XVIII (2). И кузькина мать на бис

      — Не советую продолжать прощупывать границы моего терпения, — насыщая голос угрожающими нотками, предупредил Кир. — Спать, Ян.          Ночь укрыла матушку Землю прохладным покрывалом, напитала воздух влагой и настойчиво приглашала мозг к заслуженному отдыху. Его мозг, не Янов. Судя по всему, законы жизни и деятельности организмов на детские организмы не распространяются. В то время, как свинцовые веки норовили склеиться намертво, а гудящая черепушка грозилась треснуть, перевозбужденный Ян смотрел на него из кровати во все свои сверкающие глаза.          — Кир! А почему мы покупаем гель для душа, а не для себя? — проигнорировав самое-пресамое распоследнее предупреждение, вопросил он с хитрющим выражением моськи.         Жертва Ютьюба         — М-м-м… — Кир в обреченном смирении приказал голове поработать еще немного. — Почему мы покупаем бумагу для туалета, а не для жопы?         Жертва Пикабу         Ян залился счастливым смехом ребенка, причащенного к миру шуток для взрослых, но, встретив испытующий взгляд «дядюшки Кира», запустил-таки шестеренки. Как минимум, об этом свидетельствовал приоткрывшийся рот.         А Кир выключил свет, привалился к дверному косяку и подумал о том, что то и дело попадается на давно известный крючок. Раз за разом Ян проворачивает один и тот же номер – с ангельским видом разводит мечтающего по-быстренькому отстреляться и свалить дядю на пустую болтовню. Причем ограничиться ответом на один вопрос совершенно невозможно – каким-то непостижимым образом Ян умудряется генерировать свои «почему» десятками – каждое следующее «почему» неожиданней предыдущего. Горящий взгляд, в котором читается уверенность, что ты знаешь все на свете, льстит самолюбию и рождает желание не разочаровать, так что соскочить решительно не выходит. Вот ты и попался, угу. Попался на осознании, что любознательность надо поощрять. На воспоминание, что когда сам пузатой мелочью был, от тебя постоянно отмахивались. На клятву не стать таким же мудаком.         — Потому что бумага бывает и для рисования? И для книжек? И для подарков? — спустя минуту скрежетания извилинами выдал базу Ян.         Соображаешь... Тимуровская порода. Молодец         — Вот именно, — пробормотал Кир, отмечая, что перегруженный впечатлениями мозг не выдаст более ни одного остроумного комментария и что надо перекантовать Аню с дивана в его комнату. Диван сегодня принадлежит ему. — И гели тоже. Бывают для стирки, укладки волос, для бритья, для ультразвуковых исследований, куча всяких. Поэтому на упаковке уточняют, что конкретно этот – для душа, а не для чистки зубов. Пишут коротко, удаляя всю лишнюю информацию. Если напишешь коротко, то получится сделать буквы большими, чтобы с того конца магазина видать было. Сечешь?          Личность «Кир-зануда» детектед. Но честное слово, возможно, лучше так, чем погружаться в размышления о дне сегодняшнем. А туда так и подмывало погрузиться. Правда, Кир не без оснований подозревал, что назад он уже не всплывет, разве что раздутым брюшком кверху, ибо волнующих тем для размышлений – подозрительно приятных и отвратно неприятных – у него последнее время хоть отбавляй, и каждая требует предельного внимания. И все же.         — Ага! — воодушевился Ян. — Кир! — племяш захлебнулся воздухом, и в короткой паузе нутро успело взмолиться: «Ну, хватит!» — А почему…         — Ян, вот скажи мне, а почему все вопросы у тебя возникают на ночь глядя? — пытаясь предотвратить очередной, раздраженно перебил Кир. — Когда у меня каша в башке?         Серьезно. По ощущениям на сейчас, диван не приблизился к нему (или он к дивану) ни на йоту. Из темноты раздалось озадаченное сопение, а потом и оно прекратилось, и Кир заподозрил, что ненароком обидел маленького любопытного человека. Тимур, наверное, часы на укладывание тратил. Но Тимур был терпелив, Тимур был отец, а он – не Тимур.         — Ну… Я просто хочу, чтобы ты еще чуть-чуть побыл рядом, — прозвучало внезапное признание, и сердце, вопреки намерению сопротивляться, сдалось. Ведь мог бы – мог бы и догадаться об очевидном. Ведь сам выцыганивал внимание у родаков, и никогда не удовлетворялся даденым, но выклянчивать сверх положенного стыдился. Другое дело, что последний месяц и особенно последние дни казалось, что он отдает племяннику более чем достаточно, гораздо больше, чем получал, например, от собственного отца. А выходит, не бывает детям достаточно. И ему никогда не было. Вспомнилось, как Ян на всех парах несся навстречу машине, как отказался от подарков, лишь бы дядя не тратил время на магазины и скорее приехал. Как ходил потом по пятам неделю. И только показалось, что фокус мальчугана начал переключаться на привычные развлечения, как…          — Давай я побуду рядом молча? — смиряясь с тем, что не видать ему в ближайшие минуты заветной горизонтали, покорился Кир. — А то я реально устал. Тебе тоже давно пора спать, но болтая и перерабатывая информацию, ты не заснешь.         — Давай! — кажется, Ян обрадовался, по крайней мере, интонации уши уловили ликующие.         — Тогда спокойной ночи, — устраиваясь в продавленном кресле и подпирая щеку рукой, пробормотал Кир.         Прикрыв глаза, сосредоточился на звуках возни и шуршания хлопковых тканей: ворочаясь с боку на бок, мальчишка устраивался поудобнее. Затихающие шорохи обещали драгоценную тишину и покой (мечтай).         Даже не пыталась отодвинуться. Медведь в лесу сдох… Но напряженная какая-то была… Ну, конечно, атмосферка – жесть… Интересно, сегодня еще верне…         От зароившихся было размышлений – из разряда подозрительно приятных – отвлек торопливый топот босых ног по деревянному настилу. А секунду спустя две крошечные теплые лапки крепко обвили шею.          — Спокойной ночи!          Застигнутый врасплох, Кир застыл и перестал дышать. Ян и не думал ослаблять хват, время замедлялось, замедлялось и в конце концов остановилось, где-то за грудиной нарастало смятение и беспокойный зуд, а потом вдруг защемило. Так, будто с опозданием лет на сто ему предлагали попробовать нечто – нечто такое, о потребности в чем он и не подозревал, просто потому, что не имел. Так, словно кто-то наконец решил объяснить ему нечто – нечто такое, с чем он так плохо знаком и во что не умеет. И теперь это что-то – простые объятия – заставляют каменеть в ожидании подвоха, порождают тревогу и расщепляют сознание. Не понимал, насколько они уместны такие долгие – молчаливые признания эти. Не понимал, как реагировать на настойчивую потребность другой души.          От осознания собственной нужности нутро контузит. И настигает паралич.          С ней ощущалось иначе. Тогда держали не его, а он – держал крепко, пытаясь не дать ей рассыпаться, а она все равно рассыпа́лась. И время разгонялось и застывало, он потерял ему счет и в нем потерялся. Он был жадным, пьяным и мысли о приличиях гнал прочь.         Растерянность. И не сказать, что ранее племянник был не замечен в стремлении к тактильному контакту – замечен, да и по ночам до сих пор может прибежать досыпать под бок, и во сне настырно придушивать раскинутой аккурат поперек шеи рукой, но чтобы так, с такой неутоленной жаждой искренности – это впервые.         — Спокойной, Ян, — взъерошив копну прилично отросших волос, рассеянно откликнулся Кир. Подумалось, что к октябрю-ноябрю Ян отпустит вихры и станет точной копией своего отца. Ладонь скользнула к острым лопаткам, слегка прижала костлявое тельце и отпустила. Телячьи нежности – определенно не то, к чему его приучали и к чему он теперь способен. Но племяннику словно оказалось достаточно: на мгновение захват усилился, а потом ослаб, и через пару секунд пришло долгожданное освобождение.         — Самое теплое место во всем тебе – это твоя щека, — вернувшись в кровать, возвестил Ян.       Что?.. Тим, признавайся, ты специально? Специально мне его подсунул?..         — Хороших снов, — пробормотал Кир, вновь прислушиваясь к возне под одеялом. Следом послышался зевок – признак хороший. А еще заразная штука, ведь организм тут же откликнулся ответным зевком.         — И тебе!         Да, тут-то я и усну…        … … …       Толстовку таки взяла… Браслет и пижаму носит… Эти голубки как из рекламы, так не бывает… Всего ничего женаты… Кончится, как у всех… Аня сказала, они с детства… Ну, хз…         Сквозь густеющую пелену прорвался родной хрипловатый голос:         «Просто признай, что хочется того же»         Мало ли, чего мне хочется, Тим. Тебе тоже хотелось, а вон как…         «О-о-о, да у нас прорыв, — проигнорировав ключевую мысль, с нескрываемым удовлетворением фыркнул Тимур. — Типа того — Я ни о чем не жалею. Глупо жалеть о любви, это дар»         Я не ты, Тим         Тимур рисовался сидящим прямо напротив, точь-в-точь в таком же кресле. Откинув на спинку голову, закинув ногу на ногу и задрав подбородок, брат лениво глядел на несмышленыша из-под опущенных ресниц.          «Смотришь на них и видишь – человеку нужен человек, — гнул свою линию он. — Скажи? Любому человеку нужен человек, одиночество не приносит счастья. Одну тоску»         А потом смотришь на нее, она отворачивается, и видишь, что ей никто не нужен         «Кто-то нужен всем, — мягко возразил Тим. — Сама ведь сказала. Когда ревела»         Ну… Да         Если так посмотреть, то да. Если так посмотреть, придется констатировать, что не знает он, чем бы кончилось, не оборви тогда Ян их застывшее в янтаре вечерних лучей молчание. Сладкое, обреченное, растерянное молчание. Не знает он, потому что последнее время ощущает обрушение потолков и потерю чертова самоконтроля в моменты, когда Еся оказывается ближе, чем он способен выносить. Чем бы кончилось, не приведи племянник его в чувство, не разогни своим появлением опиумный дурман и не сверзни с небес на землю. Шмякаться о твердокаменный асфальт с такой высоты – гарантированно в лепешку, зато отношения целы. Зато репутация. Спасибо, Ян.         А она бы тогда… А что бы она?         «Ну, влепила бы пощечину, подумаешь, — снисходительно усмехнулся Тимур. Кисть его вспорхнула в жесте, сообщающем, что подобная кара – полная ерунда. — Свалил бы на секундное помутнение. Зато себя бы понял. Ты бы все понял»         «Зато»… С ней так нельзя…       … … …        Не вырывалась…         «Говорит о чем-то, м-м-м?» — все лучезарнее улыбаясь и вид приобретая все более довольный, Тимур клепал опору для очередной наивной надежды (или нелепого заблуждения, что вернее). Тим уже знал, что выиграл – чувствовал состояние брата, чье нутро реагировало нежеланием сопротивляться даже самым несообразным аргументам.          Например, о том, что человек нуждается в понимании, — все же попробовал возразить Кир.          «Разумеется, кэп, — закатил Тим глаза. — Это фундамент креп…»         — Дядя Егор хороший, — вдруг раздалось во тьме лепетание, и Кир вздрогнул от неожиданности, а Тимур усмехнулся и в терпеливом ожидании склонил голову к плечу.          Спорно…          Показаться психотерапевту…         Отследив залетную мысль, Тимур рассмеялся в голос – раскатисто и с наслаждением, – а после с ироничным сочувствием уставился на Кира. «Держись, братиш», — читалось в искрящихся смехом глазах, причем непонятно было, соболезнует ли Тим тщете попыток уложить маленького энерджайзера спать или подозрению, что кое-кто здесь явно умом тронулся и упоенно конструирует достоверные галлюцинации.         — Спи, Ян… — глубоко вздохнув, взмолился Кир. — Давно пора.         — Он обещал научить меня делать «волну»… — пробормотал племянник, едва ворочая языком. — Он сказал, что, если я встану пораньше, у нас будет уйма времени… А что такое уйма?..         Мозг, подав предупредительный сигнал, предостерег от ответа на очередной вопрос.         — Завтра… Все завтра, — отозвался Кир. Веки смыкались, и лишь подозрение, что выключись он в кресле, наутро проснется злым и с ломотой в мышцах (старость не радость), заставляло противостоять потоку, готовому подхватить и унести в мир миражей.         — Давай ты тоже… будешь с ним дружить? — с усилием пролепетал Ян: парень определенно уплывал, погружаясь в сладкие объятия сна.         Это вряд ли…         — Спи.         «Дядя Егор» – тема для отдельных размышлений, как раз из разряда крайне неприятных. Это Яна можно подкупить вниманием, Кир же вынести положительный вердикт не мог. Отказывался он поверить, что человек, которого его воистину ненормальная подруга притащила с собой, не отдает себе отчета в происходящем и не понимает, что именно он является вирусом, заразившим ее мозг, что именно он – ее мучительная болезнь. Зараза! Не мог Кир поверить, что этот кент не осознает, что причиняет ей боль, на глазах у нее нежничая со своей очаровашкой-женой. Одного этого уже достаточно для презрения до гробовой доски. И стоит только вернуться к мысли, что Егор вовсе не слепец, а лишь умело таковым прикидывается, стоит только подумать, что ее гитарист тешит собственное самолюбие за чужой счет, как все внутри извергается лавой негодования, все внутри вскипает и клокочет, кулаки чешутся, а нутро требует возмездия. Требует зажать его за углом и угрожающе прошипеть прямо в лицо: «Оставь ее в покое, понял? Сгинь! Навечно!»         Завтра.         «Опять гонишь с выводами. Сколько тебе втолковывать?» — разочарованно вздохнул Тимур.            Да как так-то?.. Как можно всего этого не видеть? Он же просто над ней издевается…         «Ну хорошо, давай так: сам-то ты понимаешь, зрячий ты мой, что именно видит твоя звезда? Замечает ли она вообще хоть что-то или нет?»         Вряд ли… Мы, типа, дружим…. Да иди ты         «Ну вот и отъебись тогда от парня, — торжествующе заключил брат. — Может, и они, типа, дружат. Дохуя времени с тех пор прошло, все быльем поросло. Я бы на его месте в этой точке точно уже не догнал»         Порядка десяти лет. Вроде… Ну, вообще – ок, да, может быть…         «Аньку ты знаешь, — сладко зевая и с наслаждением вытягиваясь в кресле, расслабленно продолжил Тимур. — Ей как в голову что стукнет – все, пиши пропало. До февраля все нормально было? Было. И у них там, значит, нормально все было. Тебе лично он ничего плохого не сделал. С моим вон весь день провозился. С Ульяной этой своей. Скорее всего, реально не видит»         Ну…         Голос в голове и не думал затихать. Тимур будто задался целью приструнить осклабившегося волчару.         «Теперь дальше. Почему он не должен уделять своей женщине внимание, если душа просит? — подперев кулаком щеку, иронично полюбопытствовал Тим. — Ты же своей звезде уделяешь, и подай она знак, уделял бы больше, и тебе бы ой как не понравилось, если бы кто-то начал тыкать тебя носом в чувства какого-нибудь Ромочки и требовать от тебя их учитывать»           Да понял я, понял. Спасибо. При чем тут Ромочка?         «Ромочка, не Ромочка, по фигу. Я просто щажу твою нервную систему, братиш. Есть и более очевидные ревнивцы. А? Как тебе капкан? — резко сгруппировавшись, Тим подался вперед и теперь вглядывался прямо в душу, которая, чего греха таить, встрепенулась и запротестовала. — Что ты выбираешь? Ты хочешь выбирать, когда из тебя хлещет? — Не хочу — Почему ты должен выбирать? — Хэ зэ — Почему ты должен прятать, удерживать все в себе, чтобы не задеть чьи-то чувства? — Почему? — Люди друг об друга трутся. Трутся и ранятся, братиш, неизбежно. Такова жизнь»         Прав. Не хочет. И, наверное, не должен. Люди друг об друга ранятся. Тим разнес в пух и прах неубедительные доводы, загнал своего братца в угол, прижал к стене и теперь улыбался ленивой победной улыбкой, зная, что в этом месте можно ставить точку. Он всегда так делал. Сидя на стуле на своей кухне.          Чем хороша тишина, так это возможностью остаться один на один с собой и ворохом мыслей, разобрать их и выстроить в стройные ряды, навести порядок в учиненном хаосе, разложить по полочкам вопросы и аргументы. Голос трезвого разума, набирая силу, пробивается сквозь эшелон пьянящих чувств, замутненный эмоциями взгляд проясняется, контраргументы обнаруживаются и ты, утихомиренный и даже умиротворенный, вновь оказываешься способен спокойно дышать.             Вот разве что осознание, что так отчетливо Его видишь, заставляет думать о неполадках с психикой. Просто… Ты так скучаешь. Тебе так его не хватает. Ты настолько не готов отпустить его с богом – и остаться один. Кажется, ты никогда не будешь готов. И ты рисуешь его там и здесь, здесь и там, воображаешь его позы и интонации, выражения лица и взглядов, разыгрываешь безмолвные монологи по ролям, тебе хорошо в своем тихом сумасшествии, уголки губ подрагивают и болезненно кривятся, а горло стягивает и вяжет, и веки жмурятся до мечущихся мушек перед внутренним взором. Одеяло шуршит, и Тимур растворяется в густой темноте, оставляя свидетельство присутствия в твоей жизни. Той, что взаправдашняя, а не плод протестующего мозга. Оставляя явственный след. Оставляя тебе Яна.          Мерное сопение ревнивца номер один звучит сигналом. Теперь позволительно отползти в сторону дивана и свои раскопки продолжить там. Искать гундосый голос в беспросветных закоулках памяти, искать выход из тупика, в который загнал себя с этой, прости господи, «дружбой». Искать путь – на завтра, ближайшую неделю и месяц, ближайший год. Искать себя.         Но прежде, чем начнутся поиски, надо бы перекурить.         С этим намерением Кир отлепился от кресла, размял затекшие конечности, накинул на Яна сброшенное одеяло и поплелся вниз.         Но до крыльца не дошел. Уши уловили приглушенные голоса, и нога замерла на весу, а в следующее мгновение Кир вновь обнаружил себя в скрюченной позе – и вновь на злосчастной лестнице, будь она неладна.         Вот и посмотрим, кто из нас прав, Тим     

***

        — Самойлова, кончай бухать, тебе завтра за руль, — донеслось с веранды рассерженное шипение. — Услуга «трезвый водитель» из этих уютных ебеней влетит тебе в копеечку.         Сон как рукой сняло. Кир был уверен, что дражайшая подруга до завтра глаза уже не разлепит, но похоже, просто в очередной раз недооценил ее безграничный ресурс. А ресурса этого сегодня хватило, чтобы оклематься и решить прикончить-таки бутылку «Хеннесси» (нахрен он его вообще купил?!) Судя по всему, только что на стол обрушилась пустая стопка.           — Хочешь сказать, б- бросите меня тут, да? — Язык Аню совсем не слушался, вопрос ее звучал пьяно. И горько. — Вот так всегда. В- все меня бросают. Я никому… Не нужна.         Кир там, в засаде, задохнулся от возмущения и передернулся от плохого предчувствия одновременно. Во-первых, за такие заявления и по кумполу не грех настучать. Во-вторых, вот оно – началось. Знает он эту ее манеру заходить издалека, стартуя с «предварительных ласк». Далее Аня начнет сужать круги, а после совершенно случайно вцепится в горло. Этого ее перформанса он опасался весь вечер, все пытался угомонить ее, неугомонную и теряющую контроль над своей болью и отравленным мозгом. Выходит, рано порадовался.         Останови...           «Ты проверить хотел», — напомнил Тимур услужливо.           — Анька, ау! Довезем мы тебя, нет проблем, — последовал холодный ответ. — Но я тебе напомню, – так, на всякий, – что во вторник у нас Нижний. Пешкодралом туда попрешься? А петь как будешь после такой попойки?          — Ну… Ты споешь. Ты та-а-ак поешь. Зачем им я, когда есть ты? — наигранно рассмеялась Аня. Господи боже… Ее натужный смех звучал злым предзнаменованием, и зарницы грядущего апокалипсиса слепили внутренний взор.          Надо спуститься…         «Сиди», — остановил требовательный голос.         Вцепившись пальцами в волосы, Кир весь обратился в слух. Вслед за стоном умирающей послышалось раздраженное цоканье, намекающее на то, что ее собеседник слышал подобное не менее сотни раз. А затем под тяжелой поступью скрипнули предательницы-половицы.         — Дай сюда эту чертову бутылку! — Да, отними у нее… — Что за детские капризы?!           Вновь скрипнули.          Если верить грозе в интонациях, ее драгоценный рвал и метал, и лишь понимание, что дом спит, мешало ему кипятиться во всю мощь своих связок. А Киру невольно подумалось о том, что каких-то полтора-два часа назад Аню, как умел, тормозил он. Выходит, махнулись местами.         — П- почему у меня всегда все отбирают? — жалобно всхлипнула Аня. — Ну почему? Телефон отобрали, бухло отобрали, ме- мечту отобрали, работу отобрали, семью отобрали, даже право любить отобрали!          Твою ж налево… Анечка, солнышко, не надо…         «Не вмешивайся… Пусть уже скажет»         На веранде установилась пугающая тишина, и в этой застывшей тишине Кир сгорал. Противоречия раздирали его, он больше не понимал, что правильно, а что нет, как лучше и как хуже, стоит ли влезть или пусть уже сами разберутся. Всего несколько часов назад Аня назвала его стоп-краном, но мозг не варил, кран заклинило, а ее поезд терял управление. Разум задавал вопрос: не стоит ли разрешить ей наконец сойти с накатанных рельс? Разум науськивал, призывая позволить подруге достигнуть дна боли – от дна хотя бы получится оттолкнуться.          Чем они там заняты?..         — Никто тебя работы не лишал, Новицкая не даст тебе себя укокошить, всего делов, — наконец процедил Егор недовольно, и Кир в облегчении выдохнул: голос гитариста будто не сместился: исходил из той же точки пространства, в котором Кир засек его несколько минут назад. — Так что давай не надо драмы. А семью ты сама на паузу поставила. Еще не поздно исправить.         Вот именно         — Мы с ним не с- сходимся, ты ведь знаешь, — протянула подруга обессиленно. — Я хотела детей, я думала, что смогу дарить им… Лю- любовь, что они нас спасут, а он… Ему… Он не хочет делать операцию, ему это все не нужно…         Вообще-то он и о тебе печется! Может, завтра войсик его тебе поставить?         Дом вновь погрузился в глухое подозрительное молчание, и Кир напрягся пуще прежнего: воображение рисовало черт знает что! Какие-то безумные, дикие картины. Ластиком к ним служили отстраненность и холод в мужском голосе.         — А тебе нужно? Все еще уверена? — в интонациях Егора засквозил плохо замаскированный скепсис, с которым Кир неожиданно для себя ощутил внутреннее согласие. Что говорить? Впервые услышав от нее, безумной юлы, про желание завести детей, он знатно охренел. Видимо, не он один.         — Я уже не знаю, ч- что мне нужно, — беспомощно протянула Аня.         О чем и речь         — Я тебе говорил насчет детей, — чуть смягчился в тоне Егор. — Варианты есть. Обратись к медицине. Не хочешь медицину, есть дар убеждения. Есть другие мужики, есть дет…         — Может, ты мне услугу окажешь? Медицинскую? — икнув, фальшиво насмешливо перебила Аня, а Кир едва не стянул собственный скальп. — Бля-я-ядь… — Чисто те- технически. Через банк.         К полуночи теорема превратилась в аксиому. Аня ебнулась.         — Самойлова, как смешно, — раздалось внизу ядовитое фырканье. — Чем ты закинулась, пока никто не видел?.. При всем уважении к тебе и граням наших отношений… — ей-богу, каждая секунда треклятых обескураженных пауз становилась испытанием электрическим стулом. — Не смотри на меня так… Блядь, Ань, ты рехнулась?!         Только что Егор предоставил своим слушателям возможность оценить все богатство трескучих ноток негодования в его интонациях. Низкий вибрирующий голос нес в себе разрушительную грозу, тучи над домом налились зловещей чернотой, а мороз по шкуре подсказывал ответ – на хер чуваку все это не сдалось, просто на хер, он в трансе и… в бешенстве (?). Нестерпимое желание предотвратить грядущую Анину агонию заставило-таки отлепиться от ступеньки. А назад усадило осознание – точки. Ей нужны точки. Кир беспомощно ткнулся лбом в колено.         — Я не хочу от чужака… Я знаю тебя почти десять лет, я ценю и люблю тебя как человека, и…           А где Ульяна?..         — Возьми из детдома, — обрубил Егор, как могильной плитой горячечный бред прихлопнув. Нет, Киру больше не казалось, что он с ней играется, более того, нутро чуяло приближение неминуемой катастрофы. Голос гробовщика обещал конец времен. Хотелось бы видеть выражение лица того гробовщика, но такой возможности Кир был лишен, и лицо рисовалось в воображении. Ошалелое, сумеречное, каменное, а может, искаженное гримасой раздражения или даже ярости. Так Киру с опорой на интонации представлялось.         — Нет, из детдома – они… Они никого не любят, они не управляемы, я… Я читала! — отринув вполне годный вариант, в сердцах воскликнула Аня. — У них херовые гены, родители наркоманы, алкоголики и у- убийцы, они злые и живут по- по своим волчьим законам, мучают приемную семью, они п- психи там все и будущие преступники! Нет!         В повисшей мучительной тишине пронеслась мысль о Яне, его достойнейшем отце, пропащей матери и покрытом туманом будущем. О том, так ли уж Аня хочет детей. Скрючившись на ступеньках, Кир чувствовал бегущий по позвонкам мороз и буквально затылком ощущал, как из темноты на него смотрит нечто – еще не настигшее, но сгруппированное и готовое к броску в любое мгновение. Ощущал себя на мушке, ощущал его отточенные движения, бесшумное приближение и неотвратимую грядущую атаку. Под неотрывным взглядом невидимого хищника парализовало мышцы, связки и волю – ни встать, ни подать голос. Знал же, что рядом никого, лишь мирно спящий Ян, он сам, двое на веранде и их невыносимо долгое, безысходное молчание. Но собственный пульс канонадой отбивал в виски. Кир застыл в ожидании… В ожидании чего?         — Первые восемь лет жизни я провел в детдоме, — сообщил Егор пугающе бесцветно, и под весом чудовищного откровения с грохотом сложились стены дома. — Детдом меня родил и воспитал. — Бля-я-я-ядь… — За генами к другу обратись.          Не надо к…  Анька, еб твою мать… Еб. Твою. Мать. Ты че вообще наделала?..         Внутренности скрутило в тугие жгуты, а душа оцепенела в арктических льдах. На дом обрушился вакуум. Все указывало на то, что Аня не знала, нет. Не стала бы она швырять прямо в лицо человеку, которого «ценит и любит», такие ужасающие, опустошающие слова. Даже в стельку пьяная, она до подобной дичи не доперла бы. Вакуум уничтожал. Эта тишина ощущалась, как кожей бы ощущалось набитое цементом одеяло. Воздух не продирался в скукоженные легкие, воздух обратился горячей тягучей смолой, в которой увязали вдохи и выдохи. Ни хрипа, ни скрипа, ни сипа – лишь тоскливая мёртвая пустота, порождающая липкий страх.         — Ну?! Что?! — взорвался вдруг Егор, и от рокота под потолком Кира пробрало до костей. — Я хер знает, чем закидывались и кого порешили мои родаки, ясно?! — Блядь… — Насколько говеные у меня гены и кого я сам однажды порешу! Отброс, да! И че?! — Перестань, парень. Нормальный ты… — Не смотри на меня так! Я знаю, что значит этот взгляд! Даже не думай опять меня спасать! У меня все заебись!          — Егор… — если минуту назад Анюта и была невменько, то вот сейчас должна была протрезветь до состояния стекла. Уж не внезапное ли просветление связало ее длинный язык? Кир видел наполненные влажной болью огромные глаза беззащитного олененка. Ее глаза… И клял себя за слабохарактерность, заставившую остаться на ступеньках.         — Себя спасай, Самойлова, — прорычал Егор, больше не пытаясь усмирить звучавшую в надтреснутом голосе угрозу. — Я благодарен тебе за участие в моей жизни, но займись уже своей. Направь энергию свою неуемную на пользу себе. Сосредоточься на себе. Если неймется спасать, спаси потерянную душу, она мечтает о маме. Но начни с себя – спать!         Ёперный театр... Хороший репертуар и артисты интересные. И кузькина мать на бис. С неожиданным взглядом на Аню Кир чувствовал внутреннее согласие. Ее гитарист все говорил верно, озвучивал то, что сам Кир силился, но никак не мог до Анюты донести. Может быть, и не зря он остался на лестнице – подруга получила в лобешник увесистым и прямым как дубовая доска советом. И от кого! Если черенок этих грабель не выбьет из ее башки всю дурь и блажь, то ни один не выбьет. Где-то в глубине души зарождалось уважение к смелости сказать.         «Говорил я тебе? — завибрировал Тимур в сдавленных пальцами висках. — Никогда. Не суди. Поверхностно»         — А Уля… Она… Она в курсе? — Аня больше не заикалась – она запиналась паузами. Эхо ее внутреннего крика тонуло в бездне ее неизбывного ужаса – так Кир чувствовал. И если прямо сейчас Ульяна, укрывшись покрывалом ночи, сидит где-то на приступочке, то... Страшно представить.         — Да, — отозвался Егор глухо. Как гвоздь забил.          — Да- давно?         — Два года, — и еще один гвоздь. Так и гробик заколотить недолго. На гробике том будет написано: «Честь, любовь и иллюзии Анечки Самойловой». А на могилке будет колоситься ковер незабудок популярного сорта «Незавершенный гештальт».         — По-… Почему ты раньше не сказал? — спотыкаясь о гробовое молчание, залепетала она. Заметить, что в ее голосе сквозило потрясение, это плохо смотреть. Анюта была оглушена. Кир никогда еще не слышал ее такой потерянной.          — Самойлова, иди на хер! Вот поэтому! — рявкнул ее гитарист. — Ни клеймо на лбу мне на хрен не сдалось, ни штампы ваши дебильные, ни взгляды ваши жалостливые! Я сам как-нибудь!         Кладбищенская тишина. Вакуум. Пизда. Всем.         — Егор, прости… Я ведь не знала…          — Спать. Спать, Ань!         Блядь!          Чуть ли не кубарем скатившись с крутой лестницы, Кир явил себя миру, сжавшемуся сейчас до размера одной веранды. Аню размазало в его рабочем кресле и лица на ней не было – лицо стерлось. Егор занял оборону метрах в пяти от своей жертвы, у выхода: облокотился о подоконник, сложил руки в крепкий замок на груди и сверлил вновь прибывшего черным взглядом исподлобья. И не сказать, что во взгляде читалось удивление от внезапного появления свидетелей. Ожидаемых эмоций на нем не обнаружилось, лишь брови ближе друг к другу свелись, хотя куда уж ближе.         — Подождешь на перекур? — стремительно оценив собственные плачевные перспективы, с нарочитой небрежностью бросил Кир. Бледная как мел, Аня закрылась ладонями и замерла.         Егор недобро прищурился:         — Где Ульяну спрятали? — замогильным голосом полюбопытствовал он. — Не появилась? Очень хорошо… — Полночь, темень. Где она?         Весь он по сравнению с собственной дневной версией преобразился: напрягся, сосредоточился весь, ощетинился и смотрел теперь готовым броситься волком. Не шевелился, лишь грудная клетка высоко поднималась, а глаза отражали не ярость, а холодный расчет формулы атаки. Он выжидал – застыл, готовясь мгновенно карать за допущенную ошибку. И в тот же миг стало очевидно – шутки с этим товарищем кончатся плохо, без вариантов.           Кир понимал причины. А еще понимал, что обязан рискнуть.         — В надежном месте, — искоса наблюдая за тем, как, прижимая ладонь ко рту, подруга срывается к кухонной раковине, буркнул он. — Без меня не справишься.         В уши проникали разрывные звуки извергающейся боли. А тлеющий огонь в преследующем взгляде сообщал о том, что лучше бы поторопиться.  

.

.

        Поторопиться не вышло. Аню как бросишь? Пришлось проводить реанимационные мероприятия, вливать в разбитую девчонку литры воды, а после утрамбовывать абсорбенты прямо меж пересохших губ. Рвало ее так, что Кир испугался, как бы не кончилось обезвоживанием, тем более, параллельно Аня умудрялась беззвучно безостановочно реветь.           Пришлось просить хмуро наблюдающего за суетой Егора приглядеть за страдалицей, пока он будет искать в потьмах сарая тазик. Возиться с ней, обессиленной, обесточенной и иссушенной, как с больным безвольным ребенком, укладывать в кровать, подтыкать одеяло и в растущем смятении наблюдать, как ее мучает «вертолет». Обращаться за консультацией. Смотреть, как ее неразделенная любовь выверенным движением переворачивает жертву демонических миражей на живот, а ее левую руку опускает с края, так, чтобы ладонь уперлась в пол. Слушать скупой комментарий про «точку опоры» и зачем-то мотать на ус. Двигать тазик ближе, на всякий случай – еще ближе, озаботиться наличием литра свежей воды на расстоянии протянутой руки. Ждать. Снова ждать, пока дыхание не выровняется и она не отключится. Перед уходом с участка убедиться, что Ян дрыхнет без задних ног, и отправить Жужу наверх – стеречь его покой.          — Погнали, — вываливаясь наконец на свежий воздух, выдохнул Кир. Отлепившись от стены, Егор – руки в брюки, рот на замок – последовал за ним.         Внутри схватились два желания: всю дорогу хранить упрямое молчание и выплеснуться без остатка. Ко всему, внутренний Интеллигент решил пробудиться и напомнить, что с друзьями друзей по возможности следует обходиться повежливее. Тем более с такими – непредсказуемыми. Ведь реально, теперь не знаешь, чего от этого мутного типа ждать. Да, повежливее, даже если сами друзья друзей подобные намерения демонстрировать резко передумали.         Когда еще ему шанс представится? Да никогда.         — Минут десять бодрым шагом, — встав на курс, уведомил Кир. Силы были брошены на контроль над интонацией: чем безразличнее, тем лучше. Егор безмолвно шел по обочине, всем своим видом сообщая, что чесать языком не намерен, однако Кир был уверен, что от лишних вводных его спутник в любом случае не отказался бы. — Может, встретим их. Есть тропинка покороче, но вряд ли Еся в ночи поведет твою Ульяну через канавы и шиповник. Короче, не разминемся.         — Улю такой вариант устроит – покажется увлекательным приключением, — мрачно отозвался Егор.  — Надеюсь, твоя Есения ей его не подсказала.         — А если подсказала? — поморщился Кир, откликаясь на угрюмые нотки в голосе сопровождающего (или конвоира, как посмотреть). А между тем, где-то в районе солнечного сплетения разлилась щекотка, пущенная таким приятным, пусть и ошибочным суждением. «Твоя». Этот лохматый заблуждается, но... Но ладно.         — Тогда мы с тобой до утра будем круги по дачам наворачивать. С фонариками.          Сквозь сдержанный голос собеседника пробивалась тревога: уши безошибочно улавливали ее надломленное звучание, фиксировали ее предательские высокие нотки и беспросветные тона. И, черт возьми, она оказалась заразна!          — С чего бы? — с деланой бесстрастностью пожал Кир плечами. — Еся знает здесь каждую тропку.         — Но не знает Улю, — отозвался Егор. Голос его звучал глухо. — Передряги сами ее находят. Так что давай-ка ускоримся.         — Окей, — чувствуя, как приятная щекотка обращается колючим холодком, согласился Кир. И ускорился. На Ульяну эту, положа руку на зашедшееся сердце, было плевать, так или иначе она под приглядом. Но ушла-то она в сопровождении Сени. Вот только проблем у Сени ему этой лунной ночью для полного счастья и не хватало. А дома без присмотра остались Ян и перепившая подруга. Если последнюю опять потянет чистить организм от токсинов, первый может проснуться от леденящих душу звуков и перепугаться до полусмерти. А дядя шляется черт знает где.         Спутник показывал, что выбирает молчание. Может, в тишине он и чувствовал себя, как рыба в воде, а вот Киру после всего услышанного было, мягко говоря, не по себе. В конце концов, Егор не знал точного объема дичи, что, прозвучав на веранде, достигла-таки чужих ушей. В конце концов, не далее, как пару часов назад в его сознание вколачивали, что всегда будут на Аниной стороне. И это так. Но есть нюансы.          — Ты ей звонил? — подал Кир голос. Логика подсказывала очевиднейший ответ, и скорее всего, Егор только что подумал, что дружок у Ани идиот, каких поискать, но надо же было о чем-то говорить.         — Угу. Гудки, — отозвался Егор пасмурно. Чиркнула зажигалка, огонек осветил хмурые брови, чуть не подпалил ресницы и погас. — Уля стала рассеянная, бросает его вечно где-то. Можешь Есе набрать?         — Телефон дома оставил, — потянувшись в карман за пачкой, соврал Кир. О, он бы набрал, сто раз бы уже набрал, если бы было куда. — Все там ок. Сцепились языками просто, да и все. Это ж девочки.         Чем он был сейчас занят? Правильно – в первую очередь, самоуспокоением, а потом уже – утешением всяких все заметнее нервничающих личностей.          Самоуспокоение сработало так себе: зная Сеню, можно с уверенностью утверждать, что вероятность подобного развития событий коррелирует с вероятностью обнаружения примитивных форм жизни на продуваемом сверхзвуковыми ветрами ледяном отщепенце Нептуне. Но чужая тревога вроде бы поугасла. А вообще – удивительно: вот этот подозрительный тип, все детство проведший в детдоме, без капли жалости распявший свою бывшую, всем своим видом демонстрирующий, что лезть к нему в душу и просто лезть – самая галимая на свете идея, волновался.         Далее шли молча, каждый в своих думах, с сигаретами в зубах. Тишину ночи нарушало лишь шуршание гравия и романтичные серенады жаб в ближайшей канаве. Июльские ночи в средней полосе России – как ласковые объятия разгоревшегося лета. Но конкретно сегодня объятия были прохладными, температура опустилась градусов до семнадцати-пятнадцати и обещала падать, а воздух насытился влагой, наводя на мысли о дожде. Часть окон в домиках по левую руку светилась ярким и теплым, а часть – мертвенно голубым, заявляя о присутствии человека. И все же ночи здесь – это время природы, а не людей. Время созерцать и осознавать свою ничтожность на фоне вечности. На днях или раньше вышел из дома на закате, забрел на просеку и наблюдал, как вдалеке вокруг стволов берез вьется туман. Сегодня туман, опустившись на дачи, поглотил поворот с Солнечной.            — Каково это – там? — выдал Кир неожиданно для себя. Очевидно же, Егор догадывался, что его слышали, а значит, нет смысла прикидываться дурачком. Чужое признание мучало душу и мешало мозгу мыслить свободнее и шире, а каково завтра будет Ане, страшно представлять. Пусть бы уж лучше перепила до амнезии. Заподозрить в идущем рядом парне детдомовца не смог бы, наверное, даже директор детдома, но факты ­– вещь упрямая, а порой и разносящая шаблоны к чертям собачьим. Как ни крути, а Егор не походил ни на асоциальный элемент, ни на гопоту, выглядел опрятно, и даже речь его не царапала слух (хотя теперь Кир был уверен, что русский матерный он знает в совершенстве). Он производил впечатление уверенного в себе человека с четко заданным вектором движения, в то время как собственное движение Кир бы сейчас определил как броуновское. Да и как не спросить, когда волей судьбы рядом с ним оказался прошедший путь, напророченный Яну? Путь, по-прежнему вероятный в случае, если дяде не удастся удержать сознание трезвым в момент встречи с убийцей Тимура. Рандеву состоится, Кир печенкой чуял. И для обоих кончится плохо.         — Херово, — хрипло отозвался Егор. Похоже, его сумеречные настроения с каждой минутой лишь усугублялись. — Не советую.         От неожиданности Кир аж голову повернул. Вот как? Не советует? Он что, мысли умеет читать? Или просто совпадение?          — И с какого возраста?.. — растерявшись, брякнул Кир. Егор чеканил шаг четко вперед, высоко задрав подбородок, меланхолично самому себе ухмыляясь и избегая пересечения взглядов.         — С младенчества, — поморщившись, без всякой охоты ответил он.          Точно… «Первые восемь лет» же…          — А как?..         — В коробке нашли.          В смысле, в коробке?.. Блядь, чувак…          Нет, это не ветер обдал защищенную ветровкой кожу, это покрыло изморосью мурашек. Его новый знакомый явно не горел желанием развивать данную тему, однако помимо шока Кир ощущал острую потребность понять, и унять ее пока не выходило. Что ни говори, водить знакомство с детдомовцами до сего момента ему не доводилось – это раз. Дневное раздражение уступало место сочувствию и даже в какой-то степени интересу – и это удивляло, и это два. Возникло подозрение, что дохлая Анина собака зарыта именно здесь, копать надо здесь. Три. И что Аня сама могла бы ее раскопать, если бы ее посвятили в тонкости прошлого ее гитариста на пару лет пораньше, а так, поди, назавтра всех нюансов той удушающей сцены и не вспомнит. Четыре – нутро будто само сонастраивалось с брошенным на произвол судьбы парнем, чей жизненный хаос находил отражение в форменном шухере на голове. С этим сосредоточенным и явно не расположенным к разговорам сейчас, но – все же стоит признать – на протяжении всего дня довольно миролюбиво настроенным к нему самому и его племяннику человеком.          — Выпустился? — осторожно уточнил Кир. Еще один дурацкий вопрос, с учетом услышанного про восемь лет, но годные голова в час ночи генерировать была не в состоянии. Все, чего хотелось – понять. Вот его – понять. Понять, каково это – оказаться на отшибе жизни и выкарабкаться.         — Усыновили, — бросил Егор в сторону. — Уже не чаял.         Киру подумалось, что это ведь не детство, а полный треш, и что идущий по правую руку человек – суть одна хроническая язва. Что после такого на собственное детство жаловаться просто смешно и что он, пожалуй, больше не станет: у него семья хотя бы была. Что хватит об этом, довольно: Егору явно все это не по нутру (хоть лесом и не шлет). Что сожалеет.         — Там… Ты там один, — внезапно продолжил его спутник, и Кир весь подобрался. — Сам за себя. Никому ты там на хер не сдался. Вообще. Ни тепла, ни понимания, ни ласки – ничего. Вошка ты. Никто. Выживешь – молодец. Не выживешь – се ля ви, место освободится. На меня не ставили.         Жесть…         В голове вертелся миллион вопросов, и все эти вопросы – до одного – выглядели чудовищно неуместно. Но не использовать момент? Не попробовать разговорить? Не показать, что в порядке всё и никто не грохнулся в обморок от откровений?            — А как ты?.. — Блин. Сказал «А», говори «Б», однако Кир как никогда остро ощущал собственную бестактность, и язык увязал в сомнениях. — Сложно было устроиться здесь после там? — все же решился он.         Уму не постижимо, о чем может заставить задуматься жизнь, пока бредешь сквозь тьму на огонек в родном окошке.         — Хэ зэ. Я не признавал себя их частью, — пасмурно сообщил Егор. Сырой ночной холод начинал пробирать до костей, а настроение собеседника добавляло впечатлений. — Сколько себя помню – бунтовал, назад не рвался, пытался забыть то время как страшный сон. А он до тридцатника мне снился. И до сих пор бы снился, если бы не Уля, а может, и не было бы меня уже. Кроме нее, у меня тут никого, — голос звучал отстраненно и тем пугал. Пугало, что понимает, о чем он говорит и как именно может чувствовать. Пугало, что прекрасно осознает, что именно может значить «никого». — И не нужен никто. Родители серьезно вложились, чтобы привык и нормальный вырос. Ну… Что выросло, то выросло. Надеюсь, они не разочарованы.            От услышанного шерсть на загривке вставала дыбом, а вскипевший мозг с трудом справлялся с поступающей информацией, укладывая ее по полкам в виде коротких фактов. Ульяну свою любит. Ценит, бережет. Волнуется. Больше никто не нужен. Анька жестко в пролете, ее он не воспринимает. Яна покорил. Права была Сеня. И Тимур тоже был прав. Хотелось бы задать с десяток уточняющих вопросов. «Сколько тебе сейчас?» «Что за сон?» «Совсем никого?» «Что значит “тебя бы не было”?» «Как именно вложились?» «Что выросло?» Но вслух удалось выдавить лишь:          — Родителям респект.         — Их больше нет, — три коротких слова Егор вытолкнул вместе с сизым дымом, три понятных слова осели внутри давящей тяжестью сожаления. Встретились два одиночества. — Но в целом – да. Они показали, что такое семья, что такое любить... Для большинства из вас это все естественно, а для нас… Мы этого не знали. Мечтали когда-нибудь почувствовать. Но это все… — он вновь замолчал, то ли задумавшись о чем-то своем, то ли пытаясь оформить мысль, то ли решая, стоит ли вообще продолжать. — Детдомовские выживают, существуют в иных реалиях, жизнь затачивает их иначе. Вытесывает, как колья. Грубо, как придется. И познать простые земные радости шансов у них по итогу меньше. Так что мне крупно повезло.         Не знал Кир, как правильно отреагировать, по состоянию на данную секунду себя он чувствовал морально размотанным и не мог отделаться от стоящей перед внутренним взором картинки, на которой Ян ежился и тоскливо смотрел в заляпанное детскими ручками окно. Не знал Кир, как реагировать, но мог поклясться, что понимал. «Были для меня всем» понимал. «Никого» понимал. После слов о потере вспомнилось, как давным-давно Аня плакалась ему, что их вокалист потерял семью, одним днем бросил музыку и ушел в беспробудный запой, и группа загибается. И сейчас Киру думалось, что, если бы он пил, сам бы топил горе в алкоголе и не факт, что смог бы выбраться к свету. Пару раз нажирался, но выворачивало после вместе с кишками, так что не его оказалась трава.         — Соболезную насчет родителей. Терять близких больно, — искоса взглянув на Егора, пробормотал Кир. Бесстрастное лицо спутника не выражало эмоций, и судить о его настроении можно было лишь по голосу.         — Угу, — вскинул Егор подбородок. — Я тебе тоже. Анька в двух словах обрисовала. За мало́го спасибо.         Вот трепло неугомонное!          В любой другой ситуации Кир бы непременно ощутил раздражение за слив сугубо личной информации тем, кому на твои беды начхать. Но сейчас почему-то пришло вовсе не раздражение, а облегчение от осознания, что и его тоже могли понять. А еще – подозрение, что Егор делился с ним вовсе не потому, что душа просила, не из симпатии или расположения. А потому что «малой».         — Угу, — буркнул Кир под нос. Они свернули с Солнечной на короткую безымянную улицу, идущую поперек трех основных, до точки назначения осталось всего ничего, и он поймал себя на мысли, что был бы не прочь поболтать с этим перцем еще. — А сейчас как жизнь?         — Подарила все, о чем мечталось и не светило, — усмехнулся Егор. Он будто позволил себе малость расслабиться, хотя поверни голову – и обнаружишь, как с прищуром вглядывается в даль, будто высматривая в темноте угрозу.         — Например?.. — рассеянно отозвался Кир.          — Любимого человека, семью… Пяточки, — загадочно закончил Егор, оставляя Кира в состоянии оглушающего смятения. — Сейчас я счастлив. А несколько лет назад не видел смысла здесь оставаться.          Настолько?..          Кир отчетливо осознавал, что перебарщивал с вниманием к этому человеку, но вновь не смог удержаться – даже притормозил. И под пятном фонаря поймал косой взгляд, впервые за всю дорогу засек на лице подкупающе бесхитростную, безобидную улыбку. Воистину, каждому свое. Кто бы мог подумать… Да нормальный парень! Глупо было подозревать его в том, что Аню он мучает осознанно, когда своими глазами весь день наблюдал подтверждение только-только отгремевшим словам. Доверчивее к людям надо.         «Ч.т.д.», — лениво прокомментировал откровение голос брата. А Кир ощущал оглушающую растерянность и растущее уважение к человеку, продравшемуся к личному смыслу сквозь расставленные судьбой пики. Очевидно, нашедшему себя после тридцатки, с появлением близкой, которая смогла стереть ночные кошмары о детдоме. Может, и с ним еще не все решено?         — Какие пяточки? — протянул Кир озадаченно.         — Маленькие, — хмыкнул Егор.         Точно… Аня же говорила… Аня… Блин… Была не была…         — Я вас слышал, — выдохнул Кир покаянно. Согретый легкими воздух, вырываясь из грудной клетки и мешаясь с остывшим, образовывал пар. Метры таяли, он чувствовал, как истекает время, и заторопился. —  Не принимай слишком близко. Ей вообще запрещено пить, ей под парами крышу сносит. Она не со зла, это я точно знаю.         От отчаяния…         — Нам с тобой детей не крестить, так что, может, и хрен бы с ним, что там ты слышал. Мне плевать, — отозвался Егор, вновь приобретая отрешенный вид. Задет был, слепому ясно. Дикими Аниными выпадами и невменяемыми идеями, разумеется, а не фактом разоблачения перед тем, с кем ему не крестить детей и о чьем существовании он забудет раньше, чем отгорит июль. Так Киру виделось.         Странно, но понимание уязвляло. Нутро умудрилось успеть проникнуться к другому нутру и чувствовало теперь нечто сродни сожалению. А разум призывал забить на все и сосредоточиться на возможности донести до чужого мозга ключевое.         — Сейчас у нее в жизни полная жопа, так что ее конкретно кроет. Чудит, как не в себя, потом сама же ужасается, — с бараньим упорством продолжал оправдывать Анин безобразный экспромт Кир. — В общем… — в красках представилось, что будет с подругой поутру. — Даже преступникам смягчают наказание, если они психически не стабильны. Учти, прежде чем выносить ей приговор.         Егор только хмыкнул. Кажется, слабые попытки в утешение впечатления на него не произвели. Накинул капюшон, сунул в зубы очередную сигарету и мгновенно превратился в гопника, с которым не хотелось бы пересечься в ночи на узкой дорожке. Кира клинило: угрожающий вид никак не соотносился ни с мягкой улыбкой, подсмотренной в момент упоминания Ульяны, ни с нежностью, ей отданной, ни с добродушием, с которым Егор реагировал на клещом вцепившегося в него Яна. Зато прекрасно соотносился с его биографией.         — Да, на себя она сейчас не похожа, — пробормотал Егор под нос. — Я пробовал помочь, но, может, перегнул. Вообще не очень представляю, как у вас, нормальных людей, принято поддержку оказывать, но, походу, где-то я все-таки облажался, когда работу у нее отобрал.          Возможно… Хотя в ином случае она бы уже, может, об отбойник убилась. Хэ зэ…         Сложно. Вспомнилось, как объяснял Косте, что нельзя отбирать у людей смыслы. Тридцать метров. Двадцать пять… Двадцать… Свет горел и в доме, и на веранде, а уши слышали доносящийся с Есиного участка звонкий смех. Разумеется, не Сенин. Разумеется, вывод о присутствии в непосредственной близости вполне себе живых душ делал не только он: Егор заметно расслабился.         Последний шанс. Сейчас или никогда.         — Думаю, облажался ты давно, чувак, — останавливаясь и разворачиваясь к причине Аниного затянувшегося коматоза, вытолкнул вместе с выдохом Кир. — Молчи, что ли... — Годиков с десять назад примерно.          Затормозив следом, Егор в замешательстве уставился на информатора. Кир понимал и не понимал, зачем все это начал, и проклинал себя, и подбадривал, и вновь проклинал. В глазах собеседника сигнальными огнями светилось искреннее, почти детское, почти Яново недоумение. Ясно тут все – действительно ни сном, ни духом, и может, стоило бы откатить. Но ведь есть еще одна. В конце концов, сама Аня, похоже, из своего болота выбираться не собирается. А вердикт для нее у Кира готов: там и сгинет.         — Поконкретнее, — уронив подбородок на грудь и вперившись в него цепким взглядом из-под капюшона, потребовал Егор.         Не выдержав тяжелого, сверлящего взора, Кир отвернулся, прикинувшись, что его очень интересует чужой сплошной забор.         — Вариант не облажаться у тебя был. Один-единственный, — прикрывая веки, мысленно прося у подруги прощения и запрещая себе слабость передумать, рубанул Кир. — Никогда не попадаться ей на пути, — Что ж так сложно-то?.. — Не ловить ее в капкан своей сложной душевной организации. Без обид. Просто на таких у нее пунктик. Болезненное помешательство. Она пытается тебя расшифровать, объяснить себе драму ваших отношений, жестко буксует и ее начинает клинить, — Кир беспомощно воззрился на Егора, чье лицо, к слову, начало живописно и красноречиво вытягиваться. Прогресс (?) — Но она же не сдается, Анечка Самойлова. Анечка Самойлова никогда не сдается, и ситуация усугубляется. Так что дело не совсем в работе, чувак. А теперь, когда она в курсе про детдом, жди обострения, — Неминуемо — Это все. Пришли.         Всем своим видом, каждой напряженной мышцей как по струнке вытянувшегося тела Егор демонстрировал абсолютное недоверие услышанному.         — Ты гонишь, — пробормотал он, в последний момент ловя губами норовящую выпасть изо рта сигарету.          Плечи поднялись и опустились.         — Проверь.    

***

        Хмурясь, запихав руки в карманы брюк, Кир изучал погруженную в темень территорию, что лежала перед ним фактически как на ладони. Надругательство над окутавшей дачу тишиной в его восприятии по-прежнему приравнивалось к преступлению, которое должно караться местным законодательством. Однако Интеллигент с оглушительным треском проигрывал новорожденной личности – крошке Романтику, что, суча слабенькими ножками и ручками, орал в голосину, требуя еще хотя бы двух, а лучше трех минут общества этой Чумы. И Кир уже какое-то время, как усомнился, что лично его помутившийся разум способен выиграть борьбу с лично его сбившимся с ритма сердцем.          Видок у них двоих, воровато озирающихся по сторонам у чужой калитки, еще и глубоко за полночь, наверняка был довольно подозрительным. Особенно у этого, лохматого, в капюшоне.         «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла, — затянул насмешливый голос брата. — Гоп-стоп, ты много на себя взяла. Теперь расплачиваться поздно, посмотри на эти звёзды, посмотри на это небо…»         — В чем дело? — молча вопросил Егор. Видать, голова его была занята обработкой выгруженных туда откровений (он ведь с той минуты ни слова не произнес), но в зафиксировавшихся на лбу бровях читалось: «Чего стоим? Кого ждем?»          Удивляется, поди, потому что думает, будто они пришли к «его» Есе, и, стало быть, с фига ли ломаться. А Киру не хотелось разрушать случайно сотканный мираж: открыть рот и прояснить ситуацию мешало внутреннее согласие с таким видением. Одновременно тревожило и грело эфемерное «твоя» – столь же невесомое и недолговечное, как утренняя роса. Такое же хрупкое, хрустально прозрачное, оно исчезнет с восходом солнца, но сейчас, в ночи, оно живет под ребрами и отдается горячей пульсацией вен.          — В такое время я к ней еще не заявлялся, — пробормотал Кир растерянно. —  Как бы удар ее не хватил.         — Пугливая она у тебя? — наконец включился Егор. Впрочем, насмешки слух не уловил.         Да, она у меня пугливая         — Есть причины, — буркнул Кир. Перед мысленным взором калейдоскопом закрутились картинки, на которых «его» Еся приходит в истовый ужас – в такой, что хочется немедля в охапку ее и успокаивать, успокаивать. В охапку ее. И держать. А ведь как хорошо держалось. Спасибо, Ян. Спасибо, Тимур. Спасибо, Егор. — Ладно, пошли.         Придется в очередной раз вторгнуться без приглашения и двигаться на веселый девичий щебет, доносящийся с освещенной веранды.          — Уля прямо соловьем заливается, — бесшумно следуя по пятам, отметил Егор. — Ниче себе.         Ниче себе ­– в час ночи Еся терпит рядом с собой абы кого          — Сень, — вкрадчиво позвал Кир. Сзади раздалось хмыканье и негромкое: «Оригинально…» – а на веранде стихли голоса.         — Оригинально было, когда она кинулась мне на капот, — проворчал Кир еле слышно. — Ну, или когда выскочила вот на эту самую дорожку в огромном респираторе. Мы даже знакомы с ней еще не были.         — Тогда-то ты и попал, — иронично изрек его спутник.          Какая прозорливость         Даже оспаривать не станет. Те крючки выглядели слишком аппетитно, чтобы их не заглотить.         — Сень… — предпринял Кир очередную попытку. — «Вот я тебя и выследил»… Не, херня! «Просто здравствуй, просто как дела?» Нет… «Соскучилась?» Да что ж такое?.. «Вечер в хату» — Выходи гулять!         Наконец на веранде послышалось шевеление: стук чего-то тяжелого (о столешницу?), скрежет деревянных ножек стула, шуршание тканей. Вспомнилось, как явился сюда впервые и прислушивался к сонной тишине участка, а потом – к шорохам, скрипу старых петель и звукам шагов. Тогда Еся выскочила на дорожку прямо в чертовой маске на пол-лица, чем ввергла его в состояние крайнего замешательства, а сейчас почти неслышно выплыла на ступеньки, кутаясь в старую куртку, под которой угадывалась его толстовка. Свет за ее спиной рисовал фигуру контурами, ореолом обрамлял облако распущенных волос, облегал и облизывал ее всю, превращая в почти что видение. Делая из нее единственно желанную цель на выходе из темного тоннеля забытья.          — Сколько лет, сколько зим, — буркнул Кир. Вечность! Хотелось бы отвести взгляд, но взгляд был приклеен ­– к несуразной одежде не с ее плеча, к тощим, обтянутым узкими драными джинсами, коленкам и к нимбу над головой. Прикован. К ней и осветившей ее лицо улыбке. От ушей не укрылось – шутку (не слишком остроумную, чего уж) Еся оценила, отреагировав едва слышным смешком. — Мы тут это…         — Кажется, тебя потеряли, — обернувшись за плечо, весело сообщила она. Послышался возглас: «Ой!» – скрежет мебели по половицам, и в обрамленном виноградной лозой просвете появилась вторая. Теперь двое оказались в свету, а двое – во тьме. Егор выступил вперед, а Кир остался стоять в стороне, опустив голову, исподлобья рассматривая закутанную в куртку фигурку и надеясь, что в темноте направление его взгляда не определить. Губы плотно сжались – говорить совсем не хотелось, а чего хотелось, так это растворяться в моменте, думая о своей толстовке, которой повезло сегодня больше, чем ему. Баюкать в памяти упоительные мгновения, одни на двоих. Представлять, что мог бы себе разрешить, будь она по-всамделишному «его». Да даже пусть не его, но не завоевывайся ее доверие таким трудом и не будь оно столь эфемерным. Будь она не вольной лесной ланью, а обычной девчонкой. Хотелось смотреть и смотреть, пока Еся отвлекается на гостей и ничего не замечает. Да и что тут скажешь? «Я сдаюсь»?          А гости были заняты. Ульяна сбежала на газон и спустя секунду нырнула в руки мужа. Раз – поцелуй в макушку, два – переплетение пальцев, три – и на ее лице проступила довольная улыбка, а на его – успокоенная. Четыре – чувствуя острый укол зависти, Кир мысленно чертыхнулся и покосился на не двинувшуюся с места Есю. Столкнувшись, взгляды разлетелись по первым попавшимся углам.           Спасибо, птенчики.          — До тебя опять не дозвониться, — сообщил Егор с усмешкой. — Пришлось собирать поисковый отряд.         «Поисковый отряд» в лице одного продолжал упрямо искать свое за спинами мурлыкающих котяток. Ну почему сегодня так невыносимо сложно на нее смотреть?         — Ой, — отстранившись, Ульяна тут же начала судорожно обшаривать карманы. — Наверное, я его забыла. Почему я стала такая балда?         Егор пробормотал что-то ей в ухо, и Ульяна прыснула.          — Надеюсь! — хитро прищурившись, воскликнула она. — Страшно представить количество пропущенных.          — Сто пятьсот, — с невинным видом подсказал Егор. Удивительно, как изменилось его состояние, стоило ему вернуть потерянное, Кир еще на подступах заметил. Стал спокойным, как удав, как будто и не случилось час назад апокалипсиса, как будто это не ему в лицо бросали убийственные фразы, будто есть они, а остальное – тщета и пыль.         Пыль и тщета.         Сладкая парочка явно смущала и Сеню: губ ее касалась растерянная улыбка, а глаза она прятала. Интересно было бы услышать ее мысли по поводу этих до безобразия милых людей. Взгляд метался с них на нее, с нее на них, а в тесной клетке ребер, раздувая искры в пламя, металось сердце. Интересно, хотелось бы ей вот так же однажды стоять или хватит с нее этого дерьма?          Остаться бы до рассвета: оккупировать лавку и болтать с ней ни о чем в умиротворенной ночной тишине, попробовать услышать голос другой души, погружаться в нее все дальше, узнавать ближе, улавливать ее тревожные волны и пытаться понять.         Иногда даже самые нестерпимо зудящие желания приходится засовывать дальше некуда.         — Он у меня в доме, на кресле, кажется, — чуть помолчав, подсказала Еся мягко. Эти пупсики определенно ей нравились.         — Точно! — всплеснула руками Ульяна. — Я же твой номер записывала!           Кир задохнулся. Вот как?! Вот так просто?! То есть дать номер телефона едва знакомой девчушке – это пожалуйста, это мы можем, а человеку, с которым третий месяц общаешься, за чью шелупонь взяла на себя ответственность – это ни в какую?! Вобрав в легкие прохладный, напитанный ароматом цветущих трав воздух, устремил на виновницу своих не проходящих штормов вопрошающе-укоряющий взор. В этот раз он под встречным выстоит.         Разлетелись.         «Ты видишь меня, я тоже тебя вижу. Давай смотреть друг на друга, пока наши глаза не устанут. Ты не хочешь. Почему? Что-то не так?» — вновь нараспев затянул в голове Тимур, только выдал он не зловещий оригинал, а добродушный ироничный кавер. Этой ночью брат был настроен лирически и в то же время словно над ним потешался, а возразить оказалось нечего: душа согласно молчала. А сердце, улучив момент, поднималось на мятеж против сдающего позиции разума.         Вот вроде довольно крепкий он парень, закаленный в личных бурях и до недавнего времени уверенно державший руку на пульсе жизни. Так какого же тогда черта? Почему, сто́ит оказаться рядом с ней, как мозг начинает плыть, вся его сущность – молить о пощаде, и опоры – рушиться? Он больше себе не принадлежит: не приложив ни малейших усилий, она разнесла его устои в пыль.         — А завтра ты придешь? — вернувшись из дома с телефоном в руках, обратилась Ульяна к Есе.          Да, ты завтра придешь?         Столкнулись – разлетелись. Столкнулись. Разлетелись… Вот так они и разлетятся в сентябре. Чуяло сердце – так и будет. Запихав руки в карманы, крепче стиснув зубы, Кир уставился на мыски сырых кроссовок. Нет сил играть равнодушие!          И сопротивляться потребности на нее смотреть нет никаких сил. Надо же было умудриться так влипнуть.         — А надо? — явно смутившись, уточнила Сеня.         Надо! — вскинул он глаза.         Все, что думает, транслировал исключительно молча, исключительно буравящим взглядом (пока она не видит). Чувствовал на себе внимательный взор нового знакомого, а у самого от ощущения бессилия челюсти свело. Что Тимуру так и не удалось из него выбить, так это чувство собственной незначительности и блеклости, если не невидимости. И все же. Разум точкой тире отбивал призыв к терпению, а нутро смиряться отказывалось – нутро требовало отправить всех восвояси, а самому задержаться. Но Ян, но Аня. Но… Но зачем, если даже об общении после сезона она не думает? Нет такой потребности. Статус «все сложно» всей сложности их невнятных отношений не передавал.         — Конечно! Было бы здорово еще поболтать! — уверила Ульяна. — У меня такое ощущение, что я одна весь вечер трепалась.           Да наверняка         — Тогда ладно, — чуть подумав, кивнула Еся.         А медведь в лесу точно сдох.  

.

        На обратном пути шел чуть позади, не желая мешать воркованию двух воссоединившихся птенчиков. Прикидываясь, что невыносимо устал и погружен в собственные мысли, присматривался. Удивительное дело – у них не заканчивались темы для обсуждений, а стремление отдавать другому частичку себя не угасало. За минувшие часы Кир таки пришел к обещанному Ане «вердикту» и теперь в нем лишь укреплялся, параллельно скрепя сердце признавая, что видит перед собой пример отношений, которые имеют шанс продлиться всю жизнь.          Предположим, это редкое исключение. Предположим, все еще может пойти по одному месту. Но пока… Он, пожалуй, завидовал. Не пожалуй. Да, самым черным образом завидовал той гармонии умиротворения, что окутала и просветила каждого из них, стоило им вернуться в пару. Две души из восьми миллиардов пульсирующих в тесных оболочках душ нашли друг друга и не желали терять. Может, одна другой предначертана. Сплетенные пальцы не расплелись пока ни на минуту, Ульяна беззаботно чирикала, Егор с интересом внимал. Если бы во всем мире остались одни они, они бы и не заметили.         — Я думал, у Новицкой нет конкурентов, — фыркнул Егор в ответ на восторженное восклицание своей избранницы. Уже секунд десять, как Кир, бредущий в паре метров позади, жадно впитывал чужое мнение о собственном выборе.         —  Конечно, нет! — с жаром воскликнула Ульяна. — Новицкая – она одна такая на всем белом свете. Я с ней всю жизнь – была и буду. Но Еся, она… Даже не знаю, как объяснить… Она другая… Они совсем разные! Юлька – это пожар, а Еся – тихая вода, — Тихий омут — Очень чуткая, отзывчивая... Такая... Меня как будто… — Ульяна замолчала, очевидно, подбирая слова, а Кир думал о том, что эту девушку никакие слова не опишут. Как описать первозданную чистоту? Какие эпитеты подобрать для совершенства? Все они теряют вкус и яркость, когда пытаешься их примерить, и процесс поиска превращается в мучение. — Иногда мне казалось, будто я в себя смотрю… — Мне тоже — Очень тактичная, такая… Не знаю… Глубокая, прозрачно светлая, — Интересно… Пожалуй… Нездешняя… — А еще так офигенно рисует! Там такие картины, Егор… Нереальные! Я тоже так хочу. А еще… Ей как-то сразу начинаешь доверять… — в задумчивости отметила Ульяна. — Нет подозрений, что там камень за пазухой, — Во-во…  — Я сама не заметила, как все про нас рассказала.       — Все? — уточнил Егор вполголоса. Как показалось, в некотором напряжении.         — Ну, не совсем все, конечно… — отозвалась Ульяна. Как показалось, с некоторым упреком. — Основное. Ты бы видел, как внимательно она слушала… Затаив дыхание! А когда я рассказала про маму и про то, что ты меня собой от машины закрыл и что тебя потом неделю с того света тащили, даже заплакала.         Блядь… С того света?.. Это как надо любить?..         «Больше жизни»         Анька, на что ты вообще рассчитывала? Ты же не слепая, ну          — Вы, девочки, очень впечатлительные, — хмыкнув, проворчал Егор.         — Сказала, что мы вселяем надежду, представляешь? — пропустив комментарий мимо ушей, продолжала Ульяна взахлеб. — Что есть, то есть… — Тут уже я заплакала. Потому что у нее у самой такая история, ужас.  — Какая?.. Про этого мудилу?.. — После такого сложно верить людям.          Ну, приехали         — Впечатлительные и ужасно сентиментальные, — притягивая ее к себе, подвел Егор черту.         Теперь эти двое мозолили глаза (и терзали душу), неторопливо двигаясь вперед в обнимку. Рука Егора по-хозяйски расположилась на ее талии, а Ульяна чуть привалилась к его плечу. Вот как тут не пялиться? Как не смущаться и не завидовать? Они могли позволять себе такое в любой момент, могли растянуть на вечность драгоценное мгновение. Время, правила приличий, чужие косые взгляды и мнения – все это не имело над ними власти с тех пор, как каждый сделал свой выбор. Им больше не требовались причины и разрешения, чувства легализованы, желание обладать узаконено. Они могли показывать себя друг другу и искренне показывали. С ней Егор был совсем другим – не беспощадным детдомовцем, чью дорогу лучше не переходить, а мягким, раскрытым, доверчиво уязвимым – и эти метаморфозы по-прежнему не желали укладываться в голове, вызывая неверие в саму возможность подобного. И вместе с тем – не это ли свидетельство правдивости высказывания о том, что человек ищет человека? Не это ли доказательство тому, что один способен преображать другого.         — А вы как время провели? — немного помолчав, полюбопытствовала Ульяна.         — Нормально. Ничего особенного, — ровным, лишенным всякой эмоции голосом откликнулся Егор.          Ничего?! А, ну да… Вообще скука смертная, я чуть не заснул…         А Егор, вспомнив вдруг, что они с Ульяной тут, вообще-то, не одни, обернулся и бросил с ухмылкой:         — Вы с твоей Сеней друг друга стоите. Разите наповал. Оба.          Я?.. Кого?.. Тебя, что ли?.. А, ну…         Выражение его лица сообщало неозвученное так громко, что уловить подтекст не составило труда и в темноте. Ответить на это нашлось бы что, но не при Ульяне же, так что в ответ Кир отправил кислую ухмылку. Разить цели не было, все, чего он хотел – успеть высадить в лохматую голову семена, которые однажды прорастут в прозрение. Видать, уже проклюнулись.         — И мне так кажется. Жаль, что не пара, — промурлыкала Ульяна, и мурчание ее вышло недостаточно тихим, чтобы не долететь до чужих ушей. Потому что чужие уши жадно вслушивались в милую болтовню, цепляли их впечатления и соглашались с каждым услышанным словом. С каждым. Нечаянно Ульяна не отрегулировала громкость или специально – не спросишь. Закрались подозрения, что ничего в этом мире не бывает случайно.         — Не-е-ет? — в преувеличенном изумлении переспросил Егор, и Кир вдруг все понял. Потому как так переиграть удивление – это надо сильно постараться. Так – только намеренно. Ульяна в ответ лишь покачала головой:         — Я тоже решила, что да, но нет. А такие красивые, — выдохнула она, ничуть не смущаясь плетущихся следом «красивых». Подозрения трансформировались в уверенность: нарочно. Разыгрывая сценку по ролям, эти двое сеяли собственные семена в чужом сознании. Вот только там и без подсказок поле уже колосится.          Непаханые русские просторы. Покуда хватает глаз.         — Вопрос времени, — хмыкнул Егор, не оборачиваясь. Ни грамма сомнений в его голосе ухо не уловило.         Зараза.