала вино медленными глотками, её взгляд был устремлён куда-то вглубь пылающего камина, но он видел напряжение в её плечах, в лёгкой складке между бровями. — Спасибо, — произнёс он, и слово прозвучало непривычно грубо, неуверенно, будто он говорил на чужом языке. — За... предупреждение. И за совет. Арлекино медленно перевела на него взгляд. Её глаза, цветом напоминающие зимнее небо перед бурей, были бездонными и нечитаемыми. — В этом нет ничего сложного, — ответила она, отставляя бокал. Её голос был ровным, как поверхность замёрзшего озера. — Простая констатация фактов. — Даже так, — настаивал он, чувствуя, как назойливое желание пробить эту стену растёт внутри. — Это было... мудро. С твоей стороны. Он сделал паузу, воздух в комнате снова сгустился, но на этот раз по другой причине. Пламя камина отбрасывало танцующие тени на её резкие черты. — Останься, — выдохнул он наконец, жестом указывая на графин. — Вино ещё есть. Можно... выпить. Арлекино не шелохнулась. Она не отпрянула, не вспыхнула. Она просто смотрела на него, и её молчание было громче любого крика. Потом она медленно, с почти церемонной чёткостью, поставила бокал на стол. — Бригелла. Я сказала бы, чтобы ты не шутил так, но ты не шутишь. Так вот... не предлагай больше подобного. Горькая усмешка заструилась по его жилам. — Что испортило это? — спросил он прямо, его собственный голос приобрёл хриплый, почти рычащий оттенок. — Эти... странные узы между нами. После Натлана... ты стала холоднее. Словно между нами выросла ледяная стена. Почему? — У меня есть на то причины, — произнесла она наконец, и это было не оправдание, а констатация приговора. Приговора, который она вынесла ему, или себе, или им обоим — он не знал. И они снова замолчали, но на этот раз тишина была тяжёлой. — О каких причинах речь? — Его голос потерял прежнюю резкость, в нём зазвучала глухая, настойчивая нота. — Я хочу это знать. Или… мы с тобой теперь тоже враги? Это было бы… крайне печально. Арлекино не дрогнула. Но Бригелла, научившийся читать язык её молчания, уловил едва заметную паузу. Короткий сбой в идеальном ритме её дыхания. Невидимую трещину в ледяном фасаде. Она поставила бокал, и хрусталь звонко стукнул о дерево стола, нарушив тишину. — Я не называла тебя врагом. Не упрощай. Ты снова впадаешь в ребячество. — Ребячество? — Горечь пропитала его короткий, сухой смешок. — Значит, тебе приятнее, когда я похож на бездушную статую? Как было тогда, в Фонтейне? Ты ведь видела во мне не ребёнка. Ты смотрела на меня иначе. — Ты переступаешь черту, — её голос стал тише и острее, словно лезвие, выдвинутое из ножен. — В Фонтейне я могла позволить эту… фамильярность, но не здесь. Наши имена и так слишком часто звучат в одном шёпоте. Если Царица обратит внимание… последствия обрушатся не на меня, а в первую очередь на тебя. Бригелла рассмеялся — одиноким, беззвучным выдохом. — Тебя это не пугает. Хватит притворяться. Тебя никогда не заботили чужие мнения. — Ты ничего не понимаешь, — выдохнула она, и в этих словах прозвучала не холодная отстранённость, а усталость, тяжёлая и беспросветная. Он медленно поднялся с кресла. Движение выдавало не силу, а глубокую усталость. Он снял маску. Не резким жестом, а словно снимая непосильную тяжесть и положил её на стол. Он сел рядом, не прикасаясь, но сократив дистанцию до невыносимой близости. — Я понимаю, что мы оба изменилась после Натлана. Я больше не вижу ту неукротимую силу. Я вижу тень, которую гложет что-то изнутри. И это… меня тревожит. Ты не просто обычный друг для меня. Она резко поднялась, порывисто, стремясь скрыться, убежать. Его рука легла на её запястье, удерживая на месте. Не силой мускулов, а тяжестью отчаяния. — Отстань. Убери руку, Бригелла. Или я сама освобожусь применив силу. Даю тебе последнее предупреждение. Её слова не были криком. Они прозвучали как ледяной шёпот, острый и безжалостный, и ранили его глубже, чем любой клинок. Шок, холодный и парализующий, сковал его тело. Пальцы разжались сами собой, отпуская тонкую, холодную кожу её запястья. Она сделала шаг в сторону двери. — Подожди, — его голос сорвался, став низким и хриплым. — Прежде чем ты уйдёшь… выслушай. Это важно. Она замерла в дверном проёме, не оборачиваясь, её стройный силуэт чётко вырисовывался на фоне мрака коридора, как одинокий памятник. — Говори. — Письмо… причина, по которой я позвал тебя сюда, — он говорил медленно, подбирая слова, что жгли ему горло. — Это был лишь предлог. Возможно, это одна из наших последних встреч. Я хотел… продлить её. Сделать совсем иной. Он сделал паузу, собираясь с духом, его взгляд прилип к её неподвижной спине. — Моё время на исходе, Арлекино. Скорая смерть уже совсем близко как и мое предназначие в этом мире. И прежде чем она настигнет меня… — голос дрогнул, но он заставил себя продолжить, выговаривая каждое слово с мучительной чёткостью, — я должен сказать. Я люблю тебя. Как бы абсурдно, как бы бесполезно это ни звучало. Это единственная несомненная истина, что у меня осталась. Верить ей или нет... Зависит только от тебя Она не пошевелилась. Секунды растягивались в вечность, наполненные тиканьем часов и приглушённым треском догорающих поленьев. Затем, без единого слова, без взгляда через плечо, она шагнула в темноту коридора и растворилась в ней, словно её поглотила сама ночь. Бригелла остался сидеть в гробовой тишине, и только горький, металлический привкус на языке напоминал ему, что это не сон. В душе осталась не боль, а пустота — ледяная, абсолютная и бездонная, точный след её ухода. Он был так же одинок, как и прежде. Но теперь он знал, как именно ощущается холод в её отсутствие.