XIX (1). Заюшка

      Могут ли дети ошибаться в людях?         Утро. Доброе или не очень, ты лично еще не понял. Воздух холодит ноздри, тускнеет бриллиантовый блеск росы, солнце пока щадит, однако, если верить прогнозу, какой-то час или два – и лучи начнут выжигать прямо по коже.           У кого оно точно не будет добрым, так это у Анюты, чье распластанное, размазанное по кровати тело не подает признаков жизни. У кого оно уже стало добрым, так это у пребывающего в эйфории Яна. У кого оно черт поймешь какое – так это вон у того лохматого: с виду вполне довольного, но кто ж его знает. А ты сам – ты пока досыпаешь на стуле и не определился. Твоей погодой теперь управляют другие.         Могут ли дети ошибаться в людях?         Затяжка – и сизый дымок просачивается вглубь, усмиряя наркоманскую тягу и отравляя организм очередной порцией ядов. Струится ввысь, отгораживая от остальных полупрозрачной вуалью. Истребляет запахи ушедшей ночи и возвращает к навязчивым мыслям. Сизый дымок – твое алиби, ты очень занят: вновь загоняешься вопросом, не рискнуть ли? Не попробовать ли стрельнуть очередной номерок? Вот надо оно тебе?              Могут ли дети ошибаться в людях?         «Вряд ли», — констатирует разум хрипловатым со сна голосом Тимура, и ты недовольно морщишься, вынужденный признать немыслимое днем ранее: потерять контакт с этим перцем будет все-таки жаль.         — Егор-Егор! А в высокогорном году на один день больше?          Задрав голову, глядя на взрослого друга полным обожания взглядом (так тебе издали представляется), Ян замирает в ожидании ответа. Нет, ты не ревнуешь (мелкий предатель). Со стула кажется, что племянник смотрит на лохматого, как маленький индус на воплощенного Будду. А еще кажется, что Егор и есть Будда: демонстрирует в отношении юного прилипалы удивительное терпение, которое иначе как внутренним дзеном не объяснишь.         Удачи, «Егор-Егор». Пара лет – и будешь слышать подобное сто пятьсот раз на дню         Вместо того, чтобы закатить глаза к небу, взрослый смеется. Три, два, один… В круглых глазюках вспыхивают солнечные зайчики незамутненного счастья – это Ян захлебывается в щенячьем восторге. Не сотвори себе кумира и все такое, но толку объяснять семилетке? Над участками висит сонная тишина, а племянник уже сорвал Егору утреннюю пробежку (с ребенком на хвосте далеко не убежишь), заставил двадцать раз показать волну и выцыганил гитару и фототехнику, в фотомодели выбрав Жужу. И даже проявил невиданную доселе заботу, самолично приготовив гостю завтрак из шоколадных шариков (и литр молока сверху – в знак необъятной любви). А ты сидишь и думаешь, что ведь привез из города фотопленку, а разрешения на хранящиеся на серванте древние фотоаппараты у Галины Петровны спросить не потрудился. Надо спросить. Сидишь и думаешь, как хорошо, что Анькина группа не заморачивается мерчем, а то, не ровен час, Ян всю свою комнату плакатами обклеит – от пола до потолка, вместо обоев. И тогда ты будешь вынужден лицезреть физиономию этого кента 24/7.          Коришь себя за гордыню. Сидишь. Молчишь. Дымишь.         Ты, в принципе, мог бы посодействовать высвобождению «Егора-Егора» из клешней навязчивого внимания, но тебя не оставляет ощущение, будто пленник в благотворительной акции не нуждается. Равно как и в твоем обществе. Пригрезилось просто ночью, да и все.         Солнце греет затылок, догадка уязвляет, раздражает, и ты смыкаешь с таким трудом разлепленные веки.  

.

        — Классный парень растет, — раздалось где-то там, высоко, над макушкой. Кое-как продрал глаза, Яна в ближайшем радиусе не обнаружил и заподозрил, что успел-таки вывалиться из реальности. — Наш таким же будет.         Упав на свободный стул, Егор-Егор изъял из кармана вибрирующий телефон. Перевел равнодушный взгляд на оживший экран, отшвырнул гаджет на столик мучиться в конвульсиях игнора и переключил внимание на сидящего напротив. Какая честь, право слово – оказаться вдруг в приоритете.         — Уже знаете пол? — вяло поинтересовался Кир. Вопрос был задан вовсе не из интереса, а ради того лишь, чтобы снять с паузы тишину, которая лично им после всего, пережитого накануне, ощущалась как неловкая. Как поживалось Егору, Кир в душе не чаял: с лица гостя не читалось.          — Не-а. Но будет Ромка, — хмыкнул Егор. Тон его не оставлял сомнений: будет Ромка.         Еще один… Такое себе имечко         Поджав губы, Кир безучастно покивал в мнимом одобрении. А с другой стороны – не его это собачье дело. Играть с данным индивидом в гляделки занятием оказалось изматывающим, ибо тот и не думал отводить глаза, а Кир читал в их глубине смех и чувствовал нарастающее смятение: точь-в-точь так на него порой смотрел Тимур. Вспыхивающие искорки создавали обманчивое ощущение, будто тип перед ним абсолютно безвреден, однако память услужливо напоминала об ожесточенности, что плескалась в сощуренном взгляде не далее, как минувшей ночью, когда в воздухе отчетливо пахло жженным порохом. Ночью разразилась страшная гроза, а сегодня… Егор смотрел испытующе, изучающе и даже выжидающе. Как смотрел он сам? Хотелось бы верить, что без щенячьей надежды.           — Мы скоро поедем, — дотянувшись до затихшего телефона и теперь в задумчивости переставляя его с ребра на ребро, ровным тоном уведомил Егор.         — Рановато.          Вырвалось. Ощутимый укол разочарования таки вынудил открыть рот. Лицо напротив потемнело, наводя на мысль о чьих-то неприятных воспоминаниях и о том, что облачка только что наползли не на солнце, а прямиком на чью-то задетую душу. Кир редко испытывал испанский стыд, но, без сомнений, то был он. Под кожей нестерпимо зазудело и зачесалось.         — После бутылки коньяка в одну ха... в одно лицо Анька проснется со стертой памятью, отвечаю, — поняв, что собеседник не намерен комментировать решение об отъезде, вновь подал Кир голос. — Не парься.        Черт знает, что там, в подруге, за апокалипсис вчера творился, что за шторма в ее душе бушевали, да только Кир сегодня утилизировал фактически пустую тару. А пару стопок «на донышке» без сомнений и сожалений выплеснул в раковину.         — Да пофиг, — скривился Егор, как лимона сожрал. — Гонишь — Улю мутит, так что лучше бы ближе к врачам. Стремно.         — А. Ну… Аптечка есть, — буркнул Кир, силясь погасить вспышку раздражения на себя самого. Вот чего он его уговаривает сидит? Никто тут никого не держит, скатертью дорожка, выход – прямо, налево, налево, направо и по прямой.         Егор покачал головой, молча транслируя, что от решения не откажется.         — Сюда можно вызвать такси? — едва подаваясь вперед, уточнил он. — А то ж Самойлова с бодуна до первого столба только и доедет. Но ждать, пока она воскреснет, я не могу.         Я знаю, кого вызвать         — Все под контролем, — небрежно взмахнув кистью, заверил Кир. Как бы то ни было, варианты имелись: в конце концов, он и сам может сесть за руль. — Ульяна вроде с Сеней договорилась повидаться.          Сука… Ты это прекращай…          Егор повел плечами, донося до собеседника, что проблем не видит.       — Спишутся. Контакты, как я понял, есть.         Кир раздосадовано заскрежетал зубами. Точно. Как оказалось, дать контакт вовсе не проблема. Все зависит лишь от того, кто его просит. Выводы? Плачевные. Вывод? Бессмысленная растрата эмоций. Забудь.         Сдалась ему эта Чума!?. На фиг...         Вздернув нос, Кир сцепил руки в замок и впился в своего собеседника сверлящим взглядом.       — Ладно. Надеюсь, с Ульяной ничего серьезного.         Егор наконец-то не выдержал – отвел глаза.       — Короче… Как я вижу, Яну крупно подфартило, — вынес он неожиданное заключение. Неожиданное и весьма сомнительное, надо сказать.         — Спорно, — буркнул Кир.          — Взяться за воспитание чужого пацана, отказавшись от своего пути, от свободы, это надо быть… Кем? — подбородок напротив сидящего упал на грудь и теперь Кира терзали пытливым взором из-под вздыбленной челки. — Не сбагрить его на руки матери, не спихнуть на государство, не соскочить, принять ответстве...           — Я не святоша, — огрызнулся Кир. Странное дело: хотелось не изображать, не строить из себя, не пускать в глаза пыль – в общем, быть таким, каков по факту есть. Каким его знал только Тим. Со всеми замшелыми багами, всеми изъянами. Желание предостеречь от строительства любого рода иллюзий на собственный счет зудело под кожей. Не разочаруется тот, кто не очаровывался, так что прочь, искаженное восприятие. — Вариантов у меня не было. Потому что ближе брата никого не было.         Сечешь?          «Секу», — внезапно считалось в спокойном встречном взгляде. Похоже, чувак обладал способностью транслировать мысль, не раскрывая рта. А Кир вдруг уверовал – действительно сечет. Его понимают, не осуждают, угрозы нет. А значит, нет смысла нападать.         — Если что, обращайся, — хмуря брови пуще прежнего и при этом все с той же дотошностью его изучая, отозвался Егор. Рыскал там, внутри, методично переворачивал дом вверх дном, копался, но что искал? Доказательства верности своих суждений? В таком случае у Кира для него хреновые новости.         — Угу. Куда? В Кащенко? — таки не удержался Кир от сдавленного саркастичного смешка. Видишь ли, визит в спецучреждение на фоне происходящего в башке представлялся ему самым вероятным развитием событий, а свой случай виделся клиническим. Голоса… Ложные воспоминания… Готовность убивать. Зрительные и слуховые галлюцинации. Состояния, сигнализирующие о крайней степени неустойчивости, в конце-то концов. Вот из последнего, например, переход от желания дистанцироваться к живому интересу в течение пары минут, а от отторжения к зародышу привязанности – за какой-то час.          Егор лишь хмыкнул. Задумчиво повертев в руках телефон, вернул его на столик, а экран собственного смартфона вспыхнул неоновой волной, отобразив уведомление о намерении соседнего устройства поделиться карточкой контакта. Рука потянулась за гаджетом.          «Егор Чернов», – сообщила открытая карточка. Кир медленно поднял глаза.         — Для начала можно сюда, — откинувшись на спинку стула со скрещенными на груди руками, повыше задрав подбородок, в мнимом спокойствии сообщил собеседник. Как пить дать мнимом, потому как его поза копировала позу Кира, буквально крича о готовности захлопнуться в любую секунду. Или атаковать – зависело от реакции на предложение. — Если не застремаешься, конечно, шкета детдомовского.         Последнее прозвучало с присыпанным насмешкой безразличием, и сразу стало ясно с ним все. Но дело в том, что…         А что это такое вдруг внутри вспыхнуло? Благодарность за неожиданно протянутую руку? Честное слово, Кир на мгновение ощутил себя сиротинкой, которого заметили вдруг и приголубили. Яном. Приехали, станция «Конечная».          — С чего ты взял, что у меня включен Air Drop? — тыкая в кнопку сохранения контакта, с нарочитым равнодушием бросил он.       Правда же была такова, что охватившее нутро торжество так и норовило просочиться наружу через все доступные щели: уголки губ самым предательским образом, вопреки воле хозяина, тянулись все выше, и попытки вонзившихся в слизистую зубов остановить процесс ситуацию не спасали.          — У айтишников разве не включено все, что можно и нельзя? — небрежно повел Егор плечами. — Стоило проверить.         — Не застремаюсь, — убрав смартфон в карман, пробрюзжал Кир. — Спасибо. Честно сказать, ты не похож на человека, который разбрасывается номером направо и налево.         Егор продолжал третировать свою жертву сканирующим взглядом исподлобья. Черт знает, что он там, внутри, видел. Черт знает, не стоит ли попытаться прикрыться.        И черт знает, не поздно ли ­­он спохватился.         — А я и не разбрасываюсь, — стерев с лица проявившееся было миролюбивое выражение, подтвердил «Егор Чернов». — Только людьми.         В зрачках вспыхнули блики, а уголки рта дернулись в предостерегающей ухмылке. Не рассчитывай, мол. Губёшку закатай.         Что ж, спасибо за честность. Кир понимал его. Ему всегда было хорошо в своей норе, с самим собой, все его потребности в коммуникации оказались способны закрыть двое близких, так что осудить такое отношение к человечеству извилины не разрешили. Хотя...          — Пошли бы они все на хер, да? — откидываясь на спинку стула, хмыкнул Кир. Изобразить бы развязную уверенность (которой не наблюдалось и в помине), но что-то внутри призывало: а) не ломать перед новым знакомым комедию б) сохранять бдительность. И потому возникший было порыв стечь по стулу в положение полулежа он пресек.         — Точно, — кивнул Егор.         — Точно, — эхом отозвался Кир.          — Но вообще… — Егор вновь отвел взгляд, лишая Кира возможности увидеть его мысли. — С другой стороны, чувствуешь себя лишним на этом празднике жизни. И смыслы постепенно стираются. Одному эту лямку тянуть тяжело.         Сука. Этот парень, знал он или нет, нарочно он или нет, второй день лупил по самому больному. Этот парень понимал, о чем говорил ­­­– по возвращенному к глазам пробирающему взгляду читалось. Кир видел в глубине его зрачков далекие отсветы жуткого прошлого, а фраза о потере смыслов звучала перекатом грома ­­– таким же пугающим, что и минувшей ночью, когда была произнесена впервые.          — Кто-то одинок, а кто-то свободен, — попробовал защитить собственные опоры Кир.          Кто-то стареет, а кто-то взрослеет         «На хер такую свободу», — вспыхнуло в глазах напротив.         — Но изредка все же попадаются исключения, — продолжил Егор задумчиво. Вброшенный оппонентом тезис он оспаривать не стал. — И тогда возникает желание приблизиться, — Возникает… — Такие особенные души…          Он замолк, в выжидании уставившись на своего визави.          — Типа твоей Ульяны? — перебирая в памяти содержание ночной беседы, проронил Кир. Почему-то вновь курить захотелось.         Уголок плотно сжатых губ едва заметно дернулся. Помедлив, Егор все же кивнул, подтверждая верность заключения.         — Типа. Или типа твоей Сени.         Она не моя         Да, формулировки по-прежнему согревали и тревожили, и сердце против воли разума вновь начинало заявлять на Сеню «права», вот только истинный расклад еще ночью прояснился: еще ночью Егор дал понять, что в курсе, что она – не «его». А этот гребаный номер телефона, так легко продиктованный другим, но недоступный ему… Кир почувствовал болючий укол досады: его вынуждали гадать о целях, а сегодня настроения гадать он в себе не обнаружил. Вариант в голове родился единственный: кое-кто лохматый просто изощренно его подъё... подкалывал.         Ему. Это. Не надо. Не надо. И ей – не надо! Это же очевидно. И потом... Будет как у всех. Как у родителей. У Аньки. У Тимура. У него самого. Как у всех! Он для такого не создан, он к долго и счастливо не приспособлен, с чего он вдруг разрешил себе думать иначе? Она – не его. Тимур со своими проповедями задолбал, а теперь еще и «шкет детдомовский» с брательником выступает дуэтом. Просто на хуй.         — Она не моя, — раздраженно выплеснулся Кир.          — Да ну? — усмехнувшись одним уголком рта, Егор достал пачку и спустя секунды глубоко затянулся. Вытолкнул в синеву неба струйку сизого дыма. — По вам и не скажешь.          Кир ощущал, как вновь не на шутку завелся. Глаза Чернова не отражали смеха, лишь прозрачную честность. Черт поймет, как именно Анин дружочек этого добивался, но сохранять равновесие, наблюдая его бесхитростную, безмятежную физиономию и ясный прямой взгляд, не удавалось сутки кряду. Егор ломал мозг. Всем и каждому.         — Поконкретнее, — затребовал Кир пояснений. На выказанное недовольство новый знакомый и бровью не повел.          — Не, правда, если что, набери. Буду рад помочь.      

.

        «Такие особенные души». Одна на миллион         Анька оклемалась лишь к двум: Черновых к этому моменту уже три часа, как след простыл. Появление на крыльце помятого взлохмаченного создания нежно-серо-зеленого (трупного) цвета сопровождалось стоном умирающего: «А где все? Гуляют?» Оглядев отсутствующим взором вымерший участок, Аня приложила пальцы к вискам и издала жалобный предсмертный хрип, после чего плюхнулась на ступеньки и устроила голову на его плече. Пахло от нее не очень. Мягко сказать.         Пришлось вдаваться в подробности и пояснять, что утром ее гитарист увез свою точь-в-точь такую же измученную токсинами нежно-зеленую женщину в направлении цивилизации, а Ян ускакал рассказывать про свои невероятные знакомства друзьям, так что остались они вдвоем куковать.         Дальше стало еще веселее: очень быстро выяснилось, что алкогольная амнезия подругу таки не пощадила. Ну еще бы – бутылку в одну ха… В одно лицо. Откуда выводы про амнезию? Никто не спешил устраивать сцену покаяния, снимая с себя скальп и ломая пальцы, и это во-первых.         А во-вторых:         — Как я оказалась в кровати? Диван ведь был, — прохрипела она пересушенным горлом. Ответить на это хотелось одно: «Пить надо меньше». Но Кир воздержался, внимательно прислушиваясь к дыханию чудом воскресшей. Ему казалось, что он слышит стрекот сверчков в чугунной головушке. Так и подмывало поинтересоваться, не помнит ли она, случаем, событий в промежутке между диваном и кроватью, но поинтересоваться – значит, навести ее на подозрения. А далее его припрут к стенке и не слезут, пока не вытрясут подробности о каждом шаге на пути к горизонтали. А он совсем не уверен, что готов брать на себя ответственность и докладывать суть ночной драмы.          — Ты надралась и забыла, что я тебе комнату отдал. Пришлось перекантовать, — процедил Кир. О, он мог бы взорваться гневной отповедью. О, сколько всего он мог бы ей рассказать о ее вопиющем поведении и собственных «вердиктах», которых к этому моменту набралось на талмуд толщиной с палец. Но все выжидал чего-то, попутно задаваясь вопросом, возвращается ли к человеку память по мере того, как приходит трезвость. И в каких объемах? Сие было Киру неведомо. Как было и непонятно, а что сейчас делать-то? — Вечер хоть помнишь? — рассматривая усыпанный ягодой смородиновый куст, аккуратно уточнил он.         — Не особо... Такой туман в башке... Чернов вроде... Я же ничего не натворила?..         Ну, как сказать…         Обреченно вздохнув, Кир врезался взглядом в облупленный штакетник, что виднелся за кустом смородины, и весь оцепенел в ожидании ее мучительного прозрения. Прозрение не торопилось наступать, а он не торопился давать подсказки. Может, оно и к лучшему (нет).         — Помню, что хотела к Косте… — рассеянно пробормотала Аня. — Не, не помнит — У меня ведь тоже так было… — Сама виновата... — Я так скучаю… — А если не вспомнит? — Ну почему я такая дура, Кир? — Если рассказать, поверит?.. — Почему мне всегда мало?          Не-е-е… Я пас         Почему? Кир пожал плечами.         — Так уж мы устроены. Вечно нам мало, сколько ни дай. Что есть, тому не радуемся, — он замолчал, пытаясь прогнать вставший перед глазами образ брата. — Кажется, что у других больше, лучше, а тебя несправедливо обделили. Потом небо разгневается и отберет у тебя то, что имел, и вот тогда ты осознаешь, каким счастливым человеком был… Все познается в сравнении, — внезапная боль в груди на мгновенье прервала речь, и Кир удрученно выдохнул. — А еще знаешь что? Нам кажется, что другие счастливее, но мы ведь ничего о них не знаем. А они завидуют нам. Братьям, женам, зарплатам… Друзьям. Здоровью. Характеру. Свободе. Наличию времени. Молодости. Лайкам в соцсети. Есть здесь какой-то вселенский баланс, да? Одним – одно, другим – другое. У тебя убыло, где-то прибыло. Потом где-то убудет, а прибудет у тебя. Равновесие.          Аня промолчала: судя по всему, была не в состоянии отследить стройность озвученной мысли.           — Я хочу, чтобы он дал мне понять, что я еще что-то для него значу, — наконец резко вступила она. Голос ее звенел и рассыпался хрустальными осколками, выдавая эмоции.          — Кто? — напрягся Кир, тут же возвращаясь эмоциями к учиненному на веранде спектаклю.          — Костя, — тяжко вздохнула Аня. — Я что, многого прошу?! Вот что мне слова? Я хочу поступков во имя любви! Жертвы. Чтобы сразу все стало ясно.          — Какая кровожадность… — протянул Кир скучным тоном. Солнце припекало, и напрягать мозг и решать моральные дилеммы совсем не хотелось. Хотелось сидеть и внимать, без попыток в глубокий или хоть какой-то анализ. Расхожее утверждение о том, что понять женщину невозможно, находило в Анином лице доказательство. Она сама не знала, чего ей надобно, и прямо сейчас это подтверждала: ночью предлагала своему гитаристу деятельно поучаствовать в расширении ее семейной ячейки, утром подавай ей неопровержимые свидетельства любви ее-пока-еще-мужа.          Мозг закипает.         — Я тебе говорила, что Егор подставился под несущийся автомобиль? Улю спасал, — поудобнее устроившись на плече, задрала голову подруга.           Слышал         — И на что ты после этого рассчитываешь, вот скажи? — подставляя лицо под освежающий ветерок, недовольно проворчал Кир.         — Мой папа ради моей мамы прыгнул в море с высоты, не умея плавать, — пропустив комментарий мимо ушей, с бараньим упорством продолжила Аня.         — Зачем? — удивился Кир искренне. Все ясно – это у нее врожденное, с генами передалось. А может, привили Аньку в семье убийственной дозой киношной романтики, и мучаться ей теперь от пожизненной ломки. Чужие поступки становятся очередной мощной дозой, и ломка усиливается. А что?.. Годная теория...         Раздался долгий жалобный стон: Аню явно мучило похмелье, но надо не знать Аню, чтобы предположить, что она позволит неважному физическому состоянию себя одолеть.          Подруга мечтательно вздохнула:         — Они тогда еще не были женаты. Отдыхали на югах. Поругались и мама заявила папе, что он ее не любит. А он разозлился и спросил, что же докажет ей обратное. Она ему: «Прыгни с той скалы». Он молча встал, поднялся на скалу и прыгнул. Представляешь? — задрала она подбородок, явно желая увидеть реакцию. — Несмотря на то, что мама, когда поняла, что папа серьезно, бежала за ним и сорвала горло в крике, умоляя этого не делать. Пипец.         — Сорян, но дура твоя мама, — процедил Кир раздраженно. Спохватился, что дал лишка, но слово не воробей.         — Да, — спокойно, без всякого намека на обиду признала Самойлова. — И я где-то в нее, — Оно и видно — Но сам факт – ради мамы папа был готов на все и сейчас будет. Кому хочешь глотку перегрызет, бережет ее. И она знает об этом, а я – а во мне нет такой уверенности. Понимаешь?          Тебя тоже берегли. Как умели         — Вы, девочки, жертвы Шекспира и турецких сериалов, — констатировал Кир ворчливо.          — И что? — фыркнула Аня.         — И ничего. Вам если не полыхает, уже не то, — недовольно продолжил он, чувствуя, что при всем желании конкурировать ни с каким-нибудь Ромео, ни с каким-нибудь Серканом не сможет: ни характером не вышел, ни рожей, ни счетом в банке. — Один под машину кинулся, другой со скалы сбросился, и тебе теперь тоже позарез надо? Точно? Может, тебя просто рутина сжирает? Тебе скучно и хочется адреналина?           —  Если люди любят, они готовы на жертвы, — упрямо мотнула головой Аня. — Вот Тимур. Он ведь тоже…           — Тимур защищал сына. И вообще… Если бы в тот момент выбор делал не он, а я, я бы выбрал пожизненное, — Три! — только бы он эту «жертву» не приносил. Так что у меня к тебе вопросики, если честно.          — Я хочу поступка! — как попка-дурак зарядила Аня. — Какого-то! Вот Егор! Продал квартиру, купил другую, пашет на нескольких работах, все сам! Без пинков! — Да откуда ты знаешь? — Бегает за клубникой по ночам. А переживаний по поводу отцовства там знаешь сколько?! Вот ты! Даже ты для своей Еси что-то делаешь, ну! Че ты мне заливаешь?         Вы там что, сговорились все, что ли?!         — Ничего я не делаю, — буркнул Кир. — И она не моя.         Не его. Не. Его. Нет!         — Бла-бла-бла, — пренебрежительным, демонстрирующим полное неверие тоном отбрила Аня. Для точной трактовки ее мысли не хватило лишь характерного жеста пальцев, изображающих смыкающийся и размыкающийся рот.         — Только то, что считаю необходимым, — сдался Кир. — Там глухо.         — Бла-бла-бла, — уже миролюбивее отозвалась подруга. — Рассказывай, ага. Я все видела, Кирюша, — насмешливо фыркнула она в плечо. — Не лечи.         — Ты бухала, как черт, Анютик, — с трудом сдерживая рвущиеся наружу менторские нотки, уведомил Кир. — Из чего я делаю вывод, что видела ты в тот момент только вас с Костей в ваши розовые влюбленные времена. И своего бессовестно довольного семейной жизнью бывшего, которого так и не простила за то, как он с тобой обошелся.          — Есть такое…          — Ты вердикт просила?.. Ни хера там не было, нет и не будет. Так что прости, отпусти и займись своей жизнью.          — Кажется, где-то я это уже слышала… Только не от тебя, — наморщив лоб, озадаченно протянула Аня, и Кир понял, что только что жестко лоханулся. Честное слово, не знал он, что в ее случае лучше. Расскажи он ей, что она тут ночью устроила, она же ни единому слову не поверит. Спросить у Чернова, что теперь делать? Может, тот только счастлив будет, если краткосрочная память к Самойловой не вернется.         — Мне кажется, счастье любых отношений в том, чтобы тебя понимали и принимали со всеми изъянами, со всеми твоими уродствами и язвами, — подождав, пока Анька вспомнит, от кого и при каких обстоятельствах это слышала, и так и не дождавшись озарения, продолжил Кир мысль. — Со всеми таракашками, психами, шрамами, таким, какой ты есть. У тебя бы в любом случае не получилось, Ань. Не с этим типом. И у типа бы не получилось. Вам не по пути.         — Тебе-то откуда знать? — вновь приложив пальцы к вискам, обессиленно простонала она.         — Побалакали, пока ты валялась в отключке. А вот Костя... Я же хорошо тебя знаю, ты несносная жопа, и порой тебя вытерпеть – это надо очень любить, — накидывая на губы примирительную улыбку, Кир развел руками.         Некоторые любили         Приподняв голову с плеча, явно что-то заподозрив, Аня уставилась на него. Рот ее уже открылся, а в мозгу явно созрел вопрос-другой, но тут от дороги донесся захлебывающийся голос Яна. С вероятностью девяносто девять целых девяносто девять сотых восторженные оды лились в уши друга Сени. И упрямое сердце, наплевав на уговоры и воззвания разума, пошло крещендо в предвкушении встречи.           — Ты ее не вспомнила? Есю? — полушепотом поинтересовался Кир. Словно с такого расстояния объект его гипертрофированного интереса мог что-то расслышать.         — Нет. Я точно ее не знаю, — отозвалась Аня в унисон. Задумалась на мгновение, а потом вдруг встрепенулась. — Но насчет «глухо» ты ошибаешься, мой зайчик, и я покажу тебе это прямо сейчас. Блевать охота, но ради тебя я превозмогу.         Внутри все оборвалось – дважды, трижды, десять раз. Будто это не он пять минут назад клялся себе завязывать и переставать растрачивать эмоции попусту. «Твои экспромты плохо кончаются», — только и успелось подуматься. С Аней всегда так: ты толком не успел осознать ход ее мыслей и начать бояться, а она уже заняла охотничью стойку и кинулась в атаку. А когда она при этом еще и не то чтобы трезва… Кир отчетливо чуял едкий запах пушного зверька под названием писец (семейство Самойловых, род хитрых лисиц, вид «хищные помыслы»).         — Только не возбухай сейчас и не спорь, — прилипая к плечу и обвивая руки вокруг торса двумя удушающими плетями, растягивая губы в приторной улыбке, процедила Аня. — Просто заткнись и расслабься. Понял?          Понял-понял. Понял, что пришла пора молиться и каяться.    

***

        — Кирюша, без тебя я бы точно не выжила! Как же мне с тобой повезло…         Томное признание вонзилось колом прямо в сердцевину мозга, и Еся споткнулась на ровной тропке. Она еще местоположение источника голоса определить не успела, а голос уже нанес ей сокрушительное поражение: нутро сжалось, скукожилось, оцепенело и в таком состоянии застыло – вместе со временем, что стало вдруг каким-то клейким, слипшимся с замершим пространством.          Что это?            Глаза боялись увидеть, но уже видели идиллическую картину: затененные козырьком ступеньки террасы Дома, а на ней двое, и она на Нем лежит чуть ли не плашмя – привалившись к плечу всем телом. А Он не сказать что против. В голову ударила мгновенно вскипевшая кровь, ошпарило внутренности и оглушенная Еся попятилась назад. Хорошо, что Ян прямо от калитки рванул в туалет: это значит, есть время тихой сапой отступить по маршруту, которым пришла. А толстовку на яблоне оставит. Да!         Назад. Еще. Еще...         — Ой! — отлипая от Кира и резко выпрямляясь, воскликнула Аня. — А у нас тут гости! Привет, Еся!         Ч-черт… Черт-черт-черт!         Язык отнялся, так что Еся лишь кивнула и, кое-как выдавив из себя подобие улыбки, отвернулась, делая вид, что разглядывает пораженные лишайником ветви яблонь.       Куда деться?!         Шум. В голове белый шум, под ногами нет земли, в глазах туман, и ни одна извилина не изволит шевелиться, не желает оценивать и анализировать. Ни к чему. Просто позади холодная ночь, и неизвестно, кто кого этой ночью грел. Просто делать что-то надо было вчера, а она – паникерша – так и не решилась его задержать! Просто очень вовремя она пришла. Точнее, видимо, совсем не вовремя.         Это как назло! Только ночью Ульяна, едва сдерживаясь, говорила о ревности и о том, что от Ани не знаешь чего ждать, а сама она ощущала шевеление мерзких липких щупалец и невидимый кляп во рту. Олег обесценивал ее эмоции, насмехаясь над ними, а то и демонстративно оскорбляясь, с ним она училась тормозить себя, гасить чувства на подступах: топтать их, как клопов, засовывать глубже, глубже, давиться ими. Но вчера... Только ночью переживала о том, что Аня явно ищет утешения и, не ровен час, найдет его в лице близкого человека. Только ночью лихорадочно придумывала уловки, которые убедят Кира остаться рядом – одна другой говорящее... Испугалась сама себя, трусиха, испугалась разбитых розовых очков и выбрала тупить. И вот! Получи.         «Кирюша» вид имел самый что ни на есть растерянный, подруга его – самый что ни на есть одухотворенный (пусть и сильно помятый), а вот у невольной свидетельницы ее признаний от такого фейерверка чувств ноги подкосились и дар речи отнялся. И не только, судя по всему, у нее: за забором, даже не пытаясь слиться с кустом орешника, с приоткрытым ртом застыла немилая Мила. Впившийся в Есю злой взгляд и кривящийся рот сообщали: «А ты на что-то надеялась, что ли? Лохушка». Аня стукнула кулачком по Кировой коленке, а после пальцы вспорхнули к лицу, и одним невыносимо нежным, невыносимо легким, бездумным движением она убрала с его лба прядь. Есе казалось, полыхающий после внутренней детонации пожар с секунды на секунду сожжет ее до последней косточки.       — Я вчера так ужасно перебрала и мне так ужасно плохо, — издав протяжный жалобный стон, зачем-то пояснила Аня. — И как всегда, все меня бросили, кроме Кирюши. А Кирюша все утро меня откачивает. Заюшка.          Кир воззрился на «подругу» тяжелым взглядом исподлобья, а Еся изобразила сочувствующую улыбку – косую и насквозь фальшивую. Не знала, куда деваться и молилась лишь о том, чтобы поскорее явился Ян и она могла вместе с ним где-нибудь сгинуть. Но как Кир сказал на заре их знакомства, если у Яна «срочное заседание», то «это надолго».         — Какой я тебе Кирюша, заюшка? — с нотками досады в голосе полушепотом-полухрипом поинтересовался Кир. — Сколько можно?         Растопырив пятерню и закрыв ею пол-лица, он теперь смотрел на Есю сквозь «решетку» пальцев, и во взгляде его читалось: «Ну и дичь». А едва приподнятые, подергивающиеся уголки рта сбивали с толку, мешая окончательно определиться в трактовке ситуации и понять его отношение к происходящему.          — Это от большой любви, мой милый, — проворно просовывая руку под его локоть, нежно проворковала Аня. — Пипец мне с тобой повезло!         Пытаясь сохранить остатки душевного равновесия, Еся впилась глазами в перехваченную кожаным ремнем загоревшую кисть, в узловатые фаланги длинных пальцев; вернулась к графитовому циферблату часов, к выпирающей косточке на запястье, скользнула по волнующему рельефу жилистого предплечья. Самообладание оставляло. Всякий раз один только взгляд на эти руки что-то переворачивал в ней и перетряхивал; в памяти, вспышкой, чувством, сладким падением в бездонную яму – своя комната и как она в этих руках трепетала. В памяти – тишина и грохот сердца в ушах. А еще как тогда, под дождем, в грозу... Они... В канаве... Они... А теперь она... Аня... Перед глазами вдруг потемнело и заискрило.       В ответ на Анин пассаж Кир то ли крякнул, то ли подавился и судорожно захлопал свободной от мертвого захвата ладонью по карману. Однако добраться до искомой пачки ему не дали: в следующую секунду Аня в неодолимом порыве нежных чувств поймала его в тугой капкан рук, и теперь он оказался зажат между стеной дома и своей чрезмерно тактильной подругой. До ушей донесся слабый хрип. А Еся опустила глаза, ощущая приближение неотвратимого: чувствуя себя так, будто еще немного, и в ней беззвучно сдетонирует второй, третий, десятый раз. Нутро вопило от негодования: «Нормально тебе?! Признавайся! Тебя это устраивает?!» И обращение это мысленное, что характерно, адресовано было вовсе не ему, а себе. А ответ был очевиден.         Но проявить эмоции... Все в ней – каждая окаменевшая мышца и каждый натянутый нерв – протестовали против того, чтобы явить окружению собственную уязвимость. Никто не должен видеть ее слабых мест. Никто. Тем более он. Один раз она уже совершила ошибку, показав свою зависимость человеку, с которым собиралась пойти по жизни. Второй раз она ошибки не допустит.       — Я принесла твою толстовку, спасибо большое, — пробормотала Еся, пятясь теперь в сторону свободных стульев. — Сейчас Ян выйдет, и мы…         —  Да, Кирюша у нас заботливый, — расплываясь в понимающей улыбке и вновь обращая на своего так называемого «друга» нежный взор с поволокой, промурлыкала Аня, а у Еси вдруг свело чрезмерно крепко стиснутую челюсть. — Повезет же кому-то. Может, мне?         Плотно сжатый рот разомкнулся. И Кира рот разомкнулся тоже. Если бы Еся умела читать по губам, она была бы безмерно рада прочесть в их шевелении «хватит», а так лишь и оставалось, что гадать, что за слово он беззвучно изрек. Вслух же Кир возразил:         — Тебе уже повезло, алё.          — Угу, — легко коснувшись губами острой скулы, подтвердила экзальтированная особа. Энтузиазм из нее так и хлестал. — Интересно, если бы мой всепрощающий муж меня вот так увидел, он бы хоть немножко приревновал? Как думаешь, Есь?         — Без сомнений, — сверля «друзей» пристальным взглядом, процедила Еся.          Можно, я пойду? Пожалуйста... Хочу уйти...       О, Аня явно наслаждалась. Муж! Гитарист ее этот! А ей все мало! Какого черта она теперь в Кира мертвой хваткой вцепилась? Прозрела, заметив чужое к нему внимание? Кир, обычно расслабленный, явно терялся от откровенных проявлений оголенных чувств на публику. Однако высвободиться пока не пытался, и вообще. Позволял ей себя обнимать, тыкаться носом в шею, в эту выразительную ямку над ключицей, вдыхать себя и вообще творить все, что той заблагорассудится. Аня походила на ластящуюся кошку, и нет, в Есину картину мира подобное поведение не укладывалось: не бывает чистой дружбы между мужчиной и женщиной, бывает френдзона. А это значит, что кто-то из них двоих не отказался бы попробовать перевести отношения на другой уровень. Кто?         Аня проникновенно заглянула Киру в глаза.       — И мне так кажется. Может, тогда при случае ты подыграешь? Ради счастья подруги. Ты же отличный актер, Кир, я вроде тоже неплохая актриса, — подмигнула она Есе. — Он поверит.          — И чего ты этим добьешься? — закатив глаза, фыркнул Кир. — Заявления на развод? Мордобоя?         Аня вновь с особой нежностью поправила его растрепанную челку, вновь устроила голову на плече, обхватила торс в кольцо рук и растянула губы в мечтательной сладкой улыбке:         — Ну, я хоть увижу, что меня любят. Понимаешь? Или что не любят. Ну что тебе, сложно, что ли? Один разочек. Что думаешь, Есь? — слегка помутневший взгляд остановился на застывшей свидетельнице. — Прокатит? Вот ты сама бы как к такому отнеслась? Я бы, если бы увидела Костю в чужих лапах, расцарапала бы этой шмаре лицо, — невинно захлопала она ресницами. — Отвечаю. Даже разбираться бы не стала.        — Я бы...       Мне было запрещено... Нельзя было... И глазам верить...         Еся проморгалась, прогоняя туман, судорожно втянула ноздрями воздух и неопределенно покачала головой. Желания покалечить «соперницу» она в себе не ощущала, в отличие от острого желания расставить жирнющие точки в вопросе собственного отношения к этому отдельно взятому экземпляру мужского пола. И его отношения к ней. Сию секунду! К этому моменту сжигающая ревность и опустошающее разочарование слегка пригасились сомнениями в достоверности того, что видят глаза. Засомневаться заставили Анины подозрительно странные намеки, провокация во взгляде и препирательства со стороны Кира. Но облегчения она не испытывала, наоборот: сердце колотилось прямо в горле, а распирающие чувства искали выхода.         Меж тем Кир улыбнулся Ане самой сахарной улыбкой из всех, что Еся только видела в его исполнении.         — А Костя у тебя совсем дебил, да, заюшка? — с сарказмом протянул он.         — Нет, — расплываясь в самодовольной усмешке, хмыкнула Аня. — За дебила я бы замуж не пошла.          — Вот именно. Все, отпусти меня, а то у меня так клаустрофобия разовьется, — попробовал вывернуться Кир. — Херовый из тебя антикризисный пиарщик.          Аня звонко рассмеялась и с каким-то особым наслаждением запустила пятерню в спутанные ветром волосы:         — Обожаю тебя, слепыша.          Взлетев на ноги, Кир рванул на веранду, на ходу рассыпаясь в угрозах залить в свою подругу чефир, да покрепче. Якобы должно помочь протрезветь. Еся, за мгновения до этого испытавшая нечто сродни негодования вперемешку с черной-черной завистью к той легкости и непринужденности, с которой Аня позволяла себе касаться Его, когда заблагорассудится, теперь растерянно наблюдала за тем, как там, за стеклом, от чайника к шкафчику, от холодильника к раковине мечется сухопарая фигура. Кир завелся, а причина его вспышки привалилась к стене Дома с невинным, Еся даже сказала бы, довольным видом.         — Но есть в этом мальчике и внушительные бреши, — гладя задумчивым взглядом взбаламученного «мальчика», протянула Аня. — Вагон своих достоинств он не видит, тыкай носом не тыкай, ответ на все – ирония и яд. Еще один такой же у меня на попечении имеется… Они похожи, — уткнувшись подбородком в коленку, она нахмурилась и замолчала, и с лица ее, уступив место серьезности, окончательно сошло прежнее беззаботное выражение. — Хэ зэ, зачем тебе эта информация. Когда-нибудь пригодится, — кивнула Аня сама себе. — А еще он отлично прячет больное, в жизни не догадаешься... Шугается нежности, потому что ее не знал. А еще так страшно убедительно скалится, но это же просто способ защиты, вот так... Когда он скалится, разбегаются все. Но там, внутри, там…         — Может, тебе прилечь, Ань? — гремя чашками, рявкнул Кир с веранды. — Я подушечку принесу. Пледик. «Незнайку» тебе почитаю. Только захлопнись уже, а!         — Заюшка, — с умилением протянула Аня. — С пятого класса вместе.