XIX (2). Молчание – знак согласия

      C пятого класса они вместе! Ну что за день, а? Может, он просто со всеми такой? А она губу и раскатала? Может, вовсе ничего и не значат эти «обнимуси», шары, батуты и толстовки? Вон он и подушечку готов принести, и пледик, и «Незнайку» почитать, и позволяет всячески его трогать и даже тискать. Подарки, забота, да хоть долгие успокаивающие объятия вполне могут быть лишь дружескими жестами, не более.       Пораженный догадкой, мозг скрипел, металась душа: если представить эту загадочную бесплотную материю как прозрачную копию самой себя, то за одну руку душу тянули мрачные предположения касаемо «опеки», на которую Кир оказался способен не только по отношению к ней и в которую Кир, оказывается, в принципе неплохо умеет, а за другую – жгучая ревность и скользкий страх, что отношения этих «заюшек» в один момент способны поменять вектор. А что? Аня, считай, свободна, а Кир свободен без всяких отягчающих обстоятельств. Эта шебутная, с ее безграничной, не лезущей ни в какие ворота тактильностью своего добьется, и ведь и спрашивать его не станет: поставит Кира перед свершившимся фактом.       Ага… Поди попробуй поставь его перед фактом… Он тебе выкатит десяток контраргументов. Объяснит на пальцах       А сама она боится лишний раз до него дотронуться. И не просто боится – она себе настрого запрещает, чтобы не превратить прикосновения в такую же потребность, как воздух и вода. Она эту едва терпимую наркоманскую тягу с трудом преодолевает. Номер телефона он больше не просил – и теперь, наверное, как-то глупо предлагать. И кто, скажите на милость, в итоге останется в пролете?       Пощадите… — жалобно пискнуло растерзанное нутро.       Маленькая теплая ладошка скользнула в безвольно болтающуюся ладонь.       — Сень… — позвал Ян, как издали.       — Что, малыш? — глухо откликнулась Еся.       День к вечеру клонился, битый час они шатались по чужим СНТ и собственному, а мысли о пятом классе и вообще всем увиденном вчера, сегодня и тогда, в Чехове, так ее и не оставили, долбя отбойным молотком о стены черепной коробки. Настроение – ниже плинтуса, и даже не с кем посоветоваться. Ну не Ульяне же полотнище строчить, они едва знакомы. Хотя Ульяна наверняка поняла бы каждого таракашку в несущемся без разбора дороги табуне ее тараканов. Чувствовала, как запуталась в этих необъяснимых человеческих отношениях. Полчаса в компании Кира с Аней стали настоящим испытанием на прочность, американскими горками, где крутые падения сменялись стремительными взлетами. И назад. И снова. И вниз, и вверх! Все, за что ей осталось в призрачной надежде цепляться, так это за нервозное состояние Кира, особенно под финал Аниного выступления. С пятого класса! Чуть меньше двадцати лет. Наверное, хотели бы, уже были бы вместе. Эта мысль утешала, превращаясь в соломинку, за которую хватается утопающий. А другая мысль становилась высокой волной, что топила, заставляла хлебать воды и волокла по каменистому дну терзаний. Ведь прозрению никогда не поздно прийти. Наверняка понятно одно: вряд ли у Кира есть кто-то ближе этой девушки. С Аней ей не тягаться.       — Ты плохо себя чувствуешь? — обеспокоенно поинтересовался Ян.       — С чего ты взял, солнышко? — вглядываясь в бредущую впереди парочку, на автомате откликнулась Еся. Парочка держалась за руки.       А Кир сейчас с Аней. Или Аня с Киром – неважно. Еся отказалась от предложения остаться на чай, прикрывшись желанием выгулять его племянника. Умница. Так держать. Делает просто-таки все, чтобы и впредь было не тягаться.       — Ну, потому что ты молчишь и грустная, — расстроенно констатировал Ян, и сердце дернуло уколом совести. Выводы мальчуган сделал верные, только разве он виноват?       — Мне просто надо подумать, Ян, — чуть сжимая крохотную мягкую ладонь, признала Еся. — Помнишь, я тебе рассказывала, что так бывает, когда люди молчат?       — А о чем? — задрал он голову.       В сотый раз вспомнить о том, как молила Его ее не отпускать – держать, держать еще крепче! Как, оказывается, нуждалась в благотворном тепле рук – как испускающий дух в глотке живой воды. И как упивалась моментом, не смея шевельнуться и все испортить. Как страшилась поднять лицо и встретить взгляд, в котором прочтет, что она фантазерка, каких не видывал свет. Как жаждала так остаться.       — Об отношениях с людьми, малыш, — хмуро отозвалась Еся.       У меня с этим всегда было не очень       — А зачем о них думать? — удивился Ян со всей искренностью.       Еся вздохнула и зажмурилась, задаваясь вопросом о том, стоит ли объяснять ребенку, перед которым раскинулся целый мир, как сложно в этом мире может оказаться найти пригретое местечко для себя, как труден может оказаться путь к другому сердцу. Вот ее сердце, например, бьется в давно привычном ожидании подвоха и захлопывается прежде, чем кто-то успеет открыть рот, чтобы сказать ему «привет». Что уж говорить о большем, чем безобидное «привет».       Но папа учил отвечать чистосердечием на чистосердечие. В конце концов, они с Яном друзья, а дружба проверяется готовностью делиться с другим самым сокровенным и самым тяжелым. У нормальных людей это называется доверием.       Ее нормальной никогда не считали. Но она тоже живая. Она тоже – человек.       — Затем, что я запуталась, — выдох вышел рваным каким-то, нервным. — Я не знаю, чего хочу. И хочу, и... И боюсь. Представляешь, как бывает?       Огромные карие глаза смотрели прямо на нее – Еся чувствовала внимательный взгляд мальчугана, и ей для этого не обязательно было опускать голову. Каждое ее слово Ян ловил и тут же впитывал, как губка.       — А почему ты боишься?       — Это непросто объяснить, Ян, — пытаясь спрятать за занавесом волос искореженное болью лицо, пробормотала она. — Всю жизнь мне объясняли, что я не такая – странная и страшная, плохая, и их голоса слились и стали голосом, который звучит теперь внутри меня. Это мой Черт, он поселился на плече и при любом удобном случае напоминает мне о том, какая я, — ...Что ничего хорошего я от людей и не заслуживаю. — И в одиночку его не заткнуть, Ян. Я боюсь, что меня снова отвергнут, — назвать свой главный страх оказалось невозможно сложно, и горло предательски засаднило. — Боюсь опять упасть, как много раз падала. Когда ты падаешь так, ломается не тело, а душа, и эти переломы не вылечит гипс и гипноз. Боюсь, что вновь поселилась в выдуманном мире, — Я ведь поселилась... — Он очень красивый, Ян, я всегда мечтала жить в таком. Но думала, что такой мир положен только Принцессам. А мне там так нравится, в этом мире, мне там так тепло и хорошо, — Рядом с ним... — так спокойно, — Я хочу... — Я боюсь однажды проснуться и понять, что и этот мир мне тоже приснился, как и те, другие, миры, которые оказались неправдой. Боюсь понять, что не нужна, — Вам... Что он оттолкнет... — Разочаровать. Войти в ту же реку, — закусив губу, Еся думала о том, зачем поддалась порыву и вываливает в маленькую головушку собственные страхи? А если это заразно? Она обязана была удержать себя в руках, должна была бороться со своим Чертом одна, не втягивая в свою войну единственного друга. Не по зубам ему такое. — Я взрослая тетя, но очень многого боюсь. Взрослые тоже боятся, им тоже может быть очень страшно. И это им сильно мешает идти вперед, — усилием воли захлопывая прорвавшиеся шлюзы, удрученно заключила Еся.       Губы дрогнули в слабой улыбке, а пальцы переплелись с маленькими пальчиками. То была попытка дать Яну понять, что, как бы то ни было, все в порядке. Вцепилась зубами в несуществующий заусенец и скосила взгляд вниз, проверяя. Так и есть: судя по озадаченному выражению лица, Ян в ее откровениях понял далеко не все, и все же хмурые брови и насупленный вид сигнализировали, что что-то из сказанного коснулось его и даже задело.       — Ты очень красивая и самая лучшая, а те, кто говорят, что нет, дураки, вот! — выпалил он. — Они просто тебе завидуют! Потому что… Как это?.. Забыл… — мальчик засопел, усиленно морща лоб – наверное, вспоминая, как же звучит то, что он хочет донести. — Потому что в пометки тебе не годятся! Кир так сказал! — Правда? Так сказал?.. — А еще он сказал, что есть близкие души и что их ужасно мало. Значит, те, кто так тебе сказал, они просто плохие души и совсем не близкие. А очень далекие от твоей… Кстати… А что такое душа? Я просто не совсем понял...       Ну невозможно ведь не улыбнуться.       — Это… Невидимая сущность, которая живет внутри каждого из нас. Мы сами. А тело – ее оболочка. Благодаря телу душа может находиться в этом мире, познавать его, учить уроки жизни, развиваться и взрослеть, — беспомощно прикрывая глаза, просипела Еся. — А без тела многое душе будет недоступно… Например, объятия… — Такие нужные… Воскрешающие… — Она же прозрачная… Но говорят, что у нее есть вес. Кир бы сказал, что твой друг Сеня верит во всякие бредни, но…       Но во что тогда верить?! В чем тогда Смысл?       В носу защипало так резко, как не щипало минуты назад, когда она пыталась объяснить ребенку, почему ее страх ее сжирает.       — Как хорошо, что ты со мной… — сдаваясь, еле слышно прошептала Еся.       — Если у людей есть свой черт, то тогда и ангел есть? — протянул Ян озадаченно.       — Ты мой ангел, малыш.       Оно само вырвалось, и Еся осознала, что если Ян не ангел, то им послан, чтобы противостоять миру, а может, даже суметь увидеть в нем прекрасное и его полюбить. Этот ребенок осветил ее жизнь, и душа начала исцеляться.       — Я согласен! — воскликнул Ян с энтузиазмом, а потом посерьезнел. — Только я думаю, что… Однажды я сказал Киру, что мне страшно, а Кир сказал, что волков бояться – в лес не ходить. А когда я спросил, как это, он сказал, что лес хоть и опасное место, но там есть много всего очень нужного и полезного. Например, еда, которая нужна для того, чтобы выжить, и дерево, из которого можно сделать себе дом и разжечь огонь, — Ян остановился и внимательно посмотрел на нее, будто хотел убедиться, что его слушают. — И папа тоже однажды говорил про волков, когда я боялся… Только папа по-другому объяснял. Он завыл как волк и сказал, что чтобы быть счастливым, надо быть смелым. Потому что те, кто боится, прячутся от любой опасности в норках, как мышки, и вся жизнь проходит мимо них, и из-за страха они не узнают, что такое счастье, вот, — Ян уверенно кивнул сам себе, словно удостоверившись, что передал слова отца правильно. — Папа всегда говорил, что жизнь всего одна, что она удивительная и что у нее есть разные подарки, но они достанутся храбрым.       Ты точно мой ангел… Мне тебя Небо послало…       — Наверное, твой папа прав, — протянула Еся, ощущая внезапный заряд решимости побороться за свой подарок.       Да, за мышками охотятся хищники. Мышки слабые и не могут себя защитить, им приходится прятаться в норках, чтобы их не съели. Вот ведь в чем вселенская несправедливость! Естественный отбор! Выживет сильнейший, а слабейшего сожрут и не подавятся. И все же после такого вдохновенного выступления семилетнего ребенка ассоциировать себя с мышкой Есе расхотелось, а подарка захотелось еще как.       — Получается, что лес – это как бы жизнь? Да? — сделал Ян аккуратный, но, как по ее, поразительно точный вывод. — А волки – как бы то, чего мы в ней боимся?       — Получается, что так, — согласилась Еся.       — Папа говорил, что надо быть сильным каким-то духом. Только я не очень понял…       — Душой, Ян. В испытаниях душа растет.       Уголки губ дрогнули в растерянной полуулыбке. Интересно, если у нее когда-нибудь будут собственные дети, будут ли они такими же любознательными почемучками, как Ян? Опыт подсказывал ей, что все дети одинаковы: к кому же обращаться с вопросами о неизвестном мире, в котором все общаются непонятными словами и имеют в виду непонятные вещи, как ни ко взрослым? Если когда-нибудь и у нее будут дети, сможет ли она находить простые ответы на сложные «почему» и «зачем»? Вот Кир справляется, вон как про лес загнул! Его взгляд на лес был ей понятнее и ближе, чем видение его брата.       Ч-черт!       Только вынырнули из дырки в снт-шном заборе к своему магазину, как из дверей «сельпо» вывалился Рома. И ладно бы просто вывалился и двинул по своим делам, так он сразу их, оказавшихся на дороге в гордом одиночестве, заприметил и застыл на ступеньках. Сжав ладошку Яна что есть силы, Еся ускорила шаг.       — Эй, Сенька! — окликнул Рома небрежно и насмешливо, явно предвосхищая реакцию.       Боже…       Еся надеялась, что как-нибудь обойдется, а теперь придется выбирать: упрямо переть вперед, всячески намекая ему о собственной злопамятности, или прикинуться, что больше его не боится, и подставиться под град издевок в присутствии Яна.       — Почему мы так быстро пошли? — покорно припустив следом, спросил мальчик.       Перед воротами на их товарищество притормозило такси. Метнув взгляд в пассажира – светловолосого мужчину лет тридцати пяти, чей сосредоточенный профиль виднелся в раме автомобильного окна, Еся ускорила шаг. Опять к кому-то гости. Этот – явно на реабилитацию, уж больно измученный имел вид. Честно сказать, когда видишь подобные «мертвые», отсутствующие лица, невольно подозреваешь депрессию.       — Потом объясню, — торопливо утягивая Яна за собой, буркнула она.       — Да тормози, говорю! — окрикнул неприятель. — Куда ломанулась?       Хрен тебе!       Это кому еще «хрен». Пара секунд – и нагнав их, Рома преградил путь. Он всегда так делал. Проклятье.       — Привет, красотка! Куда торопишься? — окидывая жертву изучающим взглядом сверху донизу, полюбопытствовал он.       Подальше от тебя       Изобразив на лице должную казаться уверенной улыбку и заподозрив, что получается жальче некуда, Еся вскинула лицо на давнего обидчика. Тут же вспомнилось, как пугалась его, когда он оказывался близко. Чтобы привлечь неискушенных девиц, достаточно быть голубоглазым блондином с ростом выше среднего, и Рома таковым и являлся. На этом список его достоинств лично в Есиной голове заканчивался. Вблизи выяснялось, что смотрит он холодно-надменно-пренебрежительно, что пахнет от него чересчур резко, каким-то ядреным парфюмом, что нос у него скрюченный, ястребиный, а губы сложены в вечной скептической ухмылке. Всем своим видом Рома показывал снисхождение до ее уровня, всем собой транслировал, как ей повезло, что такой мальчик, как он, заметил на своем пути такую девочку, как она. А еще он совершенно жутко смеялся: беспричинно, безудержно, над всем и всеми. Если добавить к списку его черт скудный ум и внушительный список поступков, призванных создать у жертвы ощущение собственной для него важности, а на деле же – показушных и совершенных лишь для того, чтобы впоследствии смаковать ее реакции под гогот компании и обнаруживать новые слабые места, то становится легко объяснимо, почему она стремилась держаться от него как можно дальше.       — Дай пройти, — дернувшись левее, недовольно потребовала Еся.       — Погоди, стой, — развел он руками, всем своим видом показывая, что слушаться не станет. — Сень… Ты что, все еще на меня обижаешься, что ли?       — Бабушка учила не обижаться на дураков, — фыркнула Еся и тут же возликовала: да, вот так! Она тоже не лыком шита! Ясно? — Дай пройти, мы торопимся.       Ничего Рома давать не собирался – и с места не двинулся. Красивый рот скривился в недоверчивой усмешке, и спокойствие, сохранять которое всякий раз оказывалось так сложно, окончательно ее покинуло.       — Ага, видел, как вы торопитесь, — насмешливо приподнял он бровь. — Ну, минуточку мне удели. Подождут, не переломятся.       Ян, умница, не высовывался: пинал камушки, терпеливо ожидая, когда взрослые наговорятся и разойдутся по своим делам.       — Что? — готовясь защищаться, Еся выше вздернула подбородок. Накануне ночью Кир с Егором продемонстрировали ей визуальную эффектность приема. Со стороны такое «первое предупреждение» выглядело довольно впечатляюще. Так, словно ты над своим противником возвышаешься, показывая ему, что ничего не боишься – раз, что размажешь его по стенке – два.       — Ну, это… — Рома озадаченно почесал затылок. — Ты это… Прости меня, если что. Я просто по приколу так себя вел, а теперь понимаю, что был дебилом.       — А что вдруг случилось? — сощурив глаза, язвительно поинтересовалась Еся. Она и рада бы была взять тон помягче, но память услужливо подкидывала многочисленные кошмарные ситуации с его непосредственным участием, дорисовывая их деталями, о которых она бы предпочла забыть навсегда. А еще – а еще она ему, десятки раз перед ней извинявшемуся и десятки же раз унижавшему после, не верила.       Годами копившиеся эмоции – страх, разочарование, гнев, злость, ноющая боль неприятия миром, презрение к ним и к себе – смешивались и образовывали кашу. Но выплеснуть их в лицо давнему обидчику Еся не могла, не могла облегчить свою долю. Мозг знал, какая программа поведения с большей вероятностью обеспечит безопасность его хозяйке. Программа называлась: «Не отсвечивай и не нарывайся». Благодаря ей носительница мозга оставалась жива-здорова в свои двадцать восемь.       — Ну ладно тебе, — примирительно протянул Рома. — Ты же знаешь, что про тебя говорили. Всем было интересно, ты правда такая или нет. Мне тоже.       — А что про тебя говорили? — потеряв терпение, вклинился Ян.       Рома опустил голову, смерил мальца удивленным взглядом, будто только теперь его заметив, и осклабился.       — Много будешь знать, плохо будешь спать, шкет, — снисходительно потрепал он Яна по голове. — Плохо про нее говорили, не будь таким гандоном, как мы. Потом душу от дерьма не отмоешь.       — А что такое гандон? — вскинув на Есю ясные очи, задал Ян очередной вопрос. Один тот факт, что «благодаря» Роме этот невинный рот произносит эти грязные слова, корежил ее не меньше самого факта их встречи. Хотелось пихнуть Рому в плечо со всей силы, хотелось заорать: «Эй! Следи за языком!» Но онемевшее тело не подчинялось желаниям.       — Это все? — растянув губы в искусственной улыбке, призванной транслировать лишь одно – «отвали», – уточнила Еся. — Извинения приняты. Ян, пойдем.       — Ну нет, погоди, — мотнул Рома головой. Пахло от него теперь не дедушкиным «Шипром», а чем-то поприличнее, но Есе все равно инстинктивно не нравилось. Ей теперь нравился единственный запах – запах разнотравья после дождя в высокогорье – и принадлежал он другому человеку. — Ну че ты, как дикая? Что это за челики с тобой постоянно?       — Что такое челики? — без энтузиазма уточнил Ян. Кажется, на ответ он уже особо и не рассчитывал, и был прав: «друг Сеня» полностью сосредоточилась на угрозе.       — Какая разница? — натянув на лицо еще более фальшивую улыбку, поинтересовалась она. Не понимала, с чего Рома взял, что перед ним сейчас выложат все карты.       — Интересно просто. Я у Таньки спрашивал, а она толком и не сказала ничего, отмахнулась, — пожав плечами, с невинным видом сообщил Ромка. — Необычно видеть тебя в компании. Еще и в такой, — указал он взглядом на лохматую кучерявую макушку.       Тебя это не касается       — Парень, вот ты, например, кто? — обратился Рома к Яну. И Еся напряглась пуще прежнего.       — Ян, — нехотя буркнул мальчик.       — Просто Ян? — барственно усмехнулся Рома. — Просто Ян и все? Без роду, без племени?       — Что такое племя? — задрав лицо, взмолился Ян.       — Семья, — проклиная Рому всеми пришедшими на ум словами, прошептала Еся.       — Нет, — надулся явно уязвленный мальчик. — Аверьянов Ян, — Как?.. — У меня есть семья, мне семь лет, и скоро я пойду в школу, а мой...       Как фамилия?..       — А твой папа к ней подкатывает, да? — ухмыляясь одним уголком рта, подсказал Рома. В голосе его ей чудились ноты издевки, внутренние шлюзы прорвало и бурлящие потоки крови вдарили в мозг.       — Ян, пойдем. Пожалуйста! — взмолилась Еся. Еще один! Почему чуть что, так сразу подкатывает? Они с Танькой просто рядом с Аней Кира не видели! Все их теории тут же разлетелись бы вдребезги! Особенно хотелось бы на Танину физиономию посмотреть! И послушать миллион судорожно придуманных аргументов в оправдание неверных выводов!       — Что это значит? — насупился мальчуган. Казалось, он вот-вот готов был расплакаться, и Еся чувствовала, что был бы не прочь спрятаться у нее за спиной, но выбирал встречать угрозу с гордо поднятым подбородком. Этот Рома – просто волк в овечьей шкуре! Всегда им был и им останется! А она все детство наивно велась вот на эти якобы миролюбивые поползновения в свою сторону! Почему она сейчас его не оттолкнула? Почему выбрала покорно выстаивать? Потому что только так и умела?       Рома разразился гомерическим хохотом, который всегда пугал ее, а теперь напугал и Яна.       — Это значит, клинья подбивает, — вновь потрепав кучерявые вихры, покровительственно пояснил он. — Обрабатывает. Сужает круги. Значит, нравится она ему. Ну, явно это взаимно, раз она с тобой таскается, — холодный пристальный взгляд пронзил насквозь. — Мал еще. Подрастешь – поймешь.       — Мой папа умер… — прошептал мальчишка дрогнувшим голосом. — Боже… — И мама… Это мой дядя.       Не знает Еся, что именно заставило ее прийти в себя, наверное, тихое шмыганье носом. А может, робкая попытка Яна прижаться к бедру и все-таки спрятаться за ней от новых вопросов в исполнении сующих нос не в свои дела чужаков. Под ладонью туда-сюда ходило худое плечо.       — Доволен?! — впиваясь взглядом в льдистые глаза, гневно воскликнула Еся. — Какой же ты… Какого черта ты лезешь?! Ян, забудь! Пошли!       Рома попятился назад, явно застигнутый врасплох что реакцией мальчишки, что вырвавшимся из немой рыбы воплем. А она проклинала себя за слабохарактерность. Ладно за себя постоять не способна, но вот же! Вот чем кончилось!       — Слушай, парень, извини, я думал, тот, второй, это твой отец… Вы с ним пипец похожи, — выставил Рому руки в примиряющем жесте. — Я ж пытался у Таньки про вас узнать, а она сказала, что вы семья, и все. А дядя – это что, разве семья?.. — вопросительно уставился он на Есю. — Семья – это же мать с отцом... Ну... В смысле... Дядя – это семья, конечно, типа, но не такая...       — Вруби мозги и замолкни! — со всей дури пихая противника в плечи сразу обоими руками, заорала Еся, как какая-нибудь психичка. — Захлопни свой вонючий рот!       Рома едва пошатнулся, но свои дружелюбные вибрации как по щелчку пальцев погасил.       — Да ты точно с припездью! Значит, правда...       — Думай что хочешь! Только заткнись!       Присутствовал бы Кир, он бы, наверное, не постеснялся. Он бы потребовал «завалить хл-ебало»! А может, и время на слова не стал бы тратить. Господи… Подхватив двадцать с гаком килограмм обмякшего тельца на руки, Еся поспешила прочь. Понимала, что далеко так не уйдет, что метров тридцать-пятьдесят – и ей придется поставить мальчугана на ноги, потому что для нее эта ноша слишком тяжела. Но пока Ян позволял себя нести, цепляясь за нее руками, ногами и, кажется, душой.       — Не верь всяким придуркам, Ян, они тебе еще не такое расскажут! — заклинала она в крошечное ушко. — Конечно же, Кир – твоя семья! А кто же? Самая настоящая! У тебя есть Кир и бабушка!       Уму не постижимо! У этого идиота как не было мозгов в детстве, так и не приросло!       — Угу, — прогундел Ян. Веры в этом «угу» было чуть. — Ты правда поэтому со мной таскаешься?       Голос ребенка звучал плаксиво, казалось, с секунды на секунду он разрыдается, и кто знает, что именно послужило тому триггером: чужой взгляд на семейные узы или чужой намек на то, что без Кира он бы не представлял для нее интереса. Какая же глупая бездушная сволочь!       — Господи, Ян! Неправда! — в отчаянии воскликнула Еся. — Я же изначально подружилась именно с тобой, помнишь?       — Угу… — еще тише и неувереннее подтвердил он. Сердце чувствовало, какие именно там, в этой вихрастой головке, мысли вертелись, и ослабшие от нагрузки руки тем не менее крепче прижали к груди.       — Ну вот! Вот и все! — давая интонациям излишнего энтузиазма, надавила Еся. — То, что другие люди о тебе думают – это проблемы лишь их восприятия и ни разу не про тебя. Понял? Спроси у Кира, он тебе то же самое скажет!       Мне же сказал…       — Угу, — вяло отозвался Ян. Кажется, мыслями он витал где-то далеко – там, куда их отпускать не следует.       — Как твоя фамилия, говоришь? — опуская ребенка на дорогу, Еся потрепала его по голове. На лице застыла фальшивая улыбка, и от нее уже немели щеки. А под ребрами болезненно скребло в ожидании ответа.       — Аверьянов, — неохотно, будто желая, чтобы от него наконец отвязались, повторил Ян. Удивительная, красивая, журчащая веселым хрустальным ручьем, переливчатыми колокольчиками, игривая фамилия. Фамилия, обратившая кровь в венах в жидкий азот.       Аверьянов.       — Это папина? — пытаясь не выдать эмоций, аккуратно уточнила Еся. Душа молилась всем богам, чтобы оказалась только папиной. Но разве такое бывает, чтобы два родных брата при разных фамилиях росли? Бывает, что мать настоит на том, чтобы сохранить за ребенком собственную девичью, но… Пусть бы. Пусть бы только мамина. Пусть бы как-нибудь сейчас разрешилось. Пусть бы нашлись всему какие-то объяснения.       — Да, — тихо подтвердил Ян. — И Кира. И бабушки Яси. И моя.       — Очень красивая… — делая над собой колоссальное усилие, выдавила она. — Вам повезло.       Ян Аверьянов.       Тимур Аверьянов.       Кир Аверьянов. Аверьянов Кир.       Александрович.       Внутри стремительно покрывалось инеем, удушающие холодные щупальца страха оплетали каждый орган, сердце и легкие, неминуемо приближаясь к трахее. Эта фамилия была не просто красивой. Не только редкой, словно благородный камень уникального оттенка. Мысленно пробуя ее на вкус, цвет, звучание и запах, Еся отчетливо понимала одно: она уже слышала ее – слышала не менее ста раз. Эта фамилия пахла сырым мелом, пышным облаком терпкой герани и прелой листвой, мельтешила стрежнем шариковой ручки, звенела требовательными окриками раздраженных взрослых и детской разноголосицей. «Аверьянов!» «Аверьянов». «Аверья-я-я-янов?» «Слышь, Аверьянов!» «Аверьянов, зырь сюда». «Аверьянов, ну че ты, ну?»       Неужели правда? Неужели… Правда?.. Неужели правда нареченное плодом тревожного воображения? Неужели ложное предчувствие не обмануло?       Отяжелевшие ноги пригвоздило к земле, а в легких застыл воздух.       Сколько классов и школ она за жизнь поменяла? Несть числа. То были папины попытки дать дочери возможность начать строить отношения с чистого листа. То были его неугасающие надежды, что другие окажутся более человечными. Но ей, с ее рассекающим щеку уродством, с ее сошедшим лишь к шестнадцати продолговатым пигментным пятном ровнехонько посреди лба, ей, с ее зажатостью и молчаливостью, испорченным зрением и неспособностью себя отстоять везде оказывали одинаковый прием. Ведомые стадным чувством, кидались на мясо стаей голодных волков.       Блаженная…       Ноги замедляли ход, а сердце, паникуя, ускоряло – било тревожный барабанный бой. Ян, будто продолжая считывать ее больное состояние и сам пребывая в подавленном настроении, не задал более ни единого вопроса, а она проклинала себя на чем стоит свет за привычку прятать взгляд, защищаясь от отвращения во встречных, – за привычку, с которой слилась в одно целое. Которая стерла людей на окропленном болью отвержения полотне ее жизни.       ...Исписанные сердцами и матом парты. И доски в меловых разводах. Пожелтевшие исчерканные страницы учебников и белые, пока хрустящие – тетрадей. Застывшие стрелки круглых часов и солнечные зайчики над портретами великих. Уставленные горшками с геранью подоконники в сероватых разводах грязной тряпки. Бежевые сколы покоцаной плитки в туалетах. Зеленые обшарканные стены и темные коридоры. Какая-то жижа в столовских тарелках, котлеты цвета ископаемого и размазанное по донышку пюре. Орнаменты вздутого линолеума, бетонные лестницы и бордовые перила, по которым катались все, кому не лень. Пропитанный запахом хлорки и гнилой мешковины воздух лестничных пролетов. Кры́льца в объявлениях за исцарапанными пластиковыми щитами, покошенные калитки, трещины и железные люки в асфальте —       все что угодно, только не лица. Ни одного. Какой же это был класс? Хотя бы класс… Ведь это точно, точно школа! Она помнит властный, вечно недовольный, высокий, визгливый голос учительницы, которым на все помещение гремела эта фамилия. Гремела и отгремела сто с лишним лет назад, чтобы вновь взорваться в крошечной тюремной камере – в ее черепе.       Аверьянов… Аверьянов…       Фамилия живет, болезненно пульсирует, мечется крохотным теннисным мячиком от виска к виску, от виска к виску – пинг-понг... пинг-понг... Аве-Рьянов... Аве-Рьянов... – но имени к ней не полагается. Почему? Почему?!       — Сень? — дернул за руку Ян.       — Что, солнышко? — отозвалась Еся на автомате. Опора из-под ног плыла куда-то, кружилась голова, а душу парализовал ужас.       — Мы пришли, — поднял он на нее растерянный, почти испуганный, взгляд.       Проморгалась и обнаружила себя ровнехонько у Дома с Аистом, носом в калитку. Сама не понимала, как здесь оказалась, но, кажется, по пути задавалась вопросом, как бы довести Яна и умудриться не попасться Киру на глаза. С участка раздавались голоса: ироничный – Кира, вновь подозрительно нетвердый – Анин, и еще один – глубокий, грудной и совершенно ей незнакомый. Ноги предательски подкосились, а мозг вновь поспешно отключился. Интуиция шептала ей страшное. Интуиция шептала, что из этой калитки она сегодня выйдет со знанием, справиться с которым не сможет.       Не психуй… Просто совпадение. Мало ли Аверьяновых по Земле бродит       — Да, я… Я сильно задумалась, малыш, — поспешила успокоить Яна Еся. Голос дрожал. — Со мной такое часто, — Я прячусь — за это меня тоже, — Гнобили… — дразнили.       Просто взгляни на него разок… Один разок…       Стоило войти, как троица курильщиков обратила на них свои взоры. Кир с высоким русоволосым молодым человеком как по команде затушили сигареты, а Аня вид имела сердито-насупленный и даже не повернула головы. Что касается незнакомца, закралось подозрение, что полчаса назад в такси она видела его.       — Костя, это Ян и Еся. Еся, Ян, это Костя – Анин муж, — возвестил Кир, скользя по вновь прибывшим сканирующим взглядом. Ян, даже не потрудившись изобразить заинтересованность в знакомстве, буркнул «здрасьте» и прошмыгнул мимо компании в Дом, а Кир проследил за племянником и недоуменно воззрился на, очевидно, виновницу чьего-то испорченного настроения.       Все в Есе переворачивалось, помехи и стертые картинки наслаивались на далекие голоса. Чувства распирали грудную клетку, разбухали и перекрывали дыхательные пути. Жгло. Что-то неприятной щекоткой копошилось в районе солнечного сплетения. Она больше не могла смотреть на него как прежде, теперь она лихорадочно в него всматривалась, она его ощупывала, выискивая черты, которые знает, пытаясь разглядеть в тени его ресниц опасность. А выбора, в общем-то, не было – сначала ей придется объясняться. А бежать – после.       — Очень приятно, — приличия ради кисло улыбнулась Еся. — Можно тебя на минуту? — скользнула взглядом по Киру и отвела глаза в сторону. Шныряющая за забором Мила обратилась размытым желтым пятном, в ушах все сильнее шумело.       Что? Что она собиралась ему сообщить? Что, возможно, его память тогда его не подвела?       Нет! Нет, нет, нет! Нет-нет-нет-нет-нет-нет! Ни за что!       Аня хмыкнула и ото всех отвернулась, густые брови «заюшки» взлетели на лоб, а затем Кир кивнул и сделал приглашающий жест в сторону тропки, петляющей мимо Дома в их березовую рощицу. Извинившись перед явно пребывающей в раздоре парой, быстро прошмыгнув мимо Кира, Еся последовала в указанном направлении. Сердце исполняло барабанное соло, ладошки взмокли, ног она и вовсе не чувствовала, а душа жалобно скулила.       Что? Что она собралась ему говорить? Сама пока толком не знала.       Но нет-нет-нет, только не о школе! Здесь она наверняка ошибается и не станет вводить его в заблуждение! Фамилия редкая, но ведь не уникальная! А если ошибки нет, то… Боги, пусть он никогда, пусть он никогда-никогда ее не узнает! Никогда! Холодные лапищи прошлого сцепились на горле, мешая дышать и соображать, а на лбу выступила испарина.       Он за больную меня примет...       ...А разве ему впервой?       — Что случилось? — раздался хрипловатый, сипловатый, как спросонья, голос. Кир следовал в паре метров позади, и Еся понимала, что, если не остановит себя сейчас, заведет его в самую глубину рощи, и для него все это наверняка будет выглядеть странно. Понимала, что перегружена эмоциями, что не справляется и что вновь запрет их в себе. Что мозг отключается, уходя в режим аварийной работы, что медленно теряет контакт с телом. Плевать. Ни одна лишняя душа не должна услышать ни единого ее слова. Особенно одна маленькая душа, которая не ждала побоев, но которой сегодня досталось на орехи.       Резко затормозив, Еся прислушалась к происходящему, точнее, не происходящему за спиной.       — Пока мы гуляли, я встретила давнего знакомого.       Сзади не раздавалось ни шороха, кожа не улавливала тепла его присутствия, не чувствовала близости – Кир замер на расстоянии, интуитивно выбрав не касаться ее ауры своей. И от взмокшего загривка вниз по спине морозило. За ничтожные сутки этот человек провел ее через черную ревность, бесцветное смирение, алеющее желание, тусклое, цвета болота, уныние и пульсирующий всеми оттенками серого страх. Он влиял на нее. Он стал необходимым кислородом, он проник в нее и расплескался по венам бурлящими ручьями жизни, ничего для этого не сделав.       Сделав.       Не оборачиваться. Не смотреть на него. Не выдать себя. Не впадать в панику, которую не сможет контролировать. Не поддаться чувствам, как поддалась утром. Не наброситься с обвинениями, не обрушиться на грудь с кулаками в бессильной за давностью лет обиде. Не рвануть прочь без разбора дороги.       И больше никогда. Ни на что. Не надеяться.       — И? — одна гласная заставила вибрировать застывший, казалось, воздух.       — И он наговорил Яну ужасных вещей, — убеждая севшие связки работать, просипела она. Да, за этим она Кира и позвала! Просто предупредить о том, что его племяннику сейчас плохо и очень нужно внимание и любовь. Сердце знало, что делало, подписывая ее на эту пытку.       За спиной раздалось бархатно-обволакивающее и пока еще будто легкое:       — Поподробнее, друг Сеня.       Нет, нет. Не обманывайся… Ты ему не друг. Он не друг… Он не…       Ты можешь ошибаться… Ты ошибаешься…       — Он сказал, что папа и мама – семья, а ты – нет, — чувствуя, как сердце и голос провариваются в бездонные ямы, как под ногами превращается в топь земля, пробормотала она. — Не щитово.       — Так. Еще? — если до этого момента Кир в своей манере и забавлялся ситуации, в которую она их поставила, то перестал: в интонациях засквозило напряжение, и атмосфера в лесочке сгустилась.       Что я с ним таскаюсь, потому что ты… Потому что ты мне… Ты за мной…       — Сказал, что я таскаюсь с ним, чтобы…       Нет ни сил, ни смелости произнести подобное вслух. Рома просто дебил, и это не новость. А она просто дура, разрешившая себе поверить, что старушка-судьба может проявить милосердие к той, кого выбрала девочкой для битья. А вот это – новость. Она поверила.       — Чтобы... — подтолкнул в звенящей тишине вкрадчивый голос. Ладони взмокли, пальцы теребили края рубашки, а сама она, оглушенная тревогой, пыталась разобрать звуки пространства. Птицы беззаботно щебетали в ветвях, где-то трещала крыльями стрекоза, пульс лупил в ушах, а в кронах резвился ветер, но Кир – Кир Аверьянов – звуков не создавал. Ни шелеста травы под ногами, ни стука отлетевшего камушка, ни едва уловимого шума дыхания – ничего. Он не подходил. Интуитивно выбирал ее не касаться. Кожу покалывало, словно кто-то пропускал через нее слабые заряды электричества. И тело бросало то в жар, то в холод.       Держи меня… Пожалуйста…       — Чтобы к тебе поближе быть, — чувствуя, как душа ухает в пятки, жмурясь изо всех сил, до пятен перед внутренним взором, выпалила Еся.       — Это вряд ли, — без промедления хмыкнул Кир, — Что?.. Почему?.. А если правда?.. — И кто же эта сука? — не давая опомниться и определить, как относиться к такому видению, прошелестел он. Температура его голоса упала до нуля, уши отчетливо различили угрожающие нотки. — Кому про семью объяснить?       Определила. Беспардонная легкость, с которой Кир вынес вердикт ее чувствам, полоснула по сердцу наточенным лезвием, раскрывая глубокий, тут же закровивший, порез. Ему будто и интереса не было, какой ответ правильный. Он словно уверен был, что правильный знает. Ребра сжимались, мешая дыханию, тело налилось тяжестью, а сердце обратилось камнем и треснуло. Внутри закручивалась воронка, в которую Еся начала проваливаться. И не утешало понимание, что вовсе ведь не об их отношениях сейчас речь, а о причинах, по которым она возится с Яном, и, стало быть, опровергает он именно причины, а не отношения. Не облегчало и не утешало, потому как интонации Кир выбрал такие, будто подобное смешно даже допустить. Нет, хуже – будто не дай бог. Им никогда не было до ее чувств дела. Жизнь создала ее другим на потеху.       Дыра внутри угрожающе быстро росла, засасывая в себя все важное, все сущее.       Школа… Калейдоскоп сотен смазанных, перекошенных лиц, злорадные смешки, тычки, толчки. Испорченные, порванные тетради. Тот, со звучной фамилией Аверьянов, принадлежал ее далекому прошлому – беспросветному и безнадежному настолько, что память о нем в целях самосохранения выместила психика. Он принадлежал стае. А она была в любой стае изгоем. И время этого не изменит.       Она запрещает. Запрещает себе тянуться к тому, кто когда-то над ней измывался. Не может сломанный росток благодарить растоптавший его сапог, это противоестественно. Не должна душа любить своего палача.       Проверь…       — Неважно. Просто поговори с Яном, — ощущая, как цепенеет под буравящим затылок взглядом, и собирая остатки сил на последний рывок, пробормотала Еся. — Ему объясни, ладно? Он сильно расстроился.       — Ладно, — согласился Кир просто. Наверное, и плечами пожал. Так, по крайней мере, ей представилось.       — Еще одно… — просипела Еся. — Постой смирно. Пожалуйста…       Распахнула зажмуренные глаза и потерялась в поплывших мушках. Кир, судя по всему, стоял смирно, как того попросили. Смирно и молча. Как в тумане развернулась, как в тумане обошла его по широкой дуге, приблизилась и, встав сзади, не дыша, трясущимися пальцами оттянула ворот белоснежной майки-алкоголички.       Раз…       Проведя подушечкой большого по позвонкам, сдвинула в сторону жесткий шнурок чокера.       Два…       Две. Две, без всяких сомнений, ей не мерещится. Две.       «Аверьянов! Опять дневник забыл?! А башку свою пустую ты, случаем, не забыл?!»       — Спасибо, — скрипнула Еся.       И ноги понесли. Она точно знала – никто не будет пытаться ее догнать. Точно знала – он так и останется стоять там, озадаченный очередной дикой выходкой этой Ненормальной. Этой Блаженной. Дурочки с переулочка. Не помнит, попрощалась ли с его гостями, не помнит, почему выбрала короткий путь до дома – через Баржу, шиповник и забор, вдоль по просеке и вновь сквозь забор и кусты. Наверное, искала помощи у колких шипов, что глушили липкий страх острой болью.       Их две.       Все в ней вопило о том, что их две! Две! Небольшая круглая на шее, левее выпирающих острых позвонков… И ниже, чуть левее, еще одна… Поменьше.       Лишь влетев в собственный дом, заперев дверь на три оборота и упав на кровать, смогла вдохнуть. Лишь свернувшись калачиком и натянув на голову два одеяла – выдохнуть. К этой минуте бездна поглотила ее без остатка, сжатые в тисках тупого болезненного осознания легкие едва двигались, а сердце билось не потому, что хотело, а потому, что так приказывал мозг. Попытки успокоиться и попытаться вспомнить именно Его терпели оглушительное фиаско – их сбивало рваное дыхание, вспышки, лихорадка, бешеная пляска кадров и ужас перед неминуемым разоблачением.       Это школа. Школа. Это школа…       Надо же. Судьба и тут решила посмеяться, столкнув ее нос к носу с одним из тех, кто питал свое превосходство ее слезами и внутренней тьмой. И не просто столкнула, нет. А заставила поверить и приблизиться, заставила проникнуться симпатией, довериться, раскрыться, влю… В одного из тех, кто ее такой сделал! В собственного карателя!       Тише, тише…       Безумный, навылет, стук сердца не желал униматься, тело сотрясалось в неукротимом ознобе, и Еся скрючилась под одеялами заковыркой. Хотелось стать эмбрионом в утробе матери. Отмотать назад еще дальше и не стать. Лицо пылало, в пустеющей груди холодело, а вихрь закрутивших ее противоречивых эмоций мешал успокоиться, выровняться, сосредоточиться и вспомнить тот класс, тех учителей, тех, кто...       «Аверьянов! Просыпайся и живо к доске!»       Не выходило. Выходило другое… Калейдоскоп черно-белых картинок – отпечатков школьных и студенческих лет – мелькал перед внутренним взором, и Еся вновь вспоминала себя, коченеющую от любого окрика и взгляда. Себя, вылавливающую расползшиеся тетрадки из унитаза под улюлюканье одноклассников. Себя, летящую на пол от умышленного, сильного толчка в спину. Себя, с извечно разбитыми коленками, с отекшим, заложенным носом и распухшими глазами-щелками. Такую ничтожную, жалкую. Себя – «пойманного» и запертого в лаборантской «Франкенштейна».       Зачем? Почему она вновь вспоминала…       …себя, второпях распускающую хвост на подступах к школе? Себя, расстрелянную гневной тирадой классного руководителя, суть которой сводилась к тому, что волосы надо убирать, потому что они лезут в лицо и мешают заниматься?       «Казанцева! Я тебе сколько раз говорила, что в школу надо приходить причесанной?! Поглядите на нее! Лахудра! Патлы во все стороны! Сиротинка ты у нас, что ли? Некому косу заплести? Ни дать ни взять – Кикимора! Мать вызову! Позор!»       Вспоминала себя, желающую не быть всякий раз, когда класс сотрясал очередной взрыв угодливого хохота. Бесправную, униженную и абсолютно беспомощную перед легализованной травлей. Мечтающую, чтобы о ней наконец забыли… Как ходила по коридорам вплотную к стене, чтобы не окружили. Как задерживала дыхание в попытке притвориться мертвой, слиться с пространством и стать для них незаметной. Мимикрирующую под парту… Безголосую… Никчемную, отверженную себя.       «Аверьянов! А ну вытащи ногу из-под задницы и сядь ровно! Ровно, я сказала! Доску к спине привяжу!»       Она потратила столько сил, чтобы перестать вспоминать…       Но вспоминала. Себя, внявшую угрозам вызвать в школу мать и таки набравшуюся храбрости явить им свой обезображенный профиль. Себя, безрезультатно пытавшуюся сдержать жгучие слезы в моменты, когда прямо в лицо летело хлесткое «уродина» или «монстр». Себя, скрюченную от рези в животе и объявленную симулянткой, которая не желает писать контрольную. Написавшую ее на кол. Гнев «опозоренной» матери и разочарование на лице отца.       «Аверьянов. Тебе не смешно? Ты что, один тут со мной не согласен? По-твоему, эти лохмы – это красиво? Чего молчишь?»       Вспоминала, как к «Франкенштейну» добавилась «Блаженная» и как весь класс, не сговариваясь, в одно утро объявил ей бойкот. Чугунную тяжесть в груди и желание умереть. Себя – невидимку, недостойную их компаний и их внимания. «Грязную», «заразную», «вшивую» «вонючку». Как на уроках физкультуры ее никогда не выбирали в свою команду. Как она страшилась перемен, ведь все самое ужасное, отвратительное, мерзкое и совсем невыносимое происходило именно на переменах. Себя – голодную, потому что снова отобрали бутерброд.       «Казанцева, а может, ты жидовка? Че ты жадишься для друзей?»       Вспомнила – как умудрилась «потерять» зимнюю куртку в совершенно пустой раздевалке. И как бежала под ноябрьским дождем в легких балетках. Себя, без шапки, без шарфа, облитую липким компотом. Ревущую в туалетной кабинке навзрыд. Как, пытаясь хоть как-нибудь противостоять, отвечала задирам невпопад. И с каждым разом – невпопад все больше. И еще больше, а потом совсем как дура. Как злилась на себя – идиотку. Вечно одну за партой на двоих. Подбирающую содержимое рюкзака в сырой темноте, под окнами класса, или выгребающую из мешка со сменкой содержимое мусорной корзины.       …Как пыталась поймать летящий через весь класс пенал – о, как они любили эти игры в «собачку», как они любили футбол, где вместо мяча чужая шапка. Как под заливистый хохот детей оттирала пятую точку от мела, которым измазали стул. Как выскребала пластилин из расплетенных волос, которыми всё пыталась хоть как-нибудь прикрыть изуродованную щеку.       «Казанцева, чем от тебя постоянно несет? Ты смерти моей хочешь! Никитин, открой окно! Ну невозможно дышать!»       Как все равно упорно натирала шрам маслом лемонграсса, потому что бабушка обещала, что оно обязательно поможет. Как однажды бутылек нашли и расплескали по всему классу, и как ей потом перед всеми влетело от учительницы.       Она не помнила их, но вспомнила, как глотку жег горячий чай с пудом соли, который она глотала, едва сдерживая слезы и рвотные позывы. Как чувствовала на себе насмешливые взгляды затаивших дыхание добродетелей. Помнит себя – «вонючую», «больную», школьного «монстра», которого не только можно, но и нужно пинать. «Блаженную», спасибо рассекающему лоб пигментному пятну. Неприкасаемую – ведь прикосновение к ней грозило ни много ни мало «гангреной» с последующей «ампутацией конечностей». Себя – теряющую надежду на поддержку. На крошки понимания, на грамм тепла.       «Аверьянов, а ну прекрати вертеться! Казанцева, не отвлекай!»       …Как постоянно горело лицо и не проглатывался ком в сдавленном горле, как преследовало желание исчезнуть. Стыд. Как в ожидании очередного раунда унижения или волны боли лупило заходящееся сердце и холодели взмокшие ладошки, как дрожали и подкашивались коленки, прерывалось дыхание и туманилось сознание. Страх. Как в вату превращались ноги, и в тряпку – тело. Беспомощность. Как тошнило, знобило, как клеился к полу взгляд и немели мышцы. Унижение. Как брала злость на себя, во-всем-сама-виноватую! На себя – молчаливую терпилу! Как воспалялась кожа вокруг изгрызенных до крови ногтей.       Она не могла вспомнить ли́ца, но зачем-то вновь вспомнила, как снова и снова верила им, когда они заявляли о намерении подружиться. Да, иногда они извинялись и прикидывались, будто хотят общаться – затем лишь, чтобы спустя пару минут поиздеваться или попросить списать на контрольной. А она из года в год, из года в год наступала на те же грабли. Наверное, уродливая темная «звезда во лбу» не сходила так долго потому, что была никаким не «поцелуем ангела», а следом черепка от тех грабель.       Она выросла, пятно сошло, чувства закупорились где-то там, глубоко, она замерзла в себе и иногда ей даже стало казаться, что все то, чудовищное, случилось не с ней, что все это ей приснилось, что это было с кем-то другим, кем-то совсем чужим, но…       «Аверьянов! Ты у нас что, особенный? Не пойму…»       Она снова видела себя – то пустое место, то мишень. ...Как директор обвинил ее в наговорах на «деток хороших родителей». Как оказалось, что «никто не любит ябед, Леся» и что «детки просто друг над другом так шутят». Вспомнила, как нелепо размахивала кулаками в попытке защититься, а после была избита за школой компанией девчонки, которой умудрилась заехать по лицу. Вспомнила себя – терпилу, осознавшую, что за нее не вступится никто, кроме отца, у которого и так куча забот. И мамино отстраненное: «Ты иди в зеркало-то посмотри».       Она слишком много вспомнила о том, что хотела бы навсегда стереть из своей и чужой памяти… И апогей своего позора – как не вынесла мук позывов и, «взрослая девочка», описалась прямо в классе. За пять минут до звонка. А все потому, что учительница категорически отказывалась отпускать в туалет во время урока, а девочки из класса решили, что на переменах надо организовать дежурство у двери в уборную и пропускать внутрь только «нормальных». Вспомнила, как ее затошнило и ослепило в момент, когда прозвенел звонок и все повскакивали со своих мест. «Смотрите, Блаженная описалась! Она описалась! Смотрите!» Третий класс… Какой ужас… Какой, какой ужас! Как хотелось провалиться сквозь землю под перекрестьем десятков пар округлившихся глаз, как вокруг кружили десятки кривящихся ртов, их зияющие красно-черные дыры, взрывные волны хохота и невыносимый звон в ушах, как отдалились все звуки и исказилось пространство, какой грязной она себя ощущала, клоуном, мокрые колготки…       …Тук-тук-тук-тук-тук…       …И как до сих пор болит за себя тогдашнюю, за ту несчастную, затюканную, забитую девчонку. И как по-прежнему сильно, до остервенения, хочется вымарать себя из их памяти. Выжечь образ «Блаженной» соляной кислотой, углем тлеющей сигареты, безжалостно. Пш-ш-ш…       Она вспомнила все – все, что пыталась забыть.       …Как вообще она выжила?       «Как это ни жестоко, больные животные становятся изгоями в стае и в большинстве случаев обречены на гибель». Статья врача-дерматолога-косметолога Санкт-Петербургского Института красоты на Савушкина Багненко Е.С. «Причины негативного восприятия внешности другого человека: взгляд врача-косметолога».       «Лисенок, я поговорю с директором, но тебе надо учиться отстаивать себя. Не факт, что в другой школе ситуация будет лучше. Попробуй найти союзника». Комментарий расстроенно вздыхающего, пораженного детской жестокостью отца.       «Сама виновата. Терпи дальше – они тебе голову оторвут». Мама. Это мама.       «В травле всегда есть главный. К сожалению, по моему опыту, в младшей школе это в большинстве случаев учитель. Либо он сам инициирует травлю, либо своей безучастностью допускает ее». Светлана Моторина, «Травля. Со взрослыми согласовано».       «Аверьянов! Ну что опять за расхристанный внешний вид? Ты эти свитера за братом, что ли, донашиваешь? Как Пьеро в них, ей-богу. М-да, на такую спирохету ничего не сядет… Не чета старшему. Тебя что, дома не кормят?.. Не смешно, дети, тут только посочувствовать»       …Помнит оглушающие детонации нарциссического смеха и себя, желавшую провалиться сквозь землю, даже когда учитель разнообразия ради находил себе другую жертву. Две родинки ровнехонько перед глазами… Левее выпирающих шейных позвонков, и чуть ниже – еще одну, поменьше. Стриженный под машинку затылок. Низко-низко склоненную голову, нос в тетрадку. Искривленную спину, извечную правую пятку под левой ягодицей. Две родинки за оттопыренными воротами рубашек и свитеров не по размеру… Две родинки…       Его…       «Аверьянова»…       Его!       Прямо перед ней! Она целыми днями расковыривала эти позвонки застывшим поплывшим взглядом!       Какой это был класс? Второй? Третий? Период, когда две школы могли меняться за единственный учебный год. А их классный руководитель не признавала имен и обращалась к детям исключительно по фамилиям, распекая подопечных, как товарищ майор на плацу. А фамилия у нее была Гитлимова… И над верхней губой у нее было мохнатое родимое пятно… И меж собой дети называли ее Гитлером.       Помнит. Его. Не совсем палача. Того, кто мог посочувствовать ей на перемене, пока никто не видит. Того, на чье понимание она зачем-то посмела надеяться. Потому что его тоже дразнили – за щуплость и разрез глаз – и, кажется, называли «цыганом». Или «чучмеком». Или и то, и другое. И он тоже сносил насмешки. А она, приговоренная к вечному одиночеству за партой на двоих, утыкалась взглядом прямо в его сгорбленную спину, а когда выбирала соседний стул, могла поднять глаза от учебника и заметить часть профиля… Уголки вечно искусанных, исполосованных, запекшихся губ и скульптурный кончик носа… Тогда его щеки хранили нежную детскую припухлость, а сейчас природа довершила начатое, явив миру выточенные грани скул и подбородка. Тогда ежик на голове превращал его в деревенского простачка, а сейчас длинные пряди смягчают резкие линии лица, заставляют заглядываться и придают взгляду глубины.       Он не принимал активного участия в травле и однажды ни с того ни с сего ей улыбнулся, посеяв внутри крохотное зернышко надежды. Однажды он сказал: «Привет, Аль». И она потом целый вечер представляла, что завела себе друга. Однажды на его глазах ей устроили темную прямо в классе, а он развернулся и молча вышел, и она поняла, что друга у нее не будет. Однажды во время обеда он помогал ей собирать скинутые с парты учебники и доставать тетрадки с пыльного шкафа. Однажды, присоединившись к общему веселью, он играл в собачку с ее раскрытым пеналом. Однажды, заливаясь слезами в туалете, она обернулась на шорох и сквозь соленую пелену разглядела его, стоящего в дверном проеме с рюкзаком в опущенной руке. Кажется, это он подсказал ей правильный ответ, когда ее контузило у доски.       Однажды она видела… Наверное, его брата… Высокого статного подростка с отпущенными по плечи волнистыми волосами. Да, точно, видела – в школьной столовой, где тот подошел к столу, за которым сидел ее класс, и приковал к себе внимание всех, и заставил мальчишку, сыпанувшего половину солонки в чай Аверьянова, испить тот стакан до дна. Старший и младший тогда не обменялись ни словом, стол накрыла гробовая тишина, и все смотрели, что будет дальше. Кажется, потом парня пол-урока рвало в туалете. Тимура больше нет…       Она помнит себя тогда, а теперь… Она сняла очки, избавилась от пятна и имени и почти победила ненавистный безобразный шрам. Она стала немного увереннее, но так и не отучилась от привычки сгрызать ногти в кровь и живет в постоянной тревоге, в ожидании пинка или толчка, способных случиться в любую секунду, лишь повернись к ним спиной. А когда вокруг никого, проваливается глубоко в подземелья своих мыслей, желая спрятаться, исчезнуть из реальности. Она по-прежнему смотрит в пол, избегая встречаться взглядами, и игнорирует свои чувства, потому что оказалась не в силах с ними справляться и так ей проще. В ней поселилась Отверженная, и несмолкающий шепот констатирует, что это с ней что-то не так, и потому она никому не нужна. Она приспособилась выживать, существуя отдельно ото всех и порой от себя, и не была ни на одной встрече одноклассников. Она не умела защищаться, не умела говорить и не сказать, что научилась. Она угодила в лапы абъюзера и провела в них пять мучительных, бесплодных лет, цепляясь за слова о любви и питая свою веру воздухом. Она старалась не быть злопамятной, не желать мести и ни на кого не злиться. Злилась она разве что на себя – потому что все это молча сносила. Она гибла и воскресала. Себя она всегда спасала сама.       А зернышко не проклюнулось. Нет, активного участия в травле он не принимал – так, изредка, без всякой охоты... Да – он ни разу не открыл рта в ее защиту, ни разу не заступился и не сказал «да не слушай ты их, Аль, ты хорошая». Он видел все и предпочел не делать ничего. Как говорила мама, пытаясь объяснить ей, почему нельзя терпеть издевки, «молчание – знак согласия». Согласия с происходящим.       Он был согласен.       Он был их молчаливый соучастник.       Он жалел. А потом предавал.       Третий класс.       Им всего-то по девять лет.       А сколько злости.       Помнит себя, в день новогоднего утренника достающую из оставленного без присмотра пакета с костюмом «Снежинки» изрезанные, испачканные желтой гуашью лохмотья. Отец вновь добился ее перевода в другую школу прямо посреди учебного года. Наверное, они там все были рады, включая Гитлера. Гитлер прямо говорила, что класс переполнен и надо его прорядить.       «Николай Алексеевич, все мы через это проходили, ну вспомните свои школьные годы. И ничего – нормальные все выросли. Знаете, я так скажу: Алеся сама виновата, она же всех шугается. Конечно, она их провоцирует. И вообще, она у вас вечно все преувеличивает. Поверьте, ваша дочь – еще та фантазерка. Писательницей станет». Оборона Гитлера от Казанцева.       Немыслимо. Если бы не звучная фамилия, месяцами ежедневно гремевшая прямо под школьными потолками, она бы никогда, никогда его не вспомнила, ведь не поднимала на одноклассников глаз. Ведь не только внешне, но и манерой общения с миром Кир девяти лет и Кир двадцати восьми – два совершенно разных Кира. Две абсолютно разных модели поведения! Два кардинально разных способа преподнести себя. Два разных человека! От той «спирохеты» остались лишь фамилия и имя, две родинки вдоль позвонков, телосложение, привычка сидеть с подвернутой ногой и сколиоз как расплата. Немыслимо… Каким образом ему удалось полностью себя перекроить? К какому хирургу нужно было обратиться? К самому дьяволу?       К кому бы он ни обратился, кому бы ни продал душу за возможность обрести уверенность, им не по пути. Ведь в своем зерне, своей сути люди не меняются. Вызовы судьбы способны обточить их характеры, отшлифовать их манеры и даже отчасти откорректировать их мировоззрение, но глубоко внутри они остаются все те же. Вложенное генетикой, впитанное в семьях не растворяется в небытие вследствие жизненных перипетий. И где-то там, в темной сердцевине нутра, выжидая момента явить себя во всей красе, таится заложенное матерью Природой. Где-то, готовая однажды рвануть, продолжает тихо тикать бомба замедленного действия.       И хочется бежать сломя голову – прочь от его молчаливого согласия с учиненным кошмаром, прочь от предательства, прочь от себя самой – невзрачной, неказистой, уродливой нюни! От невыносимого стыда за то время, где была нема перед гогочущей озверевшей толпой. Опередить! Не оставить ему ни единой возможности увидеть в ней, «нормальной», очкастую затюканную Блаженную с совсем еще свежим, пересекающим скулу багряным шрамом и заметными следами от стежков швов. Ту слабачку, ту терпилу, ту страшилу. Не позволить вспомнить то презрение и ту позорную жалость, с которым на нее глазели все – от детей до учителей. Не явить ему его собственное детское ничтожество, малодушие и трусость. Не разрешить ее узнать. Стереть себя!       Она помнит, как боялась дышать. Как боялась быть.       И хочется, превозмогая страх и нестерпимый стыд, остаться. Не разрешить прошлому вмешаться и определить настоящее. Ведь он такой уютный, ведь в его руках, как в безопасном коконе… Ведь за одно лето он сделал для нее столько. Какая ирония – именно рядом с ним она почувствовала себя под защитой. Ощутила саму жизнь и свое в ней присутствие. Наконец осознала – себя. Такой. Нужной. Он помог достать из-под завалов брошенных камней ее забитого, но, оказалось, еще дышащего ребенка.       В четырнадцать она отреклась от прежнего имени, надеясь обмануть судьбу. Выяснилось, что жизнь не обманешь – судьба куется в семье и смена имени ничего не меняет. Но неужели продолжают тикать спрятанные бомбы? Неужели и впрямь не меняются люди? Не осознают ошибок, не постигают мораль, не растут душой и не перерождаются в бушующих штормах?       Неужели люди не меняются?       Неужели?