Provance. Заря

«The End, финальные титры, угрюмые лица, разбитые чашки, все дела».

      В голове одно и то же. Одно и то же: «Победит не надежда, а страх». И чем громче оно звучит, тем отчаяннее я ему сопротивляюсь.       Я пропала. Сгинула. Не поминайте лихом.       Сошло на нет желание копаться в памяти и продолжать свою опустошающую исповедь. Бесконечный перебор совершенных ошибок держит сердце в тисках, а я больше не хочу покорно терпеть – мне вдруг хочется дышать во все легкие, а дыра в груди заполняется верой. Возвращаются силы, гонят прочь согласие смиряться с назначенной судьбой. Вы верите, что человек сам вершит свою судьбу?       Сошла с начертанной орбиты в туманность Неопределенности. Сошла с исхоженного маршрута. Остывший воздух насыщен трепетным предчувствием нового, он сладок на вкус, и солнце, взойдя внутри, прогнало тень ночи. Но знакомая тропа под ногами вильнула и исчезла, а новая камениста и опасна, и я босиком ступаю по колюще-режущим граням знаков вопроса, что ее усыпают.       Сошла с ума. Внутри сингулярность, и запущенные процессы необратимы. Мир вдруг отказался подчиняться извечным законам, они потеряли прежнюю форму и теперь здесь действуют мне неизвестные. Нечто внутри нагревается до угрожающих температур, уплотняется, ускоряется и неукротимо расширяется, поглощая и память о прошлом, и обиду, и горечь, и уверенность в знании о завтрашнем дне. Сопротивление силе гравитации тщетно, притяжение не побороть. Тревога во мне надрывается безмолвной сиреной, пытаясь предупредить о неизбежности падения и перекрыть кислород надежде, но правда в том, что…       От пробившего бетон зароков ростка бегут трещины по истощенному миру. И предвестие большого взрыва висит в разреженном воздухе.       Новая Вселенная Рождается. Новая Вселенная рождается в муках.       Муках сомнений.       Я вглядываюсь в лица, выискивая под сенью чужих ресниц доказательства тому, что мир вовсе не таков, каким я его знаю. Дни сгорают в осеннем багрянце, а трусиха во мне запрещает сделать честный шаг вперед. «Разве шаг навстречу не есть сигнал о слабости?» — вопрошает она. «Разве люди не расплачиваются за слабость попаданием в уязвимую позицию?» — вопрошает она. И глядит выжидающе, напоминая, как я обещала ей быть сильной, как я себе обещала. Но обещания проигрывают неравный бой с восходом, и я кричу в лицо своей трусихи, как она меня достала! Как же достала! Боже, как я себя достала... Ведь и обманываться у меня больше не получается. Я должна смотреть в блокнот, а не на бар, на собственный опыт, а не на пышно цветущие иллюзии!       Должна. Должна. Должна!       Не получается. Я пропала. Сгинула. Не поминайте.       Сегодня взгляд приклеен к паре на диванчике за дальним столиком. Вам бы они наверняка показались самыми обычными ребятами, каких на улицах встречаются сотни, а я же не в силах от них оторваться. Девушка устроилась у молодого человека под рукой и положила на плечо голову, тот держит ладонь на ее животе и бормочет что-то, уткнувшись в ухо самым кончиком носа. А меня не оставляет ощущение, что в этой переполненной кофейне они – одни. И все во мне отказывается придумывать им историю, и хочется лишь одного – украдкой подглядывать и впитывать, продолжая наполнять надеждой дыру в себе. В пульсирующих напряжением венах зарождается горячая вера. А любовь мозолит глаза, просвечивая в каждом движении их льнущих друг к другу тел и каждом выражении их склоненных друг к другу голов.        Искоса наблюдаю за его недвижимой ладонью. За тем, как она доверчиво прикрывает глаза, и за безмятежностью на ее лице, а еще – за ползущими вверх уголками припухлых губ. За тем, как удивленно поднимаются его брови и приоткрывается рот, как широкая ладонь неуверенно сдвигается в бок – и вновь сдвигается, а на ее губах проступает умиротворенная улыбка, а потом ресницы распахиваются, и она вскидывает на него лучистый и вместе с тем внимательный, пытливый взгляд.       Ай-яй-яй, как нехорошо подглядывать, скажете вы, но клянусь – я ничегошеньки не могу с собой поделать. Любовь живет здесь, и я прихожу сюда ею питаться. Издали мне чудится, будто он замирает, и расслабленность на его лице уступает место растерянности или даже благоговению, она что-то говорит, а он не сводит с нее широко раскрытых глаз. А потом ее пальцы взлетают к его растрепанным волосам и, взъерошив их, уверенно накрывают застывшую на животе кисть. Она вновь прикрывает глаза.       Все ответы под его ладонью и нет нужды придумывать им судьбы.       От пары отвлекают...       Чуть выше виска вновь зудит и припекает и я сдерживаюсь из последних сил, чтобы не отправить ответную «пулю» снайперу. И так уже... лава под кожей бурлит. Знаете, последние дни не оставляет ощущение, что мы с бариста играем в странную игру «поймай меня, если сможешь», причем играем, оставаясь на местах. Причем Май ведет с разгромным счетом сто-ноль, потому как ловит меня постоянно – и когда я это осознаю, вокруг начинает искрить, из головы вышибает содержимое, а к щекам прибивает кровь. А я не успеваю за ним на миллисекунды. Я то и дело опаздываю, – вскидывая глаза, засекаю лишь мимолетное, будто рассеянное, будто задумчивое, слегка скучающее скольжение «мимо», и ощущаю себя в расфокусе его внимания. Но висок припекает, и я чувствую, знаю, нет, я почти уверена – это он. Он. Это вновь он и он – не нечаянно. И пульс неистово отбивает беспомощное SOS.       Чувствую себя шестиклассницей, которая ищет взгляда мальчика из параллели, а в перехваченном взгляде ищет подтверждение симпатии к себе. Вы же знаете, что тот, кто ищет, обязательно найдет – найдет даже то, чего не существует в природе и не имеется в виду. Вот и я – нашла. В его взгляде мне мерещится взаимность. Оказываясь на траектории его внимания, я чувствую себя так, словно наконец обрела отражение. И если влюбленность – это когда волнами шпарит живот, трепещет без повода взволнованное сердце, все мысли в одну сторону, а душа мается в томительном предвкушении чего-то, то все-таки я оказалась на нее способна.       Что бы сказал Май, если бы узнал, в каком необъяснимом и даже возмутительном виде явился мне минувшей ночью? О чем бы подумал, имей он возможность ощутить температуру ручьев в руслах моих вен?       «И все? Так просто?» — вот бы, наверное, о чем. «Не интересно».       А вы сейчас о чем думаете? «Так быстро?» — наверное, об этом. Вы, наверное, разочарованы.       Знаю. Я же признавалась вам, что меня лишь подтолкни, и я сорвусь в пропасть. Так вот, если вы вдруг еще не поняли: я падаю. Заблудилась в мерцающих миражах. Предохранители летят один за другим, я тоже куда-то лечу, без оглядки, без цели, и в октябрьском воздухе пахнет обещанием… мая.       — Тоже нравится парочка, да? — раздался за правым плечом знакомый вопрос и голос, и я моргнула от неожиданности, только сейчас осознав, что все это время продолжала самым бесстыдным образом пялиться на приглянувшихся ребят, лишь бы не на барную стойку. А Никита… А Никита сегодня потрясающе терпелив: аж сорок минут без словесного террора. Абсолютный рекорд. Никита – второй человек, в чьих глазах я проявляюсь, так что я все ему разрешаю.       — Да, — без обиняков признала я.       — И нам нравится, — бесшумно обходя столик, согласился белокурый черт. А я по давно сформировавшейся привычке отметила шнурки на его подкрадулях – сегодня фиолетово-красные. Может, это шифр? —  Классные ребята. Музыкант и дизайнер. Будущий, правда.       Только сейчас я заметила: левее от молодого человека, в углу, сиротливо пристроилась гитара. Спрятанная в классический черный чехол, она выглядывала округлым бочком из-за вешалки с верхней одеждой и, наверное, ревновала своего музыканта к его музе.       Я бы ревновала.       — Все-то вы знаете, Никита, — усмехнулась я. Пора бы привыкнуть к мысли, что розовощекий синеглазый ангел со взором, обещающим саму жизнь, и впрямь знает о посетителях этого места все.       — Кстати, давно не заходили, — ставя на столик стеклянный чайник с раскрывающимся в воде зелено-фиолетовым цветком и дополняя натюрморт треугольником малинового пирога, невозмутимо продолжил официант. — Последний раз в июне их видел. Ну, причины там точно весомые, — фыркнул он, выразительно округлив глаза. — Наверное, каждый день грамм по сто прибавляют. Причины.       Тебе бы, Никита, в разведчики, а не в официанты: удивительная наблюдательность сочетается в тебе с потрясающей способностью на два счета втираться к людям в доверие. Подкупать их, вытягивать чувствительную информацию и использовать в своих целях в подходящий момент. А еще – а еще, конечно, ставить в неловкое положение, но это уже не про разведчиков.       На дне бездонных голубых озер заискрился запертый ребяческий смех, и я поймала себя с поличным: на том, что вновь невольно любуюсь его энергией юности и вновь ей завидую, но что удивительно, от осознания скоротечности дней больше не колит сердце. Дни и недели бегут, а Никита совсем не меняется. Но совершенно точно меняюсь я. Знаете, в чем разница между мной и мной в разрезе единственной осени? Мной, замурованной в стенах клятв и запретов, и мной – пациенткой лечебницы, где в воздухе разносится не запах хлорки и антисептиков, а терпкий аромат свежемолотых кофейных зерен? Разница в том, что больше не ощущаю, что у меня все позади и от жизни нечего ждать. Над моей бездной перекинуты веревочные мосты. И на том берегу занялась заря. Там Солнце.       Я представляю, что у солнца серо-голубые глаза. Что те берега омывают протоки и русла, в которых отражается высокое яркое небо, и что по небу тому плывут молочные облака. Под облака взмывает стая беспокойных птиц.       Птицы не дают мне покоя.       Мне уже двадцать секунд не дает покоя осознание, что принесенный Никитой малиновый треугольник ягодного пирога – никакой не малиновый и вовсе даже не треугольник. На самом деле это сигнал, зеленый круг. Это цвет светофора, приглашение, просьба, предтеча близкого момента.       Это мимолетное мгновение мучительного предвкушения и…       — Заведение не разорится? — собравшись с духом и обратив взгляд в сторону стойки в ожидании столкновения со встречным, поинтересовалась я. Знала, что дождусь скорого ответа, так уж у нас с Маем повелось. Свое неизменное «спасибо» я отправляю через пол-«Прованса» почтовым голубем – поворотом головы, кивком или взмахом ресниц, – а иногда произношу одними губами. Голубь достигает цели, Май едва заметно кивает и сдержанно улыбается, иногда лишь краешком рта. А я начинаю стремительно тонуть в прямом мягком взгляде и с замиранием сердца жду, побегут лучики от уголков глаз или не побегут. Эти мгновения между рождением желания поблагодарить и лучиками – официальная пауза в нашей игре. Официальное «сейчас не считается». Эти стремительные мгновения – возможность пусть на короткие секунды, но оказаться близко, сохранив безопасную дистанцию, и никто меня ее не лишит. Даже Никита набирается терпения и замолкает, ведь с Никитой у нас тоже повелось.       И что вы мне сделаете?        Я вам уже говорила, что падаю? Точно? Последнее время у меня в голове туман.       — Заведению в радость, — охотно заверил Никита. Вот казалось бы: освободил поднос ­– и беги себе дальше, но, как я уже сказала, у нас повелось.        — Я не помню, когда последний раз здесь платила, — наконец встречаясь взглядами, дожидаясь заветных лучиков и тут же пряча взор в присыпанных пудрой ягодах малины, пробормотала я. Вот уже несколько дней меня преследует навязчивая мысль: мне жизненно необходимо определить точный оттенок радужки глаз хозяина этого заведения. — Он, наверное, думает, что я какая-нибудь прихлебательница. Это совсем не так, просто мне…       Спохватившись, что вот-вот – к радости розовощекого шпиона – вывалю на стол всю свою подноготную вместе с пыльными архивами, я испуганно замолчала. А Никита издал странный звук, словно что-то в горле ему мешает, а затем наклонился ниже.       — Хотите расскажу, как гарантированно его обидеть? — прошептал он над макушкой. — Вдруг пригодится?       Я в тревоге вскинула глаза.       — Попросите включить в счет, — не поведя бровью, подсказал Никита.       Выражение лица у звезды заведения при этом стало такое, будто он сам уже размышлял, не обидеться ли. «Это же от сердца, блин!» – вот такое. И я, смутившись, поспешила перевести тему:       — Как ваше пари?       Да уж, перевела так перевела. Просто-таки красным маркером подчеркнула, насколько мне все это безразлично. И поставила восклицательный знак. Но правда в том, что последний месяц все мои думы закручиваются вокруг сотрудников этой кофейни, и, честно говоря, предыдущий день от последующего отличает лишь нарастающая скорость мыслительного и эмоционального торнадо.       Чтобы разглядеть точный оттенок радужки, нужно сделать шаг вперед. А лучше – несколько широких бесстрашных шагов. По веревочным мостам над моей пропастью.       — Посадка у «Прованса» плотная, торопиться вам некуда, — устремляя на меня ясный взор ярко-синих глаз, лениво сообщил Никита.       «Вам?» Нам?       — А как же отгул? Вам разве не горит? — вновь не удержавшись, ехидно вопросила я. Боги, как глупо, должно быть, выглядит женщина, отчаянно пробующая изобразить равнодушие в момент, когда все ее стреляющие взгляды, все ее всполошенные жесты и ложное надрывное веселье в высоком дрожащем голосе буквально кричат окружающим об обратном.       Впрочем, Никита-шпион сделал вид, что не заметил ни нелепости моих комментариев, ни очевидного интереса, ни заалевших – чувствовала! – щек. Стоит признать, роль слепца ему удавалась безупречно. Никита-официант заботливо накрыл деревянной крышкой стакан с догорающей свечой. А Никита-беспечный-мальчик невозмутимо пожал плечами:       — А на кой мне брат? — смешно поджав губы, парировал он. «В самом деле», – подумала я. — А вообще, я учусь у Мая быть китайцем на берегу реки. Этой, как ее?.. Забыл. Хуанхэ. Я вам рассказывал.       Угу. Китайцем. Видимо, бесстрастно ожидающим, когда мимо проплывет труп склонной к беспощадной рефлексии и чрезмерно опасливой китаянки. Эти ее качества и сведут ее с ума раньше срока, и предопределят исход.        Я беспокойно поерзала в своем кресле. Кто утонет, купаться в речке больше не будет. Кто захлебнется в своих загонах, тот проиграл и того берега не достигнет.       — Я заметил, что вы больше не пишете, — указав взглядом на торчащий из сумки блокнот, невинно отметил Никита. — Неписун?       — Вроде того, — пространно ответила я.       — Я так и думал, — по-ребячески перекатившись с пяток на носки и назад, кивнул Никита. — Я читал, что все писатели с таким сталкиваются и что это нормально. И что пока черновик станет чистовиком, может пройти ужасно много времени, го-о-оды. А брательник сказал мне не совать нос не в свое дело.       Писатель? Ну нет. Черновик? Пожалуй. Это уже вторая попытка описать задуманное, и я наконец испытываю удовлетворение от результата. Потому как эта версия «черновика» честна эмоциями и ей я верю, в отличие от пластиковой предыдущей. Что же касается мнения Мая, если бы Никита не совал нос не в свое дело, меня бы здесь не было. Я бы не ощутила себя уместной и нужной. Не почувствовала бы, каково это – знать, что тебя ждут. И не привязалась бы к каждому из них потихоньку.       — Это у вас фэнтэзи? — склонил голову любопытный официант.       Отчасти…       — Автофикшн, — тихо поправила я, готовясь к очередному вопросу.       — А что такое автофикшн? — нахмурился Никита.              К этому.       — Когда часть истории автобиографична, а часть вымышлена.       Сошедший с небес белокурый ангел уставился на меня в неподдельном недоумении.       — И зачем так делать?       Зачем? Ну у тебя, Никита, и вопросики, таких и не ждешь.       Чтобы, переварив полученный опыт, не потонуть, а спастись, раскрасив черно-белую жизнь хоть какими-то красками. Чтобы почувствовать, принудить сердце не сдаваться и продолжать качать кровь. Обреченное, оно молит о капельнице веры, которая запустит замерший моторчик и даст сил забиться навстречу. Ему нужен мощный заряд кардиостимулятора. Затем, что я хочу жить. Испытать, ощутить, пусть и в выдуманных декорациях. Попробовать хотя бы представить возможность искренних отношений, нарисовать картину, на которой я нужна. Вновь нащупать смыслы – увидеть свет в конце бесконечного тоннеля. Недоступное в реальности я хочу прожить хотя бы понарошку, потому что это лучше, чем не прожить вовсе. Так и что вы мне за это сделаете? Объявите сумасшедшей? Тогда спешу вас разочаровать: я она и есть.        В детстве я общалась с выдуманным другом. Вызывайте санитаров.       — Это что-то вроде терапии, — неопределенно повела я плечами.       Что-то вроде бездонного колодца, в который я кричу, сгружая свои страхи. Вроде подушки, которой в ночной тиши доверяю слезы и нелепые надежды.       Если хотите знать, вымысла здесь становится все меньше, я и сама все хуже вижу грань между фантазией и новорожденной действительностью: они перетекают друг в друга, образуя причудливые формы и переплетаясь тропами, по которым я плутаю.       Казалось бы, на этом наш диалог можно было бы и свернуть, но Никита словно и впрямь оглох и ослеп, по крайней мере, остальные посетители пока его не интересовали.       — Кто-то испоганил «Провансу» рейтинг. Написал, что здесь работает быдло, — вздохнул он. —  С-ссыкло. Огреб и решил дать сдачи из-за угла.       Вздрогнув, я подняла на Никиту глаза. Во-первых, подобных выражений он при мне не позволял. Во-вторых, ухо отчетливо различило в голосе нотки гордости, что не соотносилось с новостями о плохом отзыве. В-третьих, я сразу поняла, к чему он клонит.       Меня встретило заговорщицкое выражение синих глаз, в которых, к тому же, светилось явное довольство.       — Вы сами-то как? Не сильно тогда струхнули? — тряхнул мальчишка буйными кудрями.       Струхнула ли я, когда какой-то бухой прохожий решил, что непременно желает составить компанию вон той девушке с блокнотом, что в одиночестве сидит за стеклянной стеной кофейни? Если честно, я и не сориентировалась толком. Потому что не успел тот человек упасть на свободный стул, начать обдувать меня перегаром и бесцеремонно требовать внимания, как бариста принял его под белы ручки и без лишних расшаркиваний вытолкал под весьма кстати зарядивший октябрьский ливень. «Освежиться». И это – несмотря на сотрясающие кофейню угрозы пожаловаться во все инстанции и добиться последствий.       Я – не струхнула, я впала в прострацию. Я, не привыкшая ждать помощи, умудрилась узреть в обычном для многих поведении признак симпатии и обеспечить себе две бессонные ночи кряду.       Пу-пу-пу.       Я ведь предупреждала, что в строительстве замков из иллюзий мне нет равных?       Марина бы сказала: «Любовный голод». Я бы внесла маленькое уточнение: «Любовное истощение». Голодающий находится на грани, вот-вот испустит дух и видит «пищу» в каждом взгляде, жесте и поступке. Забываются клятвы впредь быть осмотрительней, и вообще.       — Мне было… — как бы и не соврать, и не дать Никите повод преждевременно отпраздновать победу в своем пари? — Приятно.       Напрасно надеялась: лицо официанта озарила сияющая улыбка. Когда Никита улыбается с этой искрящейся, детской невинностью в глазах, посетительницы перестают притворяться, будто пришли сюда за кофе. Когда Никита улыбается так чисто и открыто, хочется рыдать, просить у Неба прощения и падать, падать, падать перед ним на колени. Обхватывать руками ноги, тыкаться лбом в подкрадули и молить о всяком. Поверьте.       — Мне тоже, — радостно закивал он. — Круче было, только когда он выставил за дверь свою дуру! За месяц до свадьбы!       Глаза восторженно распахнулись, но в следующую секунду официант прочел в моих нечто.       — Это еще Питер! Там у него много было! — всполошился он. — Всяких…       … … …       — Но после той шалавы он зарекся и свалил в Москву... — явно осознав, что сболтнул лишнего, поникшим голосом завершил Никита.       Вся кровь ударила в голову одномоментно. Здорово – «много было всяких». Богатый, должно быть, опыт. Здорово – в нашей не-паре двое зарекшихся, откуда здесь взяться шансу? На что Никита вообще рассчитывает? А я? На что все это время рассчитывала я?       Осознание перспективы стать просто очередной в ряду его «многих» женщин подрезало крохотные крылышки, и я ощутила, как вновь свергаюсь на землю с устрашающей высоты.       — Никита, извините, мне нужно… Нужно добить, — в растерянности подтянула я к себе блокнот. — Только здесь у меня писать и получается.       Заозиравшись по сторонам, официант налетел на следящий прищур брата, но вместо того, чтобы очнуться и ретироваться, упал вдруг на стул напротив с таким видом, словно сказал себе «была не была».       — А я все равно думаю, что нельзя позволять страху взять над тобой верх! Вот он, типа, зарекся, да? — подавшись вперед, зашептал он с жаром. Завороженно глядя в синие озера, я чувствовала, как тушуюсь. — Типа, да. Придумал себе дело, нашел в нем смысл. С посетителями ему нравится болтать, даже кем-то вроде психолога иногда им быть, ну, это если им явно помощь нужна. Он, типа, счастлив, да? Окей, сделаем вид, что все ништяк. Но того блеска в глазах больше нет. А от улыбки лишь бледная тень осталась. Это потому, что веры больше нет. А страх войти в ту же воду есть. Считать себя счастливым и реально им быть – разные вещи, — вглядываясь прямиком в душу, заключил Никита.       Для девятнадцати лет этот парень слишком много понимает, не находите? Вот я – нахожу. А еще нахожу, что он как маленькое солнце, об которое хочется греться.       — Откуда такая уверенность? — откинувшись на спинку кресла, поинтересовалась я. — Что разные?       — Так на лице все написано, — хмыкнул он так, словно приходится объяснять всяким недалеким очевидные вещи. — Проверьте сами.       — Как?       — Пф-ф-ф. Попросите его сделать вам чай. Только лично попросите, не через меня. А я пошел, а то точно огребу.       Скользнув взглядом по закрытому блокноту, Никита кивнул сам себе, поднялся со стула и направился в сторону выразительно поглядывающих на него посетителей через три столика от моего.       А я…       Покосившись на хозяина заведения, который с хмурой сосредоточенностью натирал бокалы и в котором никак нельзя было заподозрить ни страха, ни отсутствия веры, я открыла дневник и пролистала записи. По сравнению с первыми заметками почерк мой выровнялся, уже не скакал, как у эпилептика, и я видела в стройных строчках первый признак выздоровления. А еще чувствовала его в собственном нежелании продолжать дотошно конспектировать преподанный жизнью жестокий урок. Мысль о том, чтобы сжечь тетрадь в ритуальном костре до небес, стала до того навязчивой, что однажды мне приснилась. Возвращаться во времена собственного ничтожества и беспомощности становилось все тяжелее, но я ведь дала обещание увековечить эти грабли в граните, а обещания надо выполнять, так уж меня учили. Если эта исповедь поможет хоть кому-нибудь, значит, все мои мучения оказались не зря.       Итак.       «Пробуя резюмировать полученный опыт, мне хочется напомнить себе собственные состояния и завершить комментариями Марины, которые особенно врезались в память. Возможно, эти несколько страниц будут кому-то полезны.       Обещаю быть сдержанной.       Прежде всего, я ничего не могу с собой поделать, мне вновь и вновь хочется объясняться перед вами за безволие, с которым я позволяла себя ломать. Эмоциональные сироты, к которым Марина меня причислила, испытывают голод по любви, и этот голод настолько силен, что они готовы оставаться в отношениях, которые разрушают их изнутри. Настолько всепоглощающа их нужда в тепле, настолько редко это тепло их согревает, что они приносят жертву ради его крох. Они принимают за проявление любви любой знак позитивного внимания, цепляясь за такие знаки, как утопающие за соломинку. «Ошибка», — скажете вы и будете правы. Но попробуйте протянуть ребенку с распухшим от голода животом прогорклый сухарик и посмотрите, с какой жадностью он накинется на эту жалкую имитацию еды.  «Лучше, чем ничего», — вот какой сигнал подаст его мозг.       Хуже того, проявленное неравнодушие рождает в эмоциональных сиротах чувство обязанности в отношении дарителя и желание его не разочаровать.       Самым губительным для меня в тех отношениях оказалось вовсе не то, что об меня вытирали ноги – увы, к этому я привычна. Не чувство вины, ставшее неотъемлемой частью меня, и даже не слухи об изменах. А газлайтинг. Он добился того, что я потеряла себя. Он годами внушал мне, что мне «кажется», что я не имею права на свои чувства, что они разрушительны для наших отношений. И кончилось тем, что я перестала себя слышать: я разучилась определять собственные эмоции, стала их гасить и отказывалась принять. Не могу отделаться от понимания, что в нем воплотилась моя мать, на дух не выносившая проявления любого негатива с моей стороны. Я научилась имитировать радость. Я научилась лгать сама себе.          Мне потребовалось три года отношений, чтобы признать, сколько боли они приносят. Попытаться вырваться и с оглушительным треском проигрывать снова и снова. И в какой-то момент осознать, что прекратить их я попросту не в состоянии. Он подавил меня, я оказалась в ловушке – в схлопнувшемся капкане с перебитой ногой. Страх оказаться ненужной подавлял желание бороться за собственную жизнь. «Пусть лучше он, чем остаться одной», — вот как я думала. «Лучше, чем ничего», понимаете? Чем я думала? Не спрашивайте. Людям вроде меня подобные вопросы очнуться не помогают. Клянясь отверженному в любви, его как на игру подсаживают на до сих пор не познанное и такое долгожданное ощущение собственной нужности и не-бессмысленности существования. Следующие несколько лет прошли в наркотическом дурмане самовнушения. «Тебе вовсе не больно. Нет, тебе совсем не больно, тебе лишь “кажется”. Только кажется».       Вот как это работает.       Знаете, какое утро стало, без преувеличения, лучшим в моей жизни? Утро первого дня без него. Утро, когда я проснулась в родительском гнезде, а не в клетке. Утро, когда спали тяжелые оковы прогнивших обещаний. То пьянящее чувство свободы, то неохватное, необъятное, захлестнувшее счастье и стали силой, помогавшей в последствии противостоять его преследованиям. Тем утром небо твердо сказало мне: «Ты поступила правильно. Ты спаслась. Ты больше не попадешься в их лапы».          Я пообещала себе больше не попасться. (И где я теперь?)       Кстати, занятный факт: пять лет сожительства поместились в багажник такси. Вот сколько места в своей жизни он мне отвел.       Поначалу было непривычно. Я все хваталась за телефон в намерении отчитаться перед ним за каждый шаг и чих, все думала, а что он скажет и что обо мне подумает, я слышала его недовольный голос, когда рука тянулась к вешалке с ярким платьем, и видела его осуждающий взгляд, глядя в зеркало или на свой свеженький мерцающий маникюр. Я по привычке бежала домой к семи вечера. Мой внутренний критик звучал его обвинительно-презрительным тоном, и я до сих пор смотрю на себя его глазами, не в состоянии заткнуть разноголосицу в душе. В моей голове увековечен список красных флагов, указывающих на попытку манипулировать, и я по-прежнему сторонюсь людей, чувствуя себя раненым зверьком, добить которого способен каждый. Я оцениваю окружающих с точки зрения потенциальной опасности.       Его попытки вернуть в гарем сбежавшую рабыню – это уже совсем другая история, и у меня не хватит ни сил, ни желания описывать все сорта грязи, в которой я искупалась после расставания. Довольно с вас драмы про недоеденную мышь. Я уносила ноги с кишками наружу. Вы подумаете, что с кишками наружу – не выживают. Оказалось, что все-таки время лечит. Что лечат люди, которых оно дарит.        Так вот – поначалу все в моей новой жизни казалось мне странным. А потом я стала привыкать –­ привыкать быть одной. Знаете, здесь оказалось не так уж и страшно.       Не так страшно, как умирать.       О, у Марины нашлось для меня много слов – способных как утешить, так и вышибить из тела дух. Я знаю, что лечение болезненно и принесет результат лишь тогда, когда пациент отдает себе отчет в причине и следствии и готов беспрекословно соблюдать рекомендации врача. И мне не по себе от осознания собственной слабости: я боюсь, что программа во мне поведет меня той же дорожкой.       Марина сказала: “В основе проблемы лежит неготовность жертвы прекратить отношения со своим палачом, ведь палач мастерски управляет ее сознанием, убеждая в собственной для него ценности и параллельно тонко играя на ее страхах и комплексах и взращивая в ней чувство вины. Чувство вины рядом с ним возникает из-за всего подряд. Не так посмотрела, не выполнила его просьбу, невкусно приготовила, пересолила, пересушила, попросила о помощи. Недостаточно красивая, недостаточно ласковая, нетерпеливая, непонимающая и прочее «не», но, так уж и быть – он прощает и будет любить. Реальность жертвы искажается и извращается, она привыкает к мысли о том, что является сорвавшим джек-пот недоделком. Существовать в таких отношениях – невыносимо больно. Порвать такие отношения – чертовски страшно, ведь тогда кому она будет нужна? Жертва не может и не хочет вырваться. Круг замыкается”.       Вы только вдумайтесь…       Марина сказала: “Но жертва не виновата. Жертва не виновата в том, что в ней записана эта программа. «Прошивка» происходит в раннем детстве: она смотрит на родительские отношения, на отношение к себе и считывает их как единственно правильный пример проявления заботы и любви. И во взрослом возрасте начнет искать для себя спутника, способного такую модель воспроизвести. Ваша мать выражала свою «любовь», подавляя и игнорируя, и вы подсознательно приняли для себя такое поведение как признак любви и подсознательно же выбрали такого партнера. Вы не виноваты в этих установках – как и все дети, вы усваивали правила этого мира, глядя на окружающих”.       Марина сказала: “Есть и еще один вариант пути в логово манипулятора. Ребенок по каким-то причинам сталкивается с неприятием со стороны семьи или окружения, становится жертвой стигматизации, травли и начинает воспринимать себя как ничтожного. Тогда любое обращенное к себе позитивное внимание он будет считать за подарок судьбы и уникальную возможность, которая более не представится. Будет верить в то, что ему дали единственный шанс и он должен сделать все, чтобы его не упустить. Будет во что бы то ни стало верить в дружбу или любовь другого человека и находить оправдание каждому плохому поступку. Будет вновь и вновь приносить себя в жертву, лишь бы не лишиться дара. А по пути растрачивать энергию борьбы. Эту энергию манипуляторы забирают медленно, но постоянно, добиваясь от жертвы полной покорности. Последствия вам известны: человек превращается в пустой безжизненный сосуд, в котором нет и капли сил и желания к сопротивлению. Вы сидите передо мной, значит в вас они пока есть”.       Понимаете?       Почему же меня теперь так тянет к Маю? А если я не заметила, как вновь клюнула на тот же крючок? А если еще чуть-чуть – и я вернусь в состояние, где буду готова на что угодно ради крошек его благосклонного внимания? А если подсознательно я выбираю только абъюзеров? Покажите мне человека, который на этапе шапочного знакомства сможет отличить манипулятора от адекватного?       Не приблизишься – не узнаешь.       Марина сказала: “Вы сами позволили ему такое обращение, разрешая вновь и вновь нарушать ваши и без того лежащие в руинах границы. А не защищали вы их потому, что у вас нет представления об их существовании, вам никто не объяснил, что вы в праве отказывать. Однако вы не должны винить себя, ведь противостоять манипулятору, который серьезно взялся за дело, крайне сложно: угодить в его лапы может каждый”.       Я боюсь не заметить, как вновь такое с собой позволю.       Марина сказала. “Одно из самых больших заблуждений жертвы абьюза – вера в то, что она сможет изменить человека или что человек захочет измениться ради нее. Это чудовищная иллюзия”.       Марина сказала: “Цель манипулятора – самолюбование, самоутверждение и безраздельная власть. Но вы – не Мальвина, вы живой человек. И в ваших силах укрепить свои границы. Помните: вы имеете право на любые эмоции. Не хороните их, не закапывайте, прислушивайтесь к ним, считайтесь с ними, не отмахивайтесь от тяжелых чувств, как от назойливых мух. Все это – только ваше, это вы”.       А еще Марина сказала: “Не отчаивайтесь. Все люди в той или иной степени являются манипуляторами – мы занимаемся этим с самого рождения. Но это не значит, что теперь нужно вообще избегать отношений. Гармоничные отношения построить возможно, но для этого вы должны измениться сами. Вы должны научиться любить себя. Вы уникальны и неповторимы. В мире больше нет таких людей, как вы. Вы у себя одна.       На вопрос, как узнать Ее в тысяче ликов, Марина ответила, что поступки скажут лучше любых слов, и процитировала послание к Коринфянам: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит». «Любовь созидает», — кивнула Марина.       Любовь созидает».       «Попросите его сделать вам чай».       Видите, как меня мотает на этих чертовых качелях? Прямиком под небеса. Это вы еще не слышали дрожи моих шуганых мыслей в холоде ночей.       Подняв голову от листов, размяла онемевшие от бесконечной писанины пальцы и шею и украдкой взглянула на полюбившуюся пару, а после, решившись, – на сосредоточенно прессующего кофейный помол бариста.       Май никогда не узнает, что минувший ночью я уже пялилась на него во все глаза, недоумевая, кто дал ему право так крепко держать меня за руку. Не понимая, как мы с ним оказались в старом лицее и зачем идем по пустынным коридорам и прохладным лестницам и забредаем в залитые июльским солнцем, хранящие тишину классы. Там, во сне, я была уверена: это он назначил мне свидание, он меня туда, не спросив, привел. Каким-то неведомым образом в угрюмом мальчишке я чувствовала его. И трепетала рядом с ним, и равнодушно взирала на то, от чего когда-то до спазмов крутило кишки: на неровные стены и исцарапанные парты, на голые раздевалки и необъятный в воспоминаниях, а на деле оказавшийся скромным по размерам физкультурный зал. Звук громко тикающих часов в сонной тишине кабинетов больше не имел надо мной власти. В сегодняшнем сне все казалось мизерным и чепуховым, не стоящим тех литров обжигающих слез, того неохватного страха и того бесконечного самоуничижения. Меня крепко держали за руку, понимаете? Я точно знала кто.       И проснулась с ощущением, будто утонувшую во мраке комнату ужасов озарило утренним светом и оказалось, что это лишь заваленный древним хламом пыльный чулан, в котором не поместится ни один монстр. И, конечно же, плод моих неуместных фантазий растворился в рассвете.       И вновь исчезнет в закате. Потому что я боюсь увидеть, что будет, если я расхрабрюсь подойти и попросить сделать чай. А вдруг – ничего, и тогда станет понятно, что я все себе придумала? А вдруг я разгляжу нечто и придумаю себе черт знает что? А вдруг я стану очередной в ряду? А вдруг сойду с ума, до пенсии гадая на кофейной гуще или жалея, что не сделала? Вдруг я что-то упускаю? Вдруг интерес действительно есть? А вдруг я наивная выдумщица, которую не учит жизнь? Вдруг я об этом пожалею?       А что, собственно, я ожидаю увидеть?       Невозможно.       — Привет, — подсаживаясь на свободный барный стул и едва справляясь с соблазном пристроить взгляд на первом же попавшемся предмете, которым оказалась банальная салфетница, пробормотала я.       — И без охраны, — добродушно хмыкнул Май, ничем не показывая свое отношение к стремительному исчезновению дистанции. В устремленном на меня выжидающем взгляде светился предсказуемый вопрос: «Чего изволите?» – примерно такого содержания. А еще там же мерцали искорки хитрецы. И мерцали они оправданно. Потому что чего уж там – собственный поступок я ощущала как выходку. Сколько сюда хожу, а вот так, в наглую, похитить его внимание разрешаю себе второй раз. Третий, если считать тот дождливый вечер, но тогда он сам...       — Всегда было интересно, как рисуют на кофе… — уговаривая себя смотреть открыто, пролепетала я. — Покажешь?       О, как хотелось обезопасить себя, спрятав взгляд на барной стойке, однако головой я понимала, что тогда не увижу реакции. Но ведь Никита отправил меня сюда именно за ней. А значит…       Улыбаясь, люди преображаются. Что же касается конкретно этого человека, он улыбается скромно, чаще всего – без лучиков рассекающих виски морщинок, и тогда кажется, что с тобой вежливы. Но порой он улыбается с лучиками, и тогда наружу рвется ослепляющий свет. Я так и не раскусила, от чего зависит их появление. Однако сейчас они стрелами разлетелись во все стороны, в самое сердце сражая впечатлительных девочек вроде меня. В следующее мгновение голову прострелило взглядом посетительницы, пристроившейся по левому борту.       Хотел ли Никита обратить мое внимание на эти гусиные лапки и заставить гадать о закономерностях их появления? Или просто решил подтолкнуть? Он ведь точно что-то имеет в виду, этот Никита.       — Питчинг? Этчинг? — облокачиваясь о столешницу и устремляя на меня изучающе-любопытствующий взор, уточнил Май. Пахло вокруг него чем-то свежим, травяным, а я смутилась незнакомым словам и как дурочка непонимающе захлопала ресницами. — Ладно, сорри, это выпендреж, — развел он руками. — Можем рисовать ковшиком, а можем металлической кистью.       — Ковшиком… — промямлила я. Душа моя сорвалась куда-то в живот, не выдерживая температуры неотрывного тягучего взгляда. Просто еще раз, для понимания: впервые с того полуночного разговора я осмелилась к нему подойти, хотя бываю тут регулярно и общаюсь с его братом так, словно мы закадычные друзья. Просто для понимания: Май ни разу не показал мне, что задет моим поведением, не дал понять, что пожалел о тех сорока минутах наедине. И сейчас делал вид, будто все это время никто никого не избегал, хотя все это время мы с ним общались лишь взглядами, мимикой и жестами. «Привет». «Спасибо». «Пока». И снова «Привет». Но во взглядах, клянусь, мне мерещилось больше, чем «Рады видеть». Гораздо больше… Я плавилась целиком, плавилось мое нутро и мозг.       — Это несложно, — включая кофемашину, сообщил Май ровным тоном. — Но важно соблюсти несколько условий. Первое – приготовить качественный эспрессо, который даст контрастный цвет пенке. Второе – правильно взбить молоко. Взбитое молоко должно быть эластичным, нагрев – градусов шестьдесят-шестьдесят пять.       Хотела бы я использовать отведенную минуту со всей пользой – и посекундно зафиксировать в памяти, с какой поразительной ловкостью бариста управляется с помолом; как ходят под кожей оголенных предплечий выпуклые вены, как их бурные, вздыбленные реки устремляются под закатанный белоснежный рукав, но аккурат в этот момент мимо меня, улыбаясь, как Чеширский кот, проплыл Никита.       «А?! Говорил я вам?!» — не поворачивая головы, сообщил он мне одним лишь торжествующим выражением лица и тут же скрылся за колонной.       — Никита тебя еще не утомил? — переливая эспрессо в чашку, полюбопытствовал Май, а я вздрогнула, расслышав в голосе пробившиеся нотки недовольства.       Я покачала головой, вспоминая слова Никиты о том, что об их с Маем родстве не знает даже коллектив, не то что посетители.       — Нет, у тебя очень милые… сотрудники, — прошептала. Подставлять подкрадули в мои планы на этот и остальные вечера не входило.       — Ума не приложу, откуда в нашем роду такое трепло, — хмыкнул Май и, не дав мне возможности отреагировать, продолжил: — Обхватываем чашку пальцами за донышко и наклоняем ее в сторону носика питчера, так этот ковш называется. Молоко вливаем четко в центр, четко в кофе, носик держим на расстоянии сантиметров десять. Пока вливаем, совершаем питчером или чашкой мягкие круговые движения, чтобы перемешать обе жидкости до однородной массы и цвета. Таким образом заполняем чашку до половины. Тебе легче?       От неожиданной смены темы я вздрогнула второй раз.       — Да, — выдохнула я, поражаясь, что ему есть дело. — Значительно. Спасибо.       — Рад слышать.       Мимо вновь продефилировал Никита. Вид он имел до безобразия довольный – такой, будто или сорвал куш на чаевых, или выбил для себя сразу несколько отгулов.       — Что-то замышляет, — проследив взглядом за братом, отметил Май. — Когда эспрессо с молоком хорошо смешаны и красивый фон готов, время латте-арта. Опускаем носик питчера еще ниже – можно положить его прямо на бортик чашки, – и подаем в центр нашего полотна молоко, — я завороженно следила за отточенными движениями. — Видишь, на поверхности возникло контрастное белое пятно, оно-то нам и нужно. Немного приподнимаем питчер и, не прерывая подачу, разрезаем пятно струйкой молока. Выравниваем чашку, убираем питчер, готово.       Перед моим носом материализовалась кружка ароматного латте с ровным белоснежным сердцем на бархатной коричневой пенке. Растерявшись, словно ребенок, я уткнулась взглядом в чашку. Щеки предательски вспыхнули.       — Можно отнести той девушке за дальним столиком, — сконфузившись, как первоклассница, пробормотала я. — Ну, которая с молодым человеком… Чтобы не пропадало…       — Той девушке кофе нежелательно, — кажется, и не повернув головы, зато чашку подвинув немного ближе, усмехнулся Май. — Базовые рисунки просты в исполнении, но тренировка все равно нужна, — этот беззаботный тон, это отсутствие и толики смущения заставляли сомневаться в доводах воспаленного мозга. — Если хочешь, можешь сама попробовать. Молока много, зерен не жалко.       В смысле, здесь попробовать? Сейчас? Справа от меня кто-то «упал» на стойку.       — Соглашайтесь, — раздался бодрый голос. — Чай с чабрецом и тройной эспрессо.       Пока я соображала, что к чему, Никиты уже и след простыл.       — Откуда ты знаешь? Про девушку? — провожая его затуманенным взглядом, поинтересовалась я. Все же Май прозвучал довольно уверенно – так, словно у него на каждого здесь досье.        Достав откуда-то из-под стойки пузатый стеклянный чайник, бариста кивнул:       — Пара, которая тебе приглянулась, ходит сюда с нашего открытия. Чабрец – обычный заказ на их столик. А тройной эспрессо значит, что парню предстоит веселая ночь.       Пока я, смущаясь такой наблюдательности, внимала, в ошпаренный кипятком чайник отправились несколько ложек крупнолистовой заварки, горсть каких-то черных ягод, веточка свежей мяты и пол-ложки порошка кремового цвета.       — Плоды можжевельника, молотый кардамон. Чабрец нужно вовремя убрать, иначе он начнет ощутимо горчить, — отправляя ложку мелких сушеных листьев во вставное ситечко и заливая чайник горячей водой, чуть нудным тоном учителя ботаники пояснил Май. Над заказом он словно медитировал, голос обволакивал, на лице отражалось вселенское спокойствие, и его состояние передавалось мне через столешницу.        — И кто же эти ребята? — завороженно наблюдая за манипуляциями бариста, протянула я. К этому моменту он расставил на деревянном подносе две небольшие стеклянные пиалы и в одну уже успел насыпать горсть грецких орехов, а сбоку примостить веточку тимьяна. Наскоро перебрав в памяти карту чаев этого заведения, я поняла, что угощение к позициям не прилагается. Первый напросившийся вывод гласил: «Прованс» действительно был щедр на комплименты от его владельца. А второй низвергал на землю. Думать о том, что Май отсыпает их всем подряд, не хотелось. Но подумалось. И дыра в груди, вдруг напомнив о себе, задышала, со свистом втягивая в себя воздух.       — Люди творчества, — наполняя вторую пиалу густым янтарным медом, пробормотал Май. — Любовь чаевничает в «Провансе». Почти девиз, — вскинул он глаза. Взгляд его был невинен, что у младенца, а краешек рта дрогнул в намеке на улыбку, но до полноценной не дотянул.       Мои собственные путаные мысли касательно примечательной парочки с преступной легкостью спорхнули с его губ, и я… Не знаю, что на меня нашло. Может, происходящее виделось мне слишком обнадеживающим. А может, я хотела показать ему, что могу не только плакать. Осознанно или нет, я хотела привлечь его внимание, хотела нравиться, хотела успокоить дыру, и потому отреагировала на его «почти девиз» почти игривым (господи!) смешком. Таким неуместным, боже, нелепым, раздавшимся аккурат в паузе между музыкальными композициями, что лились над столиками и головами незаметно уху ровно до тех пор, пока не стихли. Бариста замер с прессом в руке:       — Надо же… — усмехнулся он, а после перевел взгляд в зал. В направлении его взгляда обнаружился Никита, который, вместо того чтобы рассчитывать посетителей, глядел на нас с приоткрытым ртом. — Разобьешь парню сердце.       Я в недоумении воззрилась на Мая.       — Ты ведь шутишь?       — Как знать, — нахмурившись, мотнул он головой. — Может, и нет. Видно же, что уже привязался.       Едва слышный комментарий оглушил поплывшее сознание. Я смотрела на Мая в нарастающем смятении, против воли возвращаясь к размышлениям о привязанностях и ответственности людей друг за друга, а еще о том, что, когда я вылечусь, у меня отпадет нужда сюда приходить. Я же почти… Почти здорова. Губы разомкнулись и, беспомощно хватив воздуха, сомкнулись.       Тогда я пришла к опустошающему предположению, что отношения становятся рудиментом: все чересчур самодостаточными вдруг стали, чересчур осознанными, цельными, сфокусированными на саморазвитии. Не готовыми признать, что нуждаются в другом. Теперь «одинокие в моде», а на пьедестал возведено «я»-действо. Теперь пять свиданий, десять поцелуев и пробуждение в одной постели вовсе не означают, что вы встречаетесь. Представляете? Мы стали… Ресурсосберегающими скупердяями, эмоциональными скопидомами. Новые мы выбрали себя.       Осознание вгоняет в тоску, убивая надежду, что однажды кто-то, не побоявшись последствий, выберет не себя, а меня.       Ладно. В общем, тогда, размышляя о человеческих слабостях и стремлении к неуязвимости, я пришла вот к такому удручающему выводу, однако стоило Маю заикнуться о привязанности, как все внутри мгновенно согрелось и выстроенный карточный домик представлений о новых нас зашатался.       — Сорри, нот сорри! Я не виновата, это все пробки!       Крупно вздрогнув, я споткнулась взглядом о рыжее облако, что метнулось за барную стойку, тут же там обосновалось и начало хозяйничать, словно у себя дома. Вновь зачесалась и заныла дыра в районе солнечного сплетения, всасывая и поглощая понимание, что каких-то пять минут назад в это святая святых приглашали меня. Фартук бариста на девушке-юле сообщал все, что мне следовало бы знать раньше: помощницу Маю таки нашли, а я все проморгала. Довольно симпатичную, юную деву – лет двадцати, вряд ли больше. Милую девочку Ксению, судя по имени на прикрепленном к фартуку бейдже. Эта огненная дюймовочка с точеными губами и широко распахнутыми кукольными глазами смотрелась рядом с высоким сухопарым пшеничным блондином весьма колоритно. Волнующе, если угодно. Я, по крайней мере, взволновалась не на шутку.       — Вот так невидаль – в час-то-пик в мегаполисе, — отозвался Май то ли с ехидством, то ли с недовольством. — Кто бы мог подумать, да?       — Что ты ворчишь, как старый дед? — игриво подтолкнула она его плечом. — Опаздывают все.       Непринужденность их общения поднимала дыбом волоски на загривке. Прошло лишь десять секунд, а я уже успела узреть в рыжей бестии неиллюзорную опасность, и сердце беспомощно сжималось при мысли, что она может заиметь – если уже не заимела – на своего коллегу виды. Что по этому поводу думал коллега, сказать было сложно, однако ставить девушку на место он пока не торопился.       — Не боишься начальственного гнева? — сменив ироничный тон на любопытствующий, склонил голову к плечу Май. Я во все глаза глядела на владельца заведения, судорожно выискивая на дне его зрачков признаки благоволения, покровительства или чего похуже.       — Ну, ты меня не сдашь, — хихикнула Ксения. — О, боже… — Ты не такой. Так, ладно! — обведя взглядом зал, хлопнула она в ладони. — Вчерашняя игра была ужасно интересной! Хочу снова угадывать!       Игра? С ним?.. Вот так, значит? А я-то, наивная, думала, что игры с ним – моя прерогатива.       Вынести чудовищный грохот обрушающихся потолков, глазом не моргнув, оказалось тем еще испытанием. Я не знала, куда деваться. Сорваться с места и сбежать сейчас было равносильно громкому признанию в собственной симпатии к этому мужчине. А остаться – равносильно отправке моих новорожденных надежд в камеру пыток.       — Марта, ты не против, если тебя попробуют угадать?       Взгляд, перестав затравленно метаться, в замешательстве остановился на Мае. Тот ответил спокойной доброжелательностью, чего не скажешь о его новоиспеченной помощнице, чье лицо едва заметно вытянулось.       — Как интересно. Марта и Май… — наконец протянула она. — Почти Герда и Кай…       Не вижу ничего общего, кроме созвучия, хотя… Если захотеть, оно обнаружится, если махнуться с Маем местами, ведь Кай, конечно же, я, а Маю подойдет роль Герды. В моем сердце засели острые осколки, они сделали меня бесчувственной и злой. А «Герда» пытается меня спасти, но, в отличие от сказки, процесс идет тяжело, ведь ее тепло слишком тактичное и ему не хватает градуса, чтобы, стремглав проникнув сквозь пространство и ледяную кожу, достичь чьей-то заиндевелой души. И все же «Герда» щедро им делится, она как мягкое апрельское солнце, под которым потихоньку тают сугробы. А порой «Кая» окатывает волнами жаркого летнего зноя.       В поле зрения попал Никита. Схватив себя за горло обеими ладонями, он изобразил яростный акт удушения и «умер», для гарантии верной зрительской трактовки трагично высунув наружу язык. Когда ты «умер», на реакции близких ты реагировать не должен, конечно. Вот и Никита проигнорировал долгий прохладный взгляд брата. Этот парень был не только мостом, он становился опорой, и я усмехнулась, почувствовав, что он – на моей стороне.       — Точно, — наконец вспомнив про присутствующих, кивнул Май. — Ну так и что, Марта? Разрешишь на тебе потренироваться? Задача – создать напиток, который тебе понравится.       Делиться его вниманием с внезапно объявившейся конкуренткой я внезапно оказалась не готова, как оказалась не готова показывать уязвимость, так что в ответ заторможенно кивнула.       — Я бы тоже попробовал, — ощупав, казалось, каждый сантиметр моего лица, вновь усмехнулся Май. — Может, удастся наконец растопить эти льдинки в тебе.       Герда и Кай, говорите?       Под высокомерным взглядом его протеже хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось с вызовом выплюнуть: «Что?» – но я, храбрясь, встречала зеленый огонь в глазах юной ведьмы. Несколько мгновений пытки – и, кивнув самой себе, девица отошла к противоположной столешнице, а следом к холодильнику отправился Май.       — Копия его бывшей, — тут же раздалось в ухо едва слышное шипение. — Рыжая коза с самомнением до луны и назад. Не задержится.       — Кто это?.. — чуть наклонив голову к своему информатору, выдавила я из себя. Копия бывшей – значит, в его вкусе?       — Типа, стажерка, — горячо зашептал Никита. — Третью смену вышла, в этот раз вечернюю. Честно говоря, вчера утром Май жестко ее… Ну… Ушатал… Не думал, что после такого она явится.       Но она явилась. Не иначе потому что он ей понравился, как понравится любой зрячей девушке. Чувствуя полную собственную беспомощность, опустошающую ничтожность, я покосилась на Никиту.       — Надо же ему хоть иногда отдыхать! — округлил тот глаза, будто в моих прочел укор.       Надо. Конечно, надо. Взгляд неотрывно следил за тем, как двое толкаются плечами у противоположной столешницы, ловко перехватывая друг у друга предметы и продукты. Импровизированное соревнование наверняка доставляло им удовольствие, оно их сближало, а поводом для сближения стала я. Я вновь стала целью в чужой игре и чувствовала, как страх смыкает свои холодные клешни на горле, как становится трудно дышать и как засасывает в воронку, как дыра во мне разверзается ужасающей пустотой. Перед глазами туманилось и плыло, пока мозг оценивал картину: рыжая девчушка словно невзначай касается руки того, кто не обещал мне ничего, кроме восхода солнца.       Значит, в Питере у Мая «их много было». Потом он якобы завязал, но где гарантии, что не «развяжется» обратно? Лично я не верю, что люди способны сотворить себя заново. Посеянные зерна потянутся к небу деревьями, и корни их оплетут удобренную землю намертво. Зашитые программы запустятся вновь и вновь. Мне не надо далеко ходить за примером: я только что от него сбежала.       Судя по количеству наструганной цедры лимона, стажерка готовила для меня лимонад. «Такой же кислый, как ты», — будет написано на ее лице, когда придет время презентовать результат работы. Под рукой же Мая своей минуты ждали мороженое, молоко, горсть малины и неизменная мята.       Никто из них не угадал. Потому что впервые за долгое время мне захотелось забыться в алкоголе. Чувство обреченности давило, к нему присовокупилось чувство ирреальности происходящего, во рту пересохло и подкатило тошнотой.       — Извините, я… Я вспомнила… Мне пора, — падая с барного стула, пробормотала я. Взгляд, врезавшись в пол, наотрез отказывался подниматься к его лицу. — Май, ты выиграл.       Ненавижу лимонад.