XVIII (1). «Венерина мухоловка»

      — Скажи мне кто лет пять назад, что однажды «хищный цветочек» женится на моей лучшей подруге, я бы объявила его умалишенным, — облокачиваясь на капот подержанного «корейца», задумчиво протянула Новицкая. — Я бы покрутила пальцем у виска и заявила бы этому Нострадамусу, что большей чухни в жизни не слышала. А теперь… Воистину, чего только не бывает…         — Это Чернов-то «хищный цветочек»? — наблюдая за разворачивающейся прямо перед носом картиной, скривилась в усмешке Аня. По правде, не могла она честно ответить на вопрос, каким образом предпочла бы ослепнуть: выбрала бы сию секунду выколоть себе зенки, чтобы никогда больше не видеть его беспардонно счастливой физиономии, или мучиться и смотреть на этих двоих до тех пор, пока их сияние, сжегши ей глаза, не принесет истинное прозрение. «Воистину, чего только не бывает». Вид парочки вызывал жгучую зависть и жгучую горечь одновременно. Скорбь по несбывшемуся разжигала угли сожаления о потерянном. О том, что выставила за дверь собственное счастье. Решительно перечеркав достигнутое и заткнув уши. Вытолкав его взашей вот этими самыми руками. И в глубине души надеясь, что оно выломает замки, чтобы вновь свернуться клубочком под ногами.           Сюрприз. Обнаружилось, что счастье – оно живое, что у него есть сердце, разум и гордость, и что на бессменную должность теплого плюшевого медведя оно не нанималось.         — Ага. «Венерина мухоловка», слыхала о таком? — фыркнула Юля, не сводя пристального взгляда с воркующих голубков. — Поведись на него – и он сожрет, переварит и выплюнет. И ведь даже не подавится, гад. Такие не давятся.           — Это правда, — сдавленно прошептала Аня. — К некоторым цветочкам лучше не приближаться.          — Вот и я том же! — с жаром согласилась ее обретенная «правая рука». Несмотря на то, что восклицание вышло довольно громким, Чернов и ухом не повел: для него никого, кроме своей избранницы, словно и не существовало. Стоя на отдалении от машин и людей, ребята замкнулись друг на друге. — Но чесслово, я же этих двоих всю жизнь знаю! И они никогда не были более… Блин, даже не знаю, как объяснить, — Юля вновь перешла на приглушенное бормотание. — Глаза видят, но, ей-богу, до сих пор хочется их протереть. Оказывается, «цветочек» способен полюбить прекрасную бабочку, которая, наплевав на все предостережения, бесстрашно прилетела прямиком к нему в объятия… Беречь ее от ураганов, прикрывать лохматыми лепестками, не смыкая их над ее тельцем... Так и в чудеса поверить недолго.         Кто бы мог подумать, что Юля способна изъясняться такими сочными образами. Хотя… Хотя что ей известно о Новицкой, кроме того, что посчитал достаточным озвучить Егор? Пока толком и ничего – процесс узнавания и притирок только начался.          — Точно, — мрачно отозвалась Аня.          Жаль лишь, что чудеса эти с кем-то другим случаются.         Костя тоже умел так нежничать… Даже лучше умел!         Всю душу уже истыкало иглами разочарования, смятения, раздражения, тоски и чувства вины. Там, внутри, уже, поди, живого места не осталось, а она, душа, все еще умудрялась трепыхаться и метаться.          — Нет, ты смотри на него, а… — продолжала иронично комментировать происходящее Юля. — А на нее!  Хоть кинцо сопливое снимай. Утопи зрителей в реках слез, как беспомощных котят. Убей, уничтожь, а потом воскреси, заставив их вновь поверить в любовь... Такие зайцы.         Смотрит, не смотреть невозможно. И глаза и впрямь режет – то ли от яркого солнца, то ли от блеска камня в кольце его невесты, а потом – жены, то ли от эмоций, которые Егор поднимает в ней своим бессовестным сияющим видом и поведением. Он как солнце, разбрасывающее вокруг себя разящие лучи, звезда на небе ему теперь не конкурент. Внутри трещит адское пламя, и топливо его – зависть и радость, ревность и облегчение, угрызения совести и траур по утраченному, самоуничижение, понимание, что не судьба, и непонимание, ну почему. И даже искренняя благодарность к Ульяне – и та в том пламени сверкает и искрится. В конце концов, только благодаря ей еще жива их группа и он сам. Только благодаря ей его глаза теперь – бездонный космос. И остается лишь смотреть и плавиться в жерле вулкана, который сама же и разбудила. Гореть, тщетно пытаясь смириться с тем, что не стала прекрасной бабочкой в жизни «Венериной мухоловки». Что была надоедливой мухой в рое таких же несносных мух.         Бабочкой она стала для своего мужа. А он долгие годы был ее прекрасным, безвредным, не знающим забот солнечным медоносом. А потом бабочка пресытилась сладости нектара и захотела испить отравленной неизвестным ядом крови. Бабочка сама выбрала корчи в предсмертной агонии.         Юлин мужчина застрял где-то в магазине при заправке. Судя по количеству машин, очередь там ого-го. Егор сказал, что бак у них полный, так что Черновы стоят в тени стены и о чем-то своем друг другу шепчут. Звезда по имени Солнце рисует на асфальте галлюциногенные лужи и заставляет щуриться. Уля задрала подбородок и не сводит со своего избранника глаз уже минут пять, ей – можно, вот та единственная, чей долгий взгляд вызывает в нем не желание немедля и навсегда слиться за линию горизонта, а прижать к сердцу. Он же не выпускает ее из рук, буквально! Говорит что-то сквозь ясную – открытую! – улыбку, а сам то и дело касается талии, ладонь нежно, почти невесомо, скользит по до сих пор незаметному животу, вот уже трижды поцеловал в нос, один раз в лоб и один легко тронул губами полураскрытые припухлые губы. А она смотрит на него как на божество, хотя все уже сто раз видели, что умеет и совсем иначе. За десять минут ни разу не был прерван контакт глаз. Возможно, им не обязательно открывать рты, чтобы друг друга понимать, они два телепата, тонко настроенных друг на друга инструмента. Они же не видят вокруг никого больше. Реально. Идиллия. Сказка. Разрушить которую окриком – преступление против Вселенной.          Ну почему?!         Интересно, что скажет Кир, когда воочию узреет столь беззастенчивое, бесстыдное счастье? Вангует: сегодня железобетонные аксиомы Аверьянова обратятся в прах и в пепел. Лишь ради этого одного, ради Кирюшиной капитуляции, стоило позвать Черновых.         — Интересно, когда она уже объявит о беременности? — проворчала меж тем Юля. — Прикидываться слепой дурочкой долго у меня не выйдет.         Аня в удивлении взглянула на Новицкую. Не думала она, что это такая тайна, что Ульяна не сообщила даже лучшей подруге.         — Если что, я тебе не говорила, — буркнула раздосадованная «коллега». — Хотя я уверена, что ты и сама с глазами. Все равно этот секрет Полишинеля станет достоянием общественности со дня на день. Смотри на его руки… — Юля едва подалась вперед, заняв стойку, словно взявшая след ищейка. — Ну! Их там не двое, их же там трое! Смотри… Видала?          Видала. Ладонь Егора уже секунд тридцать как покоилась на Улином фактически плоском животе. Видала. Бесконтрольные, неуемные, лучистые улыбки на лицах обоих. Вот Уля глаза прикрыла, и полуденный июльский ветерок играется с их волосами. Снова в нос ее клюнул, а она обвила его руками, прильнула и голову на плечо положила. Стоят, замерли, он по лопаткам ее гладит, щекой к макушке прижался, от всего мира ее оградил… Господи, да кто бы, в самом деле, когда сказал, что однажды Чернов станет таким… Что он может быть таким! Ну почему не с ней?!         Наверное, они бы рядом не выжили… Даже в работе с трудом друг друга терпят, что уж говорить о личных пространствах. Сожрали бы один другого с потрохами, обглодали бы косточки, через трубочку высосали бы мозги. От понимания не легче.         Продул Кир их спор. А сегодня продует и собственному мировоззрению.          А расстройство Новицкой понять можно. И в то же время вспомнилось, как Егор под дулом направленного на него ружья признался, что не все идет гладко и что Уля уже успела угодить в больницу. А значит, и хранить молчание смысл пока имелся. Сегодня ты счастливый будущий родитель, а завтра… Страшно представить.         — Просто у беременных – у них свои загоны, Юль. Они боятся сглазить, боятся, что накликают беду. Вот и молчат, как партизаны, — вздохнула Аня. Вдох вышел раненым каким-то, отозвался резью в груди. — Им самим страшно, что выкидыш какой-нибудь, что замрет, что не случится. Это ведь… Я в курсе, да. Но это знание мне из Чернова клещами пришлось тянуть, пришлось к стенке его припереть. А так – у нас больше никто не знает.         Новицкая раздраженно цокнула:          — Да понимаю я! Поэтому до сих пор не обиделась, хотя могла бы. Но, черт, язык порой прямо чешется! Хочется же обсудить это все, трындец! Мне же интересно! Может, я тоже хочу! А она как воды в рот набрала! Только глаза такие яркие-яркие, виноватые-виноватые. А еще у нее попа растет, взгляд бегает и нервишки шалят, — подметила Юля не без ехидства. — Такая смешная, думает, я не вижу.   

      Как у Ули шалят нервишки,

      Нам известно не понаслышке.

      Рифма, можно попробовать песню написать.         — Вы уверены, что не хотите с нами? — перевела Аня взгляд и тему.          Новицкая покачала головой, показывая, что вопрос дальнейшим обсуждениям не подлежит.         — Нет, я Андрюше предлагала, но он твердит, что мы давно не проводили время вдвоем. Не знаю, что он там задумал, но чую – что-то. Потому что отель, конечно… — мечтательно вздохнув, Юля закатила глаза к безоблачному небу. — Вокруг природа, сосны, тишина… Там даже бассейн есть… А интерьеры… Я бы там жила.         — Где это, напомни.         — В Тарусе.          Точно, Таруса. Где-то за Серпуховым, но до Тулы.   

      Отель бы погуглить, вдруг пригодится. 

      Но это потом, а сегодня – напиться.

        Рифма.    

.

.

.

        «Анечка, солнышко, я, конечно, рад тебя видеть и помню, как говорил, что ты можешь приезжать в любой компании, но ты все-таки ебнулась», — вот что уже час как читалось с Кирюшиного отнюдь не слегка перекошенного лица. Сигаретный дымок вился над его шикарной шевелюрой, полупрозрачной спиралью поднимаясь к небу и растворяясь в пронзительно синей вышине, а в глазах цвета охры отражался солнечный свет и откровенный сарказм. Он смотрел внимательно, пристально, едва прикрывая ресницами устроенный его бесами балаган. Кажется, все, что сегодня запрещалось произносить вслух по причине лишних ушей, он пытался молча транслировать напрямую в ее поплывший мозг.         Только что Кирюша отправил своего мелкого за Есенией, якобы, «чтобы Ульяна не скучала», и теперь на участке их оставалось «всего» четверо. И пусть двое из четверых прямо сейчас осваивались в отведенном им маленьком домике, Кир был предельно аккуратен.         — Я хочу твой вердикт, — наклонившись ближе, произнесла Аня одними губами.          Давай, добей         Он в ответ лишь головой покачал, однако же во взгляде звучало издевательское, убийственное: «Читай по глазам».          — Не так быстро, — туша в пепельнице приконченную сигарету, пробормотал друг, и Аня отметила, что уж больно стремительно он в себя ее всосал – ее собственная еще на две трети целехонька. А затем резко повернул голову, с громким хлопком приземлил ладони на колени и вскочил с садового стула. — Народ, экскурсия.          Фраза предназначалась замаячившим на пороге домика Черновым. Аня прикрыла глаза.         Честное слово, привезти сюда эту семейку стоило лишь для того, чтобы в момент встречи лицезреть Кирову ошалелую физиономию. Нет, она еще накануне его предупредила, что приедет сегодня и будет не одна. Да, она не сказала, с кем именно, ограничившись емким «с друзьями», иначе бы он разнес ее затею в мелкие щепки, отказался делиться геолокацией и тем же днем заказал доставку хорька из первого попавшегося питомника. Нет, Киру удалось вернуть контроль над лицом уже спустя пару секунд, и крепкое, уверенное рукопожатие скрепило знакомство двух важных ей людей. Да, он таки улучил момент, и она таки услышала в приступе спрятанного в кулаке «кашля»: «Ты совсем того?» Нет, ничем больше не показал он Егору, что в курсе, кто именно перед ним стоит. Но да, сразу показал и продолжает показывать ей самой, что думает по поводу ее «блестящей» во всех смыслах идеи.         И все это происходит лишь потому, что он за нее переживает, все отражается в его глазах. Совершенно очевидно, что при иных обстоятельствах, не посвяти она его в свой раздрай, он с Егором мог бы скорешиться. Потому что эти двое – ну два сапога пара! Две невыносимые язвы, два глубоко увлеченных каждый своим делом одиночества, двое, оберегающих свои миры от посягательств, двое, потерявших самых близких. Два исступления. Они как электро и бас, даже чувство юмора у них схожее. Они могли бы понять друг друга с полуслова, с одного взгляда. С двух нот. Заманить сюда Чернова, утаив имя гостя от Аверьянова, стоило хотя бы ради того, чтобы их свести и посмотреть, чем кончится.         Егор способен завладеть вниманием любого, и, разумеется, Кир не стал исключением, но его внимание – особенное, не такое, как у остальных. Обостренное. Прошло больше часа, а она по-прежнему видит этот чуть сощуренный настороженный взгляд и улавливает его напряженную, граничащую с враждебной, ауру, и только и остается надеяться, что Черновы этих волн не ощущают – хотя бы по причине того, что пока совсем Кира не знают. А интуиция шепчет, что Кирюша обязательно сменит гнев на милость, и случится это, когда он осознает, насколько причина всех бед его подруги сосредоточен на собственной жене. Когда своими глазами убедится, что вовсе не Егор заварил кашу, в которой она варится.         Кир заведен, и это чувствуется, однако интеллигент в нем не позволяет с порога атаковать «друга» близкого человека, так что на публику он пока штампует более или менее приветливые улыбки и более или менее сносно изображает расположение. А вот его племянник – тот пребывает в щенячьем восторге. Ян раздулся от важности в секунду, когда Егор присел перед ним на корточки у машины и, протянув раскрытую ладонь в знак состоявшегося знакомства, со всей серьезностью произнес: «Привет, я Егор. Будем дружить». Воодушевленный вниманием взрослого дяди с гитарой, мелкий таскался за Егором хвостом, пока Кир не отправил его за Есенией.         В то, кто Кир с Яном друг другу такие, пришлось заранее Чернова посвятить, дабы избежать возможных неудобных ситуаций на месте. Реакция воспоследовала довольно неожиданная: у обычно холодного к чужим бедам Егора на фразе о том, что Кир ввязался в опекунство, чтобы Яна не сцапали социальные службы, с лица отлила вся кровь разом. У обычно отстраненного, когда речь идет о проблемах других, Егора, вдруг возник десяток вопросов, он затребовал деталей и уточнений, а когда она как на духу – да простит ее Кирюша – выложила ему историю семьи Аверьяновых, не преминув для понимания добавить, что планы на жизнь у Кира были, были совсем иными и все как один пошли по известному месту, долго молчал, а после пробубнил, что друзья у нее «хорошие». И вышел курить.           Кир всего этого не знает, Кир настроен к ее гитаристу скептически, очевидно, что неприязненно, но расположение к нему Чернова ощущается весь этот час. Кажется, Кирюша свою репутацию заработал, не успев и рта раскрыть.          — Прикольный чел, — раздался над макушкой родной голос. —  И пацан тоже. Где он, кстати?          Угу, прикольный. Только, кажется, ждет первой возможности по стенке тебя размазать         — Побежал за Есенией, чтобы Уля не скучала, — приоткрыв один глаз, отозвалась Аня. За что купила, за то и продает. — А она где?          — Мяту на чай собирает. Что за Есения? — отозвался Егор. Интереса в его голосе было не больше, чем перца чили в тирамису.          — Кирова зазноба, — щурясь на солнце, пояснила она. — Все-таки охренеть… — Вот, планирую оценить масштабы бедствия.         — Бедствия?          Интереса не больше, чем рыбок в Мертвом море. Егор просто поддерживал, как это нынче модно говорить, ни к чему не обязывающий смол-ток.         — Угу. Там сложно все. Кирюша не дает шанса отношениям, — Кого-то напоминает, ага? — И теперь его корежит.         — А, — последовал короткий ответ. — Ну… В принципе… Не смею попрекать, — вскидывая невероятные свои брови под не менее невероятную растрепанную челку, усмехнулся Чернов.          А вот теперь нотки она уловила. Верхние нотки проснувшегося любопытства. Иронично-насмешливые нотки узнавания… Можно продолжить.         — Ну и считает, что для такого распиздяя, как он, она слишком хороша, — продолжила Аня вкрадчиво. — Что правда – она действительно хороша, я видела.         Позволила себе затяжной взгляд. Который Егор вновь проигнорировал: всматриваясь в дебри, что раскинулись за большим домом, он рассеянно улыбался и совсем не замечал происходящего буквально под носом. Как обычно. Да уж, чтобы Чернов прозрел, правдой нужно расстреливать в упор.         На выстрел в этот выразительный высокий лоб она не решится.          Но нажраться настроена все решительней.         — Чувак нравится мне все больше, — прикурив и выпустив струйку дыма, Егор поджал губы и одобрительно качнул головой.  — Пока не могу сказать, что это у вас взаимно — На распиздяя не тянет.          А вот и средние ноты, сердце формирующегося мнения – ноль процентов осуждения, сто процентов понимания, согласие, принятие. Егор дал шанс авансом и теперь искал и находил подтверждения своим выводам. Открывал в Кире частицу себя. Раскроются ли базовые ноты – основа отношений, самые яркие, плотные и долговечные – покажет время. А она свое дело сделала.         — Это мой лучший друг, — нехотя отводя взгляд, пробормотала Аня. Кем бы Кир себя ни считал – последним распиздяем, конченым эгоистом, истым бирюком или махровым социопатом, – в ее глазах он не имел себе равных. Оставалось лишь надеяться, что и Еся не слепа и сможет по достоинству оценить столь любопытный образчик интроверта. Если верить последним вводным от образчика, шансы его сцапать у нее имелись, и – к Аниному невыразимому удивлению – довольно неплохие. Там же уже предсмертные хрипы слышны, а сознание теряет трезвость, фактически не в состоянии оказывать сопротивление и только и ждет, что Знака. И в этом-то, судя по всему, основная загвоздка и есть: время идет, а кто-то остается слеп, что новорожденный котенок. Тут green-флагами хоть обмашись, как упоротая чирлидерша на марше, а толку-то. Кир серьезно себя недооценивает, ему и в голову не придет записывать розовые щечки и ревнивые взгляды на собственный счет, а что придет наверняка, так это тысяча и одно другое объяснение подобному поведению. И, самое смешное, все они будут звучать логично, мать его!         — А в чем я всегда была сильна, так это в умении отличить дерьмо от самородка, — вздохнув, продолжила Аня. — И брат у него тоже был «прикольный чел». Жаль, что раньше не догадалась вас познакомить.         — Смотрите, что у меня есть! — раздалось из глубин участка радостное восклицание, и Аня, не удержавшись, вновь подняла на Егора глаза. Уже знала, что увидит на лице, но почему-то вновь и вновь оказывалась к такому не готова. Уля в сопровождении идущего следом Кирюши появилась на дорожке с букетиком мяты в одной руке и шаром смородиновых листочков в другом. Один ее вид будил в Егоре жизнь, и жизнь эта прямо сейчас проступала в умиротворенной улыбке, светилась мягкими огнями под ресницами, проявлялась в раскрытой позе. А вот Кир вновь наградил присутствующих острым прищуром, что сообщало Ане лишь об одном: представшую взору картину он не только оценил, но уже и проанализировал.            — Мне даже разрешили надрать мяты домой! — ныряя к Егору в объятия, сообщила воодушевленная Уля. — Представляешь?..            — Угу, — целуя ее в макушку, промычал он. — Нам с тобой успокоин точно не помешает.         Фыркнул. Чуть отстранившись, заглянул в глаза, словно проверяя, восприняли ли шутку как шутку, или он сейчас огребет, и вновь прижал к себе. Вспомнилось, как крепко когда-то держал ее Костя. Даже, может, еще крепче… Особенно после концертов, особенно в моменты, когда она бесилась и исходила ядом, особенно, когда сил уже не было никаких… Да всегда. Аня покосилась на Кира. Тот остался стоять в стороне, словно не желая вторгаться в чужую идиллию. Прочитать в его глазах хоть что-нибудь оказалось решительно невозможно: прикрыв их, он думал о своем. И лишь складка меж бровей сообщала, что мысли эти ­беспокойны.    

***

        И что я там буду делать? Среди всех этих людей?         Вот единственный вопрос, преследовавший Есю с тех самых пор, как запыхавшийся Ян огорошил ее объявлением, что к ним-де приехали гости и что Кир-де послал за ней, и вплоть до момента попадания на непривычно оживленную территорию Дома с Аистом. Каких-то два часа назад она, узрев припаркованные у участка машины – оранжевого «Жука» и черный «Аутлендер» – на полном серьезе думала дать деру в обратном направлении, и лишь маниакальное упорство мальчишки, что, словно оглохнув к воззваниям, упрямо тянул ее за собой, и понимание, кто именно заслал за ней упертого гонца, не позволило трусливо сбежать.          Теперь она сидит на ступеньках крыльца рядом с милой шатенкой, и эта шатенка – неземная девчонка с именем, что звучит песней апрельской капели, – со всей искренностью интересуется ее увлечениями. В широко распахнутых лазурных глазах полыхает поглощающий время огонь, рассказы о чернилах и смоле она слушает, затаив дыхание, а аккуратные уточняющие вопросы выдают в ней человека, знакомого с не самыми популярными техниками, и эта осведомленность застает врасплох и подкупает. А потом на выдохе она признается, что уже давно мечтает освоить смолу, но сейчас нельзя, и Еся невольно думает об инструкции по безопасности, которая гласит, что работать с эпоксидкой не рекомендуется детям и беременным. В смятении и трепете косится на точеную фигуру и выбирает тактичное молчание. В ноздри проникает пряный запах горячей пышной булочки с корицей. Ее любимой.         Ни одного не такого взгляда, за исключением, пожалуй, пристреливающихся Аниных, ни одного неудобного вопроса. С ней общаются, как с самой что ни на есть обыкновенной, никто картинно не закатывает глаза, не шушукается за спиной, не кривит рот и не пытается демонстративно соблюдать дистанцию, и, кажется, ей никогда уже к такому не привыкнуть, и Мила за забором совершенно точно изошла ядом. Соседку Кир игнорирует будто специально, а еще он будто специально держится на расстоянии кроткого взмаха ресниц – то ли чтобы Душечкину побесить, то ли чтобы «друга Сеню» подбодрить. Изощренно пытает ее иллюзорной своей близостью: сегодня он принадлежит толпе, но то с одним вопросом подойдет, то с другим, то без видимого повода, и очередное мучительное воспоминание вновь преследует по пятам, проявляясь особенно явственно в моменты, когда Уля в очередной раз оказывается в руках своего мужа. Смотришь на эту сладкую парочку, на непринужденно лавирующего меж людей Кира, и чувствуешь стесненность в груди и готовность лезть на стенку. Пока одни индевеют от холода, другие могут согреться в любую секунду, лишь ощутив такую потребность. Индеветь – осознанный, вскормленный опытом, выбор, но с каждым проведенным рядом с ним днем уверенность в своей правоте тает, тает и исчезает. Равно как и почва под ногами. Руку протяни… Просто протяни руку, он же тысячу раз показал, что можно.         Протяни.         Один раз в момент нежного курлыканья милой парочки поддернутый янтарной дымкой взгляд Кира она поймала на себе. И не удержала. Или не выдержала. Или… Точнее, наверное, они одновременно отвернулись. Скорее всего.         А парочка… Они..  Они – концентрат душевного света, наглядное воплощение сказочных грез любой девчонки от мала до велика, они беспокоят каждого – каждого (!) – в видимом радиусе, приковывая внимание абсолютно всех, здесь присутствующих. И если Кир и Аня, не в состоянии вынести их температур, в судорожном синхроне хватаются за сигареты и отворачиваются в разные стороны или резко начинают разговор, то сама она и малыш Ян не в силах отвести от ребят глаз. И Ян шепчет еле слышно: «А почему они все время обнимаются?» – и она в ответ тихонько бормочет, что, должно быть, так выглядит любовь, что это одно из ее проявлений.  «Наверное, они очень друг другом дорожат, солнышко, раз так друг к другу тянутся». А Ян распахивает глазищи и беспокойно заглядывает в лицо в поисках ответа: «Значит, вы с Киром тоже очень друг другом дорожите?» Умозаключение глушит контрольным, разит прямехонько в висок, сердце дает осечки, щеки полыхают, легкие парализованы и воздуха нет. И все, что способен выдать отказавший мозг и пролепетать онемевший язык, это: «Иногда людям просто очень нужно утешение, малыш. Вот и все. Это совсем другое, дружеское».         Другое же?.. Дружеское?.. Или?..         Вырываясь на свободу, душа устремляется на околоземную. Ей там привольно и не хочется в грузное бренное тело. Она там, в вышине, безмолвно поет.         По вытянувшейся моське и приоткрытому рту Яна видно, что предложенный ответ ни капельки его не убедил. Но Ян очарован, покорен и почти влюблен в растрепанного молодого мужчину с глазами цвета морской бездны, и поэтому срывается к нему, как только становится «можно», передумывая терзать уточнениями. На правом плече у его обретенного друга настоящая гитара, а на левом – настоящая татуировка в виде черного контура круга, в который вписаны графичные месяц и солнце с расходящимися к предплечью вытянутыми треугольными лучами. Ян жаждет завладеть его вниманием и временем, захватить его всего, без остатка, взять в свой детский плен. Обретенного друга он таскает за собой по всему участку, показал все сокровища, рассказал все секреты, а его новый кумир, кажется, не имеет ничего против столь решительного напора.          Вечереет, и вот уже ей кажется, что Ян не один здесь повержен: кремнем держится лишь Кир, остальные так или иначе пали. С Милой все ясно – эта всегда стремилась к привлекательным и сторонилась «уродов». Все понятно с Ульяной – в конце концов, она связала с этим человеком жизнь. Все ясно с самой собой – вовлеченность постороннего взрослого в детские шалости подкупает. Но Аня… Эта Аня, чья излишне ласковая манера общения с «Кирюшей» ноет под ребрами чувством беспомощности, на чьи свободные к нему прикосновения нутро реагирует тугим напряжением и черной тревогой… Эта Аня, что не отпускает от себя своего «друга» дольше, чем на пять-десять минут, Аня, которая буквально подталкивает Егора к Ульяне при каждом удобном случае … Эта Аня тоже улучает моменты, чтобы наблюдать за своим коллегой. И в складках хмурых бровей, в следящем, иногда блестящем задумчивом взгляде, кривящихся уголках красивых губ, даже в стянувших волосы пальцах Еся отчетливо читает агонию. Анино поведение не поддается логике. Аня смеется звонко, безудержно, отчаянно. И какой час пьет, нетвердой рукой подливая себе коньяк.          Кир видит все. Кир напряжен и с трудом это скрывает. Кир прослеживает каждый ее охмелелый взгляд, но раз за разом выбирает молчание. А одну рыжую-рыжую-конопатую тревожит, что ему, в большинстве ситуаций сдержанному и даже бесстрастному, есть до Аниных чувств дело.           Тревожит – не верное определение. Верное, честное – ранит.  

.

.

        Стемнело.         Желто-синие язычки костра весело потрескивают в воздухе, разбрызгивают искры и лижут небо, освещая и согревая подтянувшихся к огню. Ульяна встала по левую руку, Кир – по правую, а Егор расположился прямо напротив. Ян, поддавшись требованиям дяди, убежал наверх переодеваться в теплое, предварительно дав понять всем и каждому, что так просто им от него не отделаться. И только Аня выбрала холод и сумерки, облюбовав стоящий в паре метров любимый Киров стул.          — Интересно, если я сейчас по- позвоню Косте и попрошу его, чтобы он п- приехал, он при- приедет? — пролепетала она заплетающимся языком.          Что за Костя?         Вид сгорбившейся изломанной фигуры и пустеющей бутылки «Хенесси» продолжал укреплять Есю в мыслях о закупоренных внутри хрупкого сосуда муках, но с тех пор, как рядом очутился Кир, в голове зашумело помехами, оплело липкой паутиной робости, и ей стало не до чужих плачевных состояний – с собственными бы справиться.         Кир болезненно поморщился.          — Шикарная мысль, — вскинув подбородок к ночному небу, проворчал он недовольно. — Лишь ты такие генеришь.         — П- правда шикарная? — в надежде подняла глаза Аня. Господи боже, она ведь даже не уловила этих то ли язвительных, то ли угрожающих, то ли обреченных, но абсолютно точно холодных интонаций, в то время как сама Еся реагировала на полутона, мимолетные взгляды, выражения лица и самые маломальские изменения в мимике – в общем, абсолютно на все, что могло бы ей подсказать, что здесь творится.          — Нет, — отрезал Кир.           Здесь что-то творится. Как объясняла ее психолог, привычка обращать внимание на малейшие проявления чувств окружающих формируется чуть ли не в младенчестве – из потребности обеспечить собственную безопасность в напряженной среде. Но счет за умение читать других может оказаться непомерно высок: сосредотачиваясь на распознавании эмоций значимых людей, дабы успеть предотвратить их агрессию, собственные малыш с той же целью прячет. Зарывает настолько тщательно и глубоко, что перестает чувствовать себя и понимать. Очень стараясь не расстроить взрослых, желая везде им угодить, быть хорошим, отказывается от права быть ребенком.       Прямо сейчас Еся вновь себя не понимала, но мурашки по коже предвещали бурю.         Любопытно – кроме Ани никто в компании не пил. Егор ограничился парой стопок, а Ульяна и Кир наотрез отказались даже от вина. Еся и сама сделала выбор в пользу трезвого восприятия, потому как более себе не доверяла: если даже ясное сознание все чаще сбоило, чего же ждать от помутневшего? Мистер Выдержка стоит по правую руку, порой они задевают друг друга плечами, и каждое случайное соприкосновение пускает по телу поражающие разряды и туманит разум. Если бы она пила, она бы, мучаясь жаждой рук, наверняка на нем бы уже висела, ей много-то не надо.          Какой ужас… Ужас.         — Самойлова-а-а?.. — протянул Егор. Звучал он насмешливо, и в то же время – предупредительно. — Твой лучший вариант – перестать накидываться и пойти спать.          — Точняк, — покосившись на Егора, согласился Кир. — Готов проводить.         Зачем?         Еся опустила голову, заклиная себя замедлиться и перестать дышать каждой секундой уходящего дня, прекратить анализировать каждое их с Аней движение и слово, каждый взгляд. Хватит уже гадать об эмоциях, мыслях и намерениях. Так ведь и крышу потерять недолго. Но ведь не гадать – невозможно!         Вдох. Выдох. Россыпь дрожащих в прозрачной черноте звезд проявилась пятнами под сомкнутыми веками, ледяные лучи пронзали грудную клетку. Ее мотало. Вдо-о-ох…         — Я не стану спать одна, — решительно замотав головой, простонала Аня. Она капризничала, как дите, Кир хмурил брови, а Еся слышала в себе: «Как это выдержать?» Ведь каких-то пару месяцев назад ей было бы ну абсолютно все равно: тогда стихший ураган сменился мертвым штилем, что опустился на разруху, она ожесточилась, сторонилась всех подряд и больше не искала от мира понимания. А сейчас... Чувствует себя беспомощным, бесправным дитем, на чьего единственного человека бескомпромиссно заявили права. И насупленная маленькая девочка в ней, исподлобья наблюдая за играми в песочнице, готова разреветься в голос, в три ручья.          Нет бы самой заявить. Права. Так нет. Ей, тюфячке и терпиле, слабо́.          — Я задолбалась! — с жаром воскликнула Аня. — Я ему по -позвоню и скажу, куда ехать, и он…         — Могу подсунуть тебе Жужу, — перебил Кир. Звучал он по-прежнему сдержанно. — Так себе альтернатива, еще и воняет, и лезет лобзаться, но с утра ты мне спасибо скажешь, поверь.          А подсунь!          Облегчение! Еся вскинула глаза на этого шутника. И застыла. Отблески пламени в янтаре под ресницами показались ей отсветами разразившейся внутренней грозы. Так ли оно в действительности было или нет, знать окружающим не полагалось: склонив голову к плечу, сложив руки в крепкий замок на груди, Кир с мрачной решимостью встречал недоуменные, ироничные и осоловелые взгляды окружающих.         — Ой, да что вы все по- понимаете? — возмутилась Аня ворчливо. — Он никогда меня не бросал… Стоит мне позвонить, и он п- приедет…          Да кто?..          Нет, Еся не поспевала за сменой не то что чужих, но собственных состояний – рождающих раздрай и тем невыносимых. В чем Анина проблема и о ком она ведет речь, ей было неведомо. Но Анины стенания, угрозы и настойчивое желание призвать некоего Костю все же позволяли надеяться, что идея погреться этой холодной ночью об Кира ей в голову не придет. А его встречное к ней предложение утешало. Да что там – можно сказать, гора с плеч поползла. Чертовщина какая-то, ей-богу. Что он с ней творит?!         — Угу, — послышалось едва слышное фырканье Егора. — Приедет и офигеет…           Исподлобья уставившись на источник звука, задержавшись на нем дольше, чем другим позволили бы приличия, Кир нехотя кивнул. Пока он пытал окружение выдержанным молчанием, Аня выудила из кармана кожанки телефон. Под шумок, что называется.         — Хьюстон? Ау?! Прием! — выхватывая из ее рук уже активированный смартфон, вспыхнул Кир. — Хочешь предстать перед своим все еще мужем в таком виде? — Муж, значит? «Еще»? — Чтобы он оценил твою приятную… М-м-м… Компанию? Скучно совсем стало, не пойму? Решила похерить семью с концами?          Похерить?         Ядерный пассаж про семью не поняла, кажется, лишь Еся, потому как остальные отреагировали: Егор одарил Кира пронзающим взглядом, который поспешил прикрыть узким прищуром, и буркнул что-то про то, что «сам бы на месте Кости оказаться не хотел», а Ульяна вцепилась в предплечье своего мужчины всей пятерней.          — Ладно, ты прав, — провожая тоскливым взором утонувший в кармане Кировой толстовки телефон, согласилась Аня. — Как... Да как обычно. Еся, ты курсе, что Кирюша п- прав всегда? — перевела она взгляд и тему. — Всегда-а-а-а….         Черные глаза этой изящной поломанной брюнетки зафиксировались на новой жертве, и в них не обнаружилось ни грамма иронии, а справа – очень-очень близко и невыносимо далеко – послышался протяжный обессиленный вздох:         — Какой я тебе Кирюша? Сколько можно? Давай уже баиньки, а?          Как же он далеко...       В просьбе Кира звучала плохо завуалированная мольба, однако Еся все явственней ощущала, что их мероприятие грозит кончиться апокалипсисом. Им и устроенным.         — Это ведь от… От большой любви, — игриво прикусив губу, парировала Аня. — По тебе видно — Я же не ви- виновата, что от твоего имени ласкового не образуешь. А мне хо-о-очется… Это ведь п- просто издевательство! Твои родители – изверги! И твои, кстати! — ткнула она пальцем в Егора. Тот предпочел сделать вид, что пропустил мимо ушей, отвернувшись и прикинувшись, что рассматривает разноцветные гирлянды. Заметно занервничала Ульяна.         А Аня не замечала, казалось, ничего. Вновь устремила на Есю затуманенный выжидающий взгляд, и ей стало понятно, что вот сейчас отмолчаться ей попросту не дадут. Ее настойчиво приглашали к диалогу. Ждали ответа на прозвучавший вопрос.         — Звучит сомнительно, — стараясь не смотреть на Кира, криво усмехнулась Еся. Получилось будто бы уже и невпопад, ведь тема ушла, но деваться оказалось некуда.         — Не сомневайся, — Аня быстро-быстро замотала головой, растягивая губы в размытой улыбке. — Кирюша – он как… Как стоп-кран, — взгляд ее мазнул по паре и зафиксировался на Кире. — Не знаю, какой херни я бы уже натворила, если бы не он. Как стена... Мой друг… — Друг… — Вот даже сейчас… Пришел песец, смерть-жопа-сатана, но ты знаешь, кто поможет разрулить жопито в лучшем виде. И не даст размозжить голову об стенку.          Очередной протяжный стон справа подсказал, что кое-кто дифирамбы не оценил. Что еще немного, еще чуть-чуть, и Кир скажет все, что на самом деле думает по поводу происходящего. Он же думал! Все отражалось в резких линиях черт лица, в ходящих желваках, в угрожающем прищуре и всполохах под ресницами. Егор, впрочем, тоже думал. Кажется, здесь сейчас думали все, кроме Ани.         — А, то есть вот кто нашу спасательницу спасает? — будто подначивая или намеренно прощупывая границы чужого терпения, усмехнулся Егор. — А я все гадал, какие такие неведомые силы ее ведут?         Тягучий взгляд синих глаз уже давно цеплялся за Кира, а тот в ответ на пассаж одарил Аниного коллегу кривоватой, больше смахивающей на предостерегающей оскал ухмылкой, открыл рот... И закрыл. Он вновь промолчал, но Еся могла поклясться, что слышала пламенную тираду в его голове!          — Вот, между прочим, да! — вскинулась Аня. — Несмотря на то, что его самого спасать надо! П- прямо как когда-то тебя, Чернов! Но у тебя теперь Ульяна есть, за тебя я хоть спокойна, а вот у него... Вот, может… — Аня безнадежно махнула рукой. —  П- потому что он прямо как ты! Вы меня в могилу сведете! Все вы! Ясно вам?! — закричала она.         Слева и справа послышались шумные вдохи, Кир досадливо крякнул, Ульяна крепче прижалась к мужу, а тот, чуть склонив голову, из-под полуприкрытых ресниц в отрешении глядел на свою якобы копию. От всего этого «движа» голова шла кругом: бывать в компаниях Есе не доводилось, впечатлений хватило на год вперед, тучи сгущались и, может, лучше бы было и впрямь уйти, но она безошибочно, буквально фибрами души, улавливала исходящее от Кира напряжение, его токи, и все в ней тянулось к нему. Меньше полуметра… Стать водой, что потушит открытый огонь. Пригасить мимолетным касанием руки… Или не мимолетным? Увести в сырую темноту и отвлечь на ерунду, на секунду, две, десять… А заодно и показать Ане, что хоть кое-кто здесь и молчит, но вообще-то тоже претендует на капельку его внимания. А то и не на капельку.          Под перекрестным огнем испытующих взглядов смелости не набраться даже на лишний поворот головы.             Щеку защекотало и обожгло теплом дыхания, и где-то в груди сладко обмерло.         — Не советую пытаться вникать, это в ней коньяк голосит, — пробормотал Кир в ухо. — Назавтра она это шапито объяснить не сможет.          Обмерло и обвалилось.          — П- позовите Костю… — роняя лицо в ладони, обессиленно простонала Аня. — Я уже не могу…         — Причем она как бы в курсе, что он как бы в курсе, вот что мне мозг выносит… Ладно, потом… — шуршащим полушепотом продолжил Кир. Он говорил загадками, Еся по-прежнему не понимала ничего, но – честно – прямо сейчас понять даже не пыталась: еще пять сантиметров – и кончик его носа коснулся бы виска, и это бархатное мурлыканье, и сознание отсалютовало и помрачилось, как его милостью помрачалось уже неоднократно. Она могла бы – могла бы чуть повернуть голову, встретить прямой гипнотический взгляд, могла бы подчиниться воле ветра или собственной слабости и качнуться в его сторону, и он бы наверняка поддержал под локоть… Зачем он тогда ее отпустил? Так хорошо было...         — Прости, Анют, но сегодня эта площадка переговоры сторон принять не готова, — отстраняясь, сухо заключил Кир. — Зачем вам арбитры? Еще и такие… Кхм… Пристрастные?            И тут со ступеней Дома скатился аж на целых двадцать минут забывший про взрослую компанию Ян.         — Егор, Егор, покажи волну! Ты обещал, что вечером!         Очень вовремя! Потому как после тирады Кира обстановка накалилась, казалось, до предела: согнувшись в три погибели, Аня спрятала поникшую голову в руках, Уля вздрогнула и буквально впечаталась в своего избранника, и парни уставились друг на друга в выразительном молчании. Но если Егор выглядел так, будто все это время продирается к загадочному смыслу через адский скрежет в мозгах, то Кир смотрел открыто, уверенно и даже словно с легкой издевкой.          — Я о себе, — вздернув подбородок, наконец сквозь зубы пояснил он своему… оппоненту? Ходящая вверх-вниз грудная клетка была прямое подтверждение тому, что Кир едва себя сдерживает, и Яна пока игнорировали. — Я всегда займу ее сторону, права она или нет, думаю, что и ты, а он тоже не дебил. Силы будут не равны. Нечестно.         Это какой-то шифр…          — Самойлова, с такими друзьями… — Егор на секунду замолк, очевидно, взвешивая услышанное, а Еся нечаянно мысленно продолжила за него: «Враги не нужны?» — за тебя можно не волноваться, будешь жить долго и счастливо. Потерпи.             И будто вовсе без иронии, хотя кто знает…          — Откуда ты знаешь? Что не дебил? — недоуменно уточнила Аня у Кира.         — За дебила замуж ты б не вышла, — гробовым голосом припечатал тот. На очередной пассаж Улин муж ответил фырканьем, поджатыми губами и уверенным согласным кивком, Аня – протяжным, полным раскаяния, стоном, а сердце – очередным витком ускорения. Еще раз, для параноиков: первое – Аня замужем и требует сюда Костю. Второе – Кир всего лишь пытается уберечь ее, пьяную, от ошибки, причем, в его понимании, огромной. И только. И только! Третье… Ужасное… Теперь точно для параноиков… А если все совсем иначе, и на самом деле Кир по каким-то причинам пытается оградить «подругу» от мужского общества? Это бы объяснило и его выпады в адрес Егора, и упорное сопротивление идее вызванивать Аниного мужа. Четвертое – невозможно! Даже думать о подобном не станет! Ни разу за все лето он не дал повода заподозрить, что его мысли заняты кем-то! Здесь что-то другое.          Пятое – какой, оказывается, пресной все это время была ее жизнь. Она ее и вовсе не жила.          — Волну-то покажешь? — нарушил Кир напряженное молчание.          Теперь вид он имел провоцирующий, и при этом ни одна мышца на его окаменевшем лице не собиралась возвращаться в движение. А Еся по-прежнему не понимала причин, но самым страшным образом завидовала Уле, которая могла позволить себе умиротворяющие касания и объятия, у которой имелось право ткнуться в ухо кончиком носа и что-то милое прошептать. Егора же, казалось, Кировы необъяснимые атаки совсем не задевали, зато было совершенно очевидно, что ему нравится разрешать своей женщине все, что той вздумается. Счастливые…         — Покажи! — встрепенулся Ян.          — Покажи… — прошептала Ульяна, выпуская своего мужчину из крепкого кольца рук. Тому, впрочем, уговоры не понадобились, он будто и рад был разменять общество душнил на общество мальца с горящими глазами.         — Сейчас устроим с тобой танцульки, — пообещал Егор Яну. Парень торжествующе взвизгнул и заскакал вокруг не хуже Жужи, Ульяна облегченно выдохнула и устремилась вслед за мужем к машине, следом рванул и Ян. Аня громогласно объявила, что хочет пить и отправляется на кухню. «Надолго!» Попробовала, проходя мимо Кира, поймать его и выхватить из кармана толстовки телефон, но тот ловко вывернулся, оставив надувшуюся подругу ни с чем. Толпа вокруг мангала стремительно рассосалась, а они с Киром остались следить за углями.         — Сорян за кринж и вайб, — сумрачно оглядев опустевшее пространство, с тихим недовольством в голосе пробормотал Кир. Ощупал взглядом каждый сантиметр ее недоуменного лица, тяжко вздохнул и на пониженных тонах продолжил: — Если помнишь, я тебе как-то под чаек рассказывал про подругу, которая уже лет десять мучается от невзаимности. Говорил, что на той стороне глухо, как в танке. Ну вот, — кивнул он в сторону кухни. — Насмотрелась на сладкую парочку, наклюкалась с горя, а как спастись, не знает, хоть как-нибудь... Муж-то ее приедет, в этом я вообще не сомневаюсь. Только свисни. Даже я могу свистнуть, свисток в кармане. Вот только у всего же есть предел, и что-то мне подсказывает, что свой Костя обнаружит здесь, когда найдет тут не только свою жену, но и ее… бывшего. А он как бы про них в курсе, вот где самый треш… И разошлись они как раз из-за того, что ее опять перемкнуло на этом перце… — Кир коротко качнул головой в сторону забора. — Санта-Барбара, ёпрст, — прошипел он себе под нос. — На такое я не подписывался.         Вот оно в чем дело… Теперь все ясно         Вельветовый голос обволакивал, готовность объясниться рождала благодарность, а сам он магнитил. Всем. Закрытой позой, стремлением к буйному огню, своей сосредоточенностью сумрачной и даже выбором дистанции. Кир стоял меньше, чем в полуметре – коснуться его она могла бы, подняв руку – и в то же время в каждом его мимолетном движении чувствовалось уважение к ее границам. И Есе нестерпимо хотелось нарушить их самой, как в день рождения, когда она разрешила себе стряхнуть с его рукава сухую траву. Тогда мир остался стоять, а потом и вовсе расцветился фейерверками. Счастливый день, в который можно было разрешить себе совсем все… Совсем все…          — Егор тебе не нравится? — заглядываясь на вальс искорок под ресницами, рискнула уточнить она. Никто не нарушал их уединение: Аня, видимо, решила исполнить угрозу и уйти «надолго», а ребята что-то искали в машине под нетерпеливые поскуливания Яна.         — Сложно сказать, — пуще прежнего нахмурился Кир. — Нормальный вроде парень. Но я никак не пойму, он реально не просекает, что именно с ней происходит, или так талантливо прикидывается? Если первое, претензий ноль. Если второе, и все это – садистские игрища, придется… — Кир замолк и уставился на потрескивающие поленья, — не думаю, что мне еще хоть раз представится такая уникальная возможность объяснить человеку на пальцах. Надо бы пользоваться.         — И ты… Ты не ревнуешь?.. — брякнула Еся невпопад. Эгоистично, но отношения Кира с подругой волновали ее куда сильнее чужой драмы. Бабушка говорила, что дружбы между мужчиной и женщиной не существует: одну из сторон навстречу всегда толкает нечто большее. И Еся могла подтвердить это на личном опыте – она всегда была той стороной, всегда – в стороне. На пыльной обочине, ненужная.         — Я ей голову откушу за такие выходки, — ворчливо посетовал Кир. — Надо ж было допереть притащить его сюда! Нажраться и… Суицидница. Вердикт ей, видите ли, нужен, — прошипел он с нескрываемым раздражением. — Так он готов! Башка ремонту не подлежит.           Ни «да», ни «нет» не прозвучало, так что комментарий не успокоил, хоть и подтвердил догадки о чувствах, что раздирали его весь вечер: очевидно, Кир злился или волновался. Очевидно, сильно. Возможно, в Ане он видел глупышку-сестру – на такую мысль наводили выбранные выражения. А может, и нет – на такую мысль наводил уход от прямого ответа. Ясно одно – ему действительно отнюдь не все равно, и как относиться к этому тревожному открытию, Еся пока не определилась.         — Мне кажется, ты сгущаешь краски. Ну приедет ваш Костя – и увидит, что эти двое замкнуты друг на друге, — поежившись от облизавшего голую кожу порыва ветра, пробормотала Еся. — Что нет никакой угрозы. Посмотри, им же больше никто не нужен. Они как будто… Как будто боятся выпустить друг друга из рук, вдруг кто отнимет… Он с нее глаз не сводит, и Аня твоя, уж извини, ему не сдалась… Даже завидно. Бывает же… У других.         Испугавшись, что дала лишка, стрельнула в его сторону глазами и замерла, наблюдая игру бликов на смурном, а может, просто задумчивом лице. Там, под ворохом густых припущенных ресниц бесновались язычки озорного пламени, огонь стирал общее и выхватывал частное: привычные и уже дорогие бороздки меж бровей, узкую линию плотно сжатых сухих, обкусанных губ, ходящий туда-сюда кадык и желваки. Свет рисовал резкие тени под прочерченными как по линейке линиями челюсти. А ночь скрадывала часть фигуры.         Кир медлил с ответом, несмотря на то что времени его дать становилось все меньше. Вытащив из кармана толстовки Анин телефон, переложил его в карман брюк и пасмурно взглянул на нее. Черные дыры зрачков поглощали пламя, ее и мир вокруг.         — Мне тоже даже завидно, — протягивая ей кофту, резко выдохнул он, и сердце ухнуло в крошечной клетке ребер. — Возможно, права ты, но согласись, что все это не исключает понимания. И если выяснится, что так и есть, поездка ему запомнится.         Звучало, если честно, жутко, потому что сейчас каждому его слову верилось. Еся покачала головой, молча сообщая, что не замерзла.         — Смешно, но мне кажется, что а вот вы с Яном Егору понравились, — кое-как поборов в себе желание все же взять согретую вещь, поделилась она скромными наблюдениями. — По крайней мере, пока с его стороны я видела только миролюбие.         За забором, став предупредительным сигналом к прекращению неуместной болтовни, хлопнула дверца машины. Проигнорировав нерешительность во взгляде, Кир накинул ей на плечи толстовку. Счастливые мгновения мимолетны. Раз – и…         — В таком случае мои ему соболезнования.          Калитка скрипнула. Ладони едва осязаемо соскользнули по рукам и отпустили. Время вышло.  

.

.

        — Из Егора наверняка бы получился отличный отец, — пробормотала Еся, кутаясь в плотную толстовку, которая хранила его тепло и запах его брата, и страшно смущаясь собственной смелости, если не наглости. Пять минут назад Ульяна, сама смущаясь чуть ли не до заикания, напросилась в гости «посмотреть на картины», под шумок они улизнули и теперь в посеребренной луной темноте шли в сторону ее дома, а комментарий так и рвался с языка. — Так быстро поладил с чужим ребенком! Мне даже показалось, что с Яном ему интереснее, чем со сверстниками.          Ведь правда! И ведь – кто бы мог подумать, что взрослый мужчина может с такой охотой и скоростью вовлечься в детские шалости. И ведь «поладили» не то слово, то, правильное – «скорешились». Егор и днем демонстрировал ангельское терпение и готовность к общению с маленьким прилипчивым чертенком, но к вечеру, пожалуй, их можно было бы назвать «лучшими друзьями». Ведь Егор ни разу не попробовал соскочить, ни разу. И от требования показать «волну» тоже не отмахнулся: принес из машины рюкзак, достал колонку, подобрал музыку, отвел Яна на ту сторону лужайки и там, под огоньками гирлянд, устроил малышне полноценный мастер-класс – показав бегущую по невидимым точкам, а-ля «робот», а затем плавную волну, «лунную походку» и незамысловатые па ногами. И даже попробовав научить Яна простым комбинациям движений. Сказать, что мальчишка пришел в экстаз – это полениться в подборе слов: такого искрящегося воодушевления на детском лице Еся отродясь не видела. Ведь даже Кир – и тот, кажется, смягчился, выключил режим задиры и наконец позволил себе немного расслабиться. Ульяна же всем действом откровенно любовалась, поначалу отметив, что «в ряду шаффлистов вот-вот прибавится», а затем изъявив желание присоединиться к вечеринке и направившись прямиком в центр «сцены». Аня с веранды так и не объявилась, и Кир выказал надежду, что Морфей принял ее в свои цепкие объятия. Он будто духом воспрял. Когда они с Улей выходили за калитку, сияющий взмокший Ян с высунутым набок языком демонстрировал приобретенные умения приободрившемуся дяде, а Улин муж корректировал Яновы выкрутасы короткими добродушными ремарками. «Выше коленку, малой». «На пятку ставь». «Поочередно – левая, правая. Не, малой, левая – это другая. Ладно, забей». «Гуд, теперь быстрее». «Крутанись». «Зачет!» Последнее, что слышали уши, звучало подначивающим голосом Кира: «Реально. Может, мне тебя на танцульки сдать? Что скажешь?» И огласивший сонные дачи вопль Яна: «Да!»         — Мне тоже так кажется, — усмехнулась Уля, как-то неуверенно, впрочем. — Если я ревностью его не задушу раньше, чем рожу.          Ревностью? Раньше, чем что?..         Растерявшись, Еся оторвала взгляд от мысков вымокших в росе кед и повернула в сторону собеседницы голову.          — Никогда бы не подумала, что ты ревнуешь, — пораженно протянула Еся.          Хотя поводы… Вообще-то… Вообще-то, да…         — У меня перед глазами пример собственной матери, и я очень стараюсь ей не уподобиться, — в раздражении выдохнула Ульяна. Подняла воротник джинсовки, отправила руки в карманы и поплотнее запахнулась. На джинсовке этой, кстати, Егор настоял. Позаботился о своей женщине, прямо как… — Но сейчас… В меня будто бес вселился. Любая фигня – просто конец света. Гребаные гормоны, — прошипела она под нос с бессильной злостью.         — Ты не пила и со смолой тебе нельзя… — начала Еся осторожно.          А еще Егор просил тебя «не демонить»         Да, стоило Ульяне присоединиться к их с Яном веселым танцулькам и слегка раздухариться, как уши уловили: «Милая, не демони». Тревога в неотступном взгляде мужа слегка пригасила Улину хлещущую энергию и привела прямиком к нему в руки, и вот уже сумасшедший ритм шаффла сменился плавной импровизацией. Сказать, что Егор вокруг Ульяны весь вечер скакал, не повернется язык, а все же это бережное отношение, как к хрупкому краснокнижному цветку, в глаза бросалось.          — Ты… — в растущем смятении вслушиваясь в озадаченное Улино молчание, все же решилась продолжить Еся. —  Я ведь правильно понимаю? Нас тут сейчас не двое?         Ульяна стушевалась и нервно усмехнулась.         — Я не фанат алкоголя, — скривила она губы. — Но вообще… Не двое.         Просьба «не демонить» обрела четкие грани смыслов. Что верно, то верно: такие встряски третьему ну абсолютно ни к чему. Резко обрело объяснение неуемное стремление Егора укрывать ее от всех в своих руках. И даже его видимое дружелюбие, проявившееся в нулевой реакции на всяких там воинственно настроенных, теперь вполне можно было бы списать на нежелание лишний раз волновать свою жену.           Дачи окутала тишина, и каждый украденный дневными заботами звук, проявляясь в этой упоительной, торжественной тишине, становился значительным и звонким, а вместе они составляли ночную симфонию. В паре метров дорогу перебежал еж – топ-топ-топ, шур-шур-шур, фыр-фыр-фыр. В канаве неумолчно квакали лягушки и жабы, и влажный воздух вибрировал и дребезжал. В мокрой от росы траве стрекотали кузнечики и щебетали сверчки, а где-то левее, на участке бабы Зины, громко скрипнула дверь. Прохладный ветерок, то разгоняясь, то затихая, заигрывал с пышной листвой старых яблонь и высоченных берез, и беспокойный шелест крон предвещал грядущее буйство стихии. Ночью прольет дождь. Он затарабанит по стеклам и отвесам, глухо застучится в деревянные стены, очистит воздух от пыли и погрузит сознание в мистический транс. Лишь бы не гроза… Ночь преображала мир, выключая зрение, скрывая в густой тени пестрые краски и приглашая любить его не глазами, а ушами и ноздрями. И ты прислушивалась. Ты вдыхала. Казалось, и чувствовала ты по-особенному остро. Например, эту хрупкую девушку, которая прямо сейчас бережно несет в себе новую жизнь. Совсем скоро крохотное тельце облюбует душа. Душа спустится в нижний мир, чтобы впитывать его, вдыхать и слушать. Осязать и познавать. Учить уроки. Как впервые.         — Срок маленький, так что пока и не говорили никому. Даже лучшая подруга не в курсе… Даже мама… — нарушив озадаченное молчание, протянула Ульяна виновато. — Прости, что гружу. Просто порой прямо до трясучки.          — Нормально, — пожав плечами, отозвалась Еся. — Грузи, сколько хочешь.           Внутри щекотало позабытым ощущением предвкушения, что возникало в момент причащения к тайне. Еся помнила это чувство: оно возникало, когда Танька прибегала с очередным большим-большим секретом для их маленькой компании. И что тогда, что сейчас на оказанное доверие сердце отзывалось трепетом и благодарностью. Да, Ульяне, похоже, просто некому выговориться, вот она и «грузит». Но ведь запрещать беременным эмоционировать – это же преступление. Хуже лишь, когда человек запирается сам: он тогда запускает внутри механизм самоуничтожения. Душа замирает, застывает, покрывается ржой и начинает медленно цепенеть; она бы и рада стремиться, и рада лететь, да нет никаких сил – весом груды камней прибило. Так что пусть уж лучше Ульяна выговорится.          — Спасибо. Я не буду ездить по ушам, обещаю, — облегченно выдохнув, заверила новая знакомая.          Еся фыркнула:         — Можешь ездить. Моего бывшего тебе все равно не переплюнуть. Его не переплюнуть вообще никому.         Кто бы ей сказал, что она в ночи поведет малознакомую личность прямиком домой, а по пути будет болтать с этой личностью, словно с закадычной подругой, она бы в жизни не поверила. Но Ульяна умудрилась расположить к себе с первых минут, и Еся признавала, что жертвой ее очарования пала стремительно. Не успел Кир их друг другу представить, как Уля, восхищенно распахнув синие глазищи и розовея щечками, пропела: «Кир сказал, что ты офигенно рисуешь смолой! Я уже несколько лет мечтаю попробовать! Расскажешь?» И все. Очнулась Еся спустя два часа непрерывного трепа. Согретая полностью.          На Ульяну даже изведенный подозрениями Кир смотрел благосклонно. А вот Егор, умудрившийся попасть в немилость задолго до момента личного знакомства, расположения так и не снискал. Впрочем, вряд ли ему оно сдалось – Кирово расположение.         — А по поводу того, что Егору интереснее с Яном, чем со взрослыми… Ну… Просто Егор… Он такой, — вновь нарушая повисшее молчание, развела руками Ульяна. Под скудным светом фонаря на повороте на Родниковую на лице собеседницы удалось заприметить растерянность, если не беспомощность. — Со всеми держит дистанцию, так уж сложилось. К тому же Аня немного рассказала про Яна, и у него… Как бы это сказать?.. В общем, у него есть причины, вот. Господи, какой же я стала косноязычной! — обессиленно простонала Ульяна. — Жесть! Это правда, что беременные тупеют! И попы у них растут! Они расплываются, теряют форму и мозги. Становятся мнительными истеричками. Конечно! Кто захочет такую терпеть?         Внезапно одолевший Ульяну приступ самоедства поначалу показался Есе забавным – с учетом всего того, на что сегодня довелось насмотреться. Ведь как живой воды, глядя на их пару, нахлебалась. Ведь, видя такое искристое счастье, верой воспряла. А в следующую секунду пришло понимание, что и сама она мало чем отличается от этой девчушки. У девчушки имеется оправдание – она в положении, в гормональном передозе и уязвима. У Еси тоже найдется – она на опыте. Один – один.         — А еще они дарят своему мужчине главное – его продолжение, — поспешно подхватила Еся. — Это же потрясающе, это таинство жизни… Это… — способные подбодрить слова не стремились найтись, но она упорно их искала для той, кто в них нуждалась. — Девять месяцев дискомфорта против восьмидесяти-девяноста лет познания. Временно потерянная форма против возможности заглянуть в глаза сына или дочери и увидеть в них себя. Против бессмертия в чьей-то памяти, против жирного росчерка «здесь был Я»… Может быть, однажды ваш ребенок изменит к лучшему чью-то жизнь, а может, десятки, сотни, тысячи жизней… — смысл того, что хотелось сказать, наконец, оформился, и мысль вспорхнула и полетела. — Если честно, со стороны кажется, что Егор вытерпит тебя, даже если ты переключишься в режим «ядерный апокалипсис», — услышав приглушенный смешок, Еся и сама усмехнулась. —  Ему в тебе, наверное, все прекрасно — А еще со стороны видно, как тебя берегут, —  Есть с чем сравнивать — Давно вы… Ну… Вместе?         — Сто лет, — огорошила очередным признанием Ульяна. Оно прозвучало так буднично, что стало понятно сразу: не преувеличивает. — Сколько себя помню. Егор меня в садик водил, потом в школу, бантики в косичках завязывал и называл «малой». Я его лучшим другом считала, а потом… — Уля запнулась, вздохнула и заключила: — И вот.         Бывает же! Разве способна детская дружба вырасти в такую нежность? Разве не должны люди в таком случае друг друга за брата с сестрой считать?           А ответы прямо перед глазами. Способна. Не должны. И вообще – чего только в жизни не случается.         — С ума сойти… — даже не пытаясь скрыть изумления, выдохнула Еся.          — Да-а-а… — протянула Ульяна мечтательно. — Самой не верится. А вы?          — Кто «мы»? — пытаясь выиграть лишние секунды на ответ, в замешательстве уточнила Еся. Дело же, однако, было в том, что она точно знала, «кто», и ощущала, как пламя охватывает и пожирает каждую клеточку ее тела. Как единовременно вспыхнули уши и живот, а голову ошпарило кипятком.          Уля притормозила в пятне очередного фонаря, а затем и вовсе остановилась и, приподняв брови, озадаченно уставилась на послушно застывшую Есю.          — Ну, вы. С Киром, — все же пояснила она. В следующее мгновение всю кровь прибило к щекам, фонарь мигнул прямо перед внутренним взором, а широко распахнутые глаза собеседницы стали еще круглее. Еще бы! Ведь тут и отвечать не нужно было, ведь ответ уже написан на чьей-то перекошенной оторопью физиономии.         — Э-э-э… Мы не вместе, — в смятении вглядываясь в лицо, на котором к этому моменту успели проступить первые признаки осознания, выдавила Еся. Казалось, ее опешивший вид сконфузил Ульяну окончательно и бесповоротно.         — Мне просто показалось, что вы… Ну… — Ульяна совсем растерялась, и это ощущалось в дрогнувшем голосе, а вид столбенеющей, цепенеющей собеседницы лишь усугублял положение, в которое она себя поставила. Дурацкое, если начистоту. — Вы просто… Ну… Вы же все время держались друг к другу поближе и… Друг на друга так смотрели… — застрочила Ульяна, как из пулемета, погружая Есю в необъяснимый пьяный транс. — И еще улыбались так… И толстовку он тебе отдал! Егор всегда так делает! И он… Ну он же… Я видела! И просто подумала… Ну, что мы вас смущаем, и поэтому вы... Господи, как неудобно! Извини, — раздался жалобный писк. — Я же говорю, что беременные тупеют! — И становятся излишне эмоциональными — И… И не были?         Голова кружилась, все кружилось от сладкого, дурманящего, пугающего осознания, что в чьих-то глазах они выглядели парой, пусть и усиленно шифрующейся. Грош цена всем ее попыткам скрывать отношение, грош цена в базарный день. Если ее чрезмерную тягу смогла разглядеть буквально мимо проходящая, то что же видит Кир?          Какой ужас… Одно лишь допущение вгоняет в панику!         — Нет, — Еся покачала головой, понимая, что, если сию секунду не переведет тему, твердь земная разверзнется и поглотит их обеих просто потому, что прямо сейчас обе очень этого хотят. — Думаешь, они там, если что, вдвоем справятся? Аня не похожа на человека, которого просто утихомирить.          Хотя вроде как спать легла         Положа руку на сердце, Аня вообще не похожа на человека, которого можно спокойно, с легким сердцем оставить в мужской компании. Ищущий спасения вполне способен узреть его в лице находящегося в ближайшем радиусе. А если ищущий еще и вдрабадан… Душу вновь прибило камнями.          — Егор с ней больше девяти лет работает, найдет подход. Да и Кир ей спуску не дает. Но вообще… — прикусила Ульяна губу. — Господи, дай мне сил. Егору я доверяю. А ей уже нет.         Вот именно! Ты, значит, тоже…          Все пыталась решиться на прыжок в глубины собственных страхов? Самое время. Неизвестно, что за чудовища там обнаружатся и что они, пробужденные и голодные, от нее оставят, но сторонний взгляд на угрозу ей сейчас необходим.         — Почему? — осторожно уточнила Еся.         Болезненно поморщившись, зябко поежившись под порывом налетевшего ветра, Ульяна двинулась вперед.         — У них группа, и в самом начале, давно, что-то между ними было. Егор вообще об этом не вспоминает, а мне неудобно совать туда свой любопытный нос. Но сейчас во мне реально демоны пляшут. Мне кажется, я начинаю понимать свою мать. Я не хочу в нее превратиться… — последнее Ульяна прошептала, как заученную молитву. — Аня же… Костю она весной выпроводила, мы аккурат расписались. Ну, Егор говорит, что это не развод, просто люди разошлись по углам подумать о поведении. А я… Все было чудесно, волшебно, а теперь я начала сходить с ума, — задрав голову к небу, будто ища там помощи, простонала она. — Я весь день за ней слежу. Я приехала сюда за ней следить. Я считаю количество брошенных в его сторону взглядов. И ответных, — Как я тебя понимаю... — У меня паранойя. Дошло до того, что даже реакции Кира я объяснила себе его осведомленностью, — Угадала… — Чувствую себя поехавшей… — удрученно выдохнула Ульяна. — Я знаю, что все это дебилизм, что меня любят, я знаю! Я сама себя презираю, я знаю Егора, я ему доверяю, но Аня… Аню не предскажешь.          «Не предскажешь»… Лучше бы я этого не слышала…         В брошенную чудовищам кость те вцепились со всем остервенением. Сама захотела.         Еся уже позабыла, как это – не тлеть, но сгорать в сжирающем пламени ревности. Олег изжил в ней право на право, раз за разом обесценивая переживания и обвиняя в «вопиющем недоверии». Роль пластыря на рану исполняло исторгнутое тоном оскорбленной в лучших чувствах добродетели: «Как тебе вообще в голову пришло? Сколько раз я еще должен сказать, что тебя люблю?» Он обрек ее огонь на медленную мучительную смерть. Заклинание «я свечку не держала» пять лет читалось как мантра-анестезия, спасая от потери рассудка холодными пустыми ночами. Она погрузилась в вечный морок.         И вот. Черное пламя заполыхало прямо на мертвой земле. Стремительно охватило Нечто, которое в ней поселилось, и… Нет, не истребляло его, а питало. Нечто разрасталось и набухало, захватывая власть над поверженным разумом, пульсировало, агонизировало, оплетало грудь колючими лозами. Раздирало!         Какого же черта?.. Как он это устроил?.. Как противостоять такому?         Вдох. Выдох.          Ноздрей касался запах остывающей земли и сочный аромат скошенного газона, а чубушник уже отцвел. Звуки… Уже несколько недель не слышно переливчатых трелей и трескотни соловья, а это значит, что в зарослях чьего-нибудь заброшенного сада, в крапиве или калине, в гнезде на подстилке из прелой листвы пернатые мамочки высиживают маленькие темно-зеленые яйца. Ближе к рассвету запоют зарянка и садовая камышевка. «Чек-чек. Чек-чек-чек». Камышевка прекратит заливаться со дня на день, а зарянка продолжит воспевать восход солнца до самой осени.         А кеды совсем промокли. Чем он там занят?         — Если честно… Не знаю, сколько брошенных в сторону твоего мужа взглядов насчитала ты, но он на нее смотрел, лишь когда она к нему обращалась, — собравшись с мыслями и духом, выдала Еся. Лучше побыть кому-то скорой помощью, чем себе – палачом. И не думать. Не думать. — Все остальное время он или тобой был занят, или Яном, или с Киром любезностями обменивался.         Кир.         Здорово было бы послушать эту ночь с Киром. Задрать головы и увидеть раскинувшийся над миром бездонный купол мерцающих звезд, такой блеклый и мутный в городах. Вместе дышать наползающим холодным туманом, вместе ворошить ногами полоску густой травы в колее и вместе промокнуть. Вместе молчать. Ночь бы позволила услышать его бесшумное дыхание, а может, и кричащие мысли…          Коснуться почти случайно. Ощутить, как щекотно раздувается шар тепла в животе. Просто дышать отведенными минутами – одними на двоих.         Опять Кир…          Кир охраняет детский сон.          И обеспечивает ее бессонницу.         — Ты что, тоже следила? — с нескрываемым удивлением уточнила Уля, и Еся лишь в этот момент осознала, насколько нездорово ее интерес может выглядеть в глазах других людей. Но все дело лишь в том, что она никогда – никогда раньше – не видела сгусток любви своими глазами. Не видела, как это может быть. А эта пара, они… Они были сгустка живым воплощением, наглядным подтверждением, они были не требующим доказательств постулатом. Они подвергали сомнению твердые убеждения, стирали выжженный опытом крест и питали истлевшие надежды. Заставляли неистово и мучительно желать того же. Гореть. Плавиться. Сходить с ума. И отдавать себе в этом отчет. Заставляли поверить. Они исцеляли. И да – оторвать от них взгляд оказалось решительно невозможно.          — Ну… да, — покаянно призналась Еся. — Мне нравится наблюдать. А вы очень… Вы очень красивые. Я смотрела на вас, — Я вас впитывала — и думала, что хочу вас запомнить.         Я хочу надеяться