XXI. … - - -…

      Аня, боже…         Поплывший взгляд застыл на позорном натюрморте, составленном из: обгрызенного яблока с коричневой каемкой по надкусу, крошек шоколада вокруг скомканной фольги да испитого бокала в подсохших винных каплях – а драпировкой к этой убогой зарисовке стали съехавшие занавески, прикрывавшие сиротливо примостившуюся на подоконнике хрустальную вазу, уже позабывшую, как утопала в облаках пионов, для которых была рождена. Удручающую картину могла бы живо дополнить вылаканная бутыль Каберне, но нагибаться за пустой тарой под стол, чтобы водрузить ровнехонько по центру и всласть налюбоваться на результат собственной деградации, у Ани не было сил, а то бы... Натюрморт смазывался и двоился, преломляясь в жгущей глаза воде.          Докатилась…           До-ка-ти-лась.         Ее тишина болезненна, едва выносима, безжизненна. Ее тишина скребется тревогой, что из утра в утро глушит пульс жизни. Цап-царап, цап-царап, цап. Думается ей, что, если обратиться к психологу, вердикт вынесут быстро. Нет, ни за какие коврижки она никому не признается, как пугающе депрессивна и мертвенна ее тишина: не хватало ей только таблеток, что отключат ее от чувств. От всего мира.         Нет, она вовсе не больна, но…         …зверь под названием «память» выгрыз грудную клетку. Когда-то, совсем же, вроде, недавно, у нее была семья, друзья, любимая работа, тридцать часов в сутках и энергия вращать Земной шар. Так и было? Неужели? Как получилось так, что сейчас она не способна в это поверить? Могла ли она предречь в том злосчастном феврале, что к августу найдет себя изолированной в бетонном коробке́ и что жизнь, в которой она исполняла блистательную главную роль, обратится в застывший выцветший кадр?         Все лишь сон.          Она не больна, но все время тошнит. Постоянно. Тошнит не проходящей, инородной пустотой. Дыра в груди вновь обнажилась и теперь зияет навстречу острыми зубьями, обещая неотвратимость падения на пики. И там, где в сутках было тридцать часов, остался лишь холод тщетности: ничего не важно, ничего не имеет смысла, нет цели, сердце равнодушно к тому, что приносило радость, ее поглощает Ничего и любое, самое простецкое, действие требует приложения неимоверного усилия, а в ней ни энергии, ни интереса, ни толики желания.          Нет сил.        Ложится, закрывает глаза и…  червяк беспокойства принимается грызть душу, обращая ее в решето. Она не может – не может – не может (!) разрешить себе не делать нихуя, когда весь ее мир погибает в Геенне. Но она на нуле. Не способна себя поднять – ради чего себя поднимать? – здесь нет никого, никто не узнает, она никому не нужна и участь ее – уснуть с сигаретой в зубах и стать пеплом. Пропустила три репетиции. У Новицкой там все под контролем.         Нет покоя.         Не больна, но за минувшую неделю мерзость эта склизкая и гниющая стала до того жирной, что перестала помещаться внутри, до того необъятной, что расходятся ребра. Ту ночь на Кирюшиной даче вспомнить не в состоянии, как ни пытайся, и прокляла уже себя двести раз. Ничегошеньки не помнит, лишь искореженное лицо Чернова. Как кричал, что у него все заебись и – про «гены», что-то про «гены». И как выблевала внутренности после. Нет, это у нее вовсе не алкотрип, неужели не понятно? Это попытки сжечь мерзость.          Безнадежно.           Уже неделю силится вспомнить, причем тут гены, а Кирюша, гад, не помогает. Кирюша – гад. Невинное нытье о том, как она скучает по мужу, обернулось против нее: жестом уставшего от жизни фокусника Кир изъял из записной книжки номер Костиного телефона и нанес один, но точный удар, скинув тому геолокацию. Господи, да почему все мужики такие? Как объяснить им, что женщине, которая плачется, хочется лишь выпустить эмоции и увидеть, что ее понимают. И больше ни-че-го! Зачем же так буквально воспринимать? Стоит мыслям вернуться к воскресенью, как вновь начинает задыхаться от негодования и стыда. Как Кир мог? Как мог так ее подставить? Он же всегда был стоп-краном! Зачем отобрал контроль? Выставил перед Костей жалкой, ничтожной, безутешной алкоголичкой, и с таким трудом выстроенный образ сильной, независимой и несломленной тут же рассыпался в пыль. Вот Костя, поди, спустя месяцы ее упрямого молчания потешил свое самолюбие, узрев свою гордячку в таком несчастном, разобранном виде, вот, поди, был доволен… Сам-то он выглядел пусть утомленно, но в целом – в целом ничего. Да что там – чудовищно притягательно в привычной ей мягкости и непривычной собранности и сдержанности. К теплой ауре примешался магнетизм недосягаемости, и ни вопросы, ни переброска комментариями с ее другом, ни поведение – ничего, кроме следящих взглядов из-под смурных бровей да плотно сжатых губ, не выдавало его эмоций. Таким она его не знала. На такого клюнет любая, даром что катается ее мужчина на такси.        А она по пьяной лавочке читала в зелени глаз: «Позоришь меня». И кукушка ехала с концами.         А Кир…         Ну как они все могли? Ну куда катится ее жизнь? Ну зачем она затеяла этот выезд, чтобы что? Чтобы выскрести душу чайной ложечкой? Все они – все – видели ее позор и унижение, видели, как летели ее маски, ее наготу, и за это всех их – всех! – она ненавидит. И Костю тоже! У нее больше ничего нет. Наверное, и друга у нее нет. Потому что такого он от нее еще не слышал. Наговорила ему всякого…         Нет друга.         Она вовсе не больна. Но постоянно тянет блевать – себя выблевать. Ей не вынести внутренней пустоты. И внешней не вынести тоже. Сука, Кир, объявись! Телефон в ту ночь звякнул, брякнул, а потом замолчал и на этом все. А в голове неделю кряду сумбур из его обманчиво – хочется верить – равнодушных фраз: «Ты бухая, Анют, какой за руль?» «Рядом с тобой должен кто-то быть». «Хватит разрушать свою жизнь». «Мужики не экстрасенсы». «Кончай накатывать, тормози». «Ань, выводы-то сделай. Или ты уже совсем того?» И финалочка, где спокойный тон и прорвали ноты затаенной обиды: «Ты же, влезая в мою личную жизнь, меня не спрашиваешь. Почему я должен?»          Вот оно что. Он и не собирался оправдываться – недолго думая, отплатил той же монетой. А она не больна. Но так стыдно, так бессильно и пусто... И так по-черному завидно еще не бывало.          Да, она всерьез больна – отравлена миазмами бессилия и гордости, раз, не вынеся унижения, захотела унизить свидетелей. Больна, раз решилась нарушить тишину автомобиля, процедив сквозь зубы, что у Кира гостила с Черновым. Она бесповоротно больна, раз осознанно провоцировала скандал. Неизлечимо больна, если, не увидев на застывшем, отрешенном лице на-минуточку-до-сих-пор-мужа ни единой эмоции, накинулась на него с кулаками. Больна, больна, больна! Ненормальная. Они были в полусекунде от отбойника.         Помнит:          …Мир, убранный сизыми сумерками, конвульсии дворников, уходящие за горизонт огни фонарей и скорость под сто шестьдесят там, где край сто десять.          …Злое признание и вызвавшее тошноту молчание, накатившую дурноту и пугающую тишину салона, а еще – невыносимое желание немедленно катапультироваться, выломав заблокированную дверь.          …Истерику у горла. Резкое помутнение разума, рывок влево и Костину поразительную выдержку, проявленную в ответ на намерение укокошить их обоих. Как окончательно потеряла лицо.         …Скованные связки и прорвавший их крик, как захлестало наружу вопреки всем попыткам сохранить завесу достоинства. «Почему ты не пытался меня удержать? Почему так легко опустил? Неужели тебе настолько все равно?!»          И Костино парализующе тихое: «Если уж ты видишь отношения как клетку, то пусть она будет распахнута. Мы – люди, мы можем решать, хотим или нет в ней остаться. Это должен быть твой выбор».          Как драло горло и подкатывали слезы бессилия. Она так устала сама все решать, ну почему опять?..  Собственное истеричное: «Снова спихиваешь все на меня?» И как, не отрывая взгляда от блестящей ленты асфальта, не меняясь в лице, он глухо откликнулся: «Ты определись, милая. Разберись в себе. Я не могу за тебя понять, кого ты любишь и чего хочешь. Я не могу решать за тебя и не буду. И не стану валяться в ногах с молитвой о прозрении, пока ты день за днем выбираешь другого».          И так это было холодно, и так не похоже на ее уютного, всепонимающего и всепрощающего улыбчивого медвежонка, и так унизительно правдиво, что ей осталось лишь хватать ртом воздух и вглядываться в резкие черты родного лица. Падать.         Помнит собственное жалкое блеяние: «Я тебе не изменяла». И саркастично взлетевшие брови, и как болезненной судорогой повело его рот. «Попроси о разводе. Давай. Два слова, Ань. Сама. Сейчас».          Не смочь.           Не смочь озвучить просьбу остаться. И смотреть, как Костя, доставив ее до двери их квартиры, чеканит шаг к лифтовому холлу.         Не смочь засунуть гордость в жопу и извиниться перед Киром за гадкие слова, что себе позволила. И, гипнотизируя сдохший телефон, ощущать, как исчезает в небытии ее последняя опора.         Не смочь добиться правды от застывшего Чернова. Что она ему наплела?.. Все молчат…          Не смочь найти ни крошки правды в себе.          Если верить типичным симптомам, правда упокоена под грудой обломков собственными руками укокошенной жизни, и диагноз звучит неутешительно: пациент не выживет один, пациент скорее мертв. Но Костя, он… Он… В понедельник утром нашла у двери бумажный пакет с фермерского рынка, ходить до которого не лень было лишь ему, а внутри – Боржоми, свежевыжатый апельсиновый сок, кило деревенского творога, корытце черешни и любимую «Аленку». А вчера в ТЦ налетела на Костиного друга, и тот сказал, что Костя – он… Он… Источая презрение, совсем не утруждая себя ни в оценке количества лишних ушей, ни в выборе выражений, друг громогласно заявил, что ради такой бабы, как она, «палец о палец ударить жаль, не то что хуй под скальпель класть, но есть же отдельные долбоебы». «Почему не делают операций на совести?» — вот, что он выдал прежде, чем, брезгливо морщась, спешно ретироваться за пределы радиуса досягаемости.          Этот «друг семьи», тот, у которого Костя собирался «перекантоваться пару дней» после… ну, после… и который в связи с обстоятельствами оказался в курсе их семейных неурядиц, демонстрировал теперь стойкое пренебрежение и нежелание иметь с ней ничего общего, включая переписки. Он демонстрировал, не она. Она, сутки промучившись в переборе самых невозможных вариантов и ни к чему толком не придя, опрокинув в себя бутылку вина в попытке сжечь мерзость и трусость, вдруг поняла, что, кажется, пьяна достаточно, чтобы вытерпеть любые унижения и проклятия. То сообщение улетело примерно час назад, а ответа так и…                 22:30 От кого: Афанасьев: Слушай, че те от меня надо, а!? Бумажку от хирурга в сортире нашел. Подтерся он ей наверное. Довольна?         Неужели все-таки правда?.. Не может быть… А как же: «Самое дорогое в руки хирурга не отдам»? Кровь зашумела в ушах с утроенной силой, задрожали, промазывая мимо клавиатуры, пальцы.   22:31 Кому: Афанасьев: Кргда? Почтарайся аспомнить, умоояю. Это очень важно.   22:31 От кого: Афанасьев: С месяц. Пиздец, ты еще и бухаешь? Бляяяяя.         Буквы плыли перед глазами и, пытаясь как-то вернуть себя в реальность, Аня со всей дури вцепилась зубами в подушечку большого пальца. От хирурга. Месяц. Значит, все было сделано и сделано где-то посреди июня, совсем скоро после того, как они… Точнее, ну, как она… Его выпроводила. А это значит, у него был целый месяц, чтобы сообщить, но он выбрал не обмолвиться ни словом. Почему?.. Это ведь выходит, когда он приезжал к ее родителям, все уже было позади. А может даже, он и приехал сказать, и цветы привез, а мама… Надо ж было маме влезть!         Почувствовала себя последней сукой, Костино: «С собой разберись, милая», – громыхало в висках, а россыпь оставшихся от «Аленки» шоколадных крошек смотрелись укором ее избирательной слепоте.     22:33 Кому: Афанасьев: Можшь что-тл езе рассказвьб?   22:35 От кого: Афанасьев [аудиосообщение]: …баться еще ради тебя.   22:35 Кому: Афанасьев: ?   22:40 От кого: Афанасьев [аудиосообщение]: Слышь, тварь! Хватит прикидываться невинной овцой! Если бы моя телка вертела жопой перед кем-то еще, я бы это не терпел, че тебе не ясно? Хер бы ей, а не мой хер и мои бабки! Ой, бля-я-я… Пусть банк ему откажет. Ебанат.         Что?..         Какие еще?..         Какой еще?.. Банк?..         Кое-как высвободив онемевшую ногу из-под попы, плохо осознавая, что именно предпримет, еле справляясь с гулом в пустой голове, Аня направилась в большую комнату, к их старому ноутбуку, который открывала не помнит когда, ведь заставка его рабочего стола встречала ее счастливой фотографией с их свадьбы. Да, Кости больше нет рядом, но кое-что он ей на память, помимо этого куска железа, оставил. Оставил сто любимых и бесячих черт своего характера и тысячу милых и раздражающих привычек, которые она за годы совместной жизни изучила досконально. И одна из таких привычек – скрупулезно записывать расходы в экселе, что хранился на облачном диске. Он пытался приучить ее заносить в эту жуткую путанную таблицу ее траты, но для нее испытание оказалось той еще позорной тягомотиной, и она быстро соскочила. Последний раз в этот буквенно-циферный ад Аня сходила года два назад: помнит, как вытрясала из сумки смятые фантики чеков и возмущалась, что это ниже ее достоинства – считать копейки. А Костя, прислонившись к дверному косяку, наблюдал за очередным ее припадком и мягко интересовался, как она собирается менять жизнь, не меняя привычек. Например, привычки пускать деньги на ветер? Вспоминая тот взгляд сейчас, понимает, что смотрел с нежностью, но тогда ей казалось, что до нее снисходил. В ответ она обвинила его в попытке переложить на нее ответственность за нежелание двигаться вперед.         Оказалось, что с тех пор, как был объявлен демонстративный бойкот подсчетам трат, на облаке завелся еще один эксель – с названием, прямо говоря, устрашающим: «M-112-1P_Сжатая смета». Легкие наполнились и сдулись, веки сомкнулись и не сразу разомкнулись, пальцы нервно отщелкали двойной клик, и документ бросился на нее пестрыми строчками позиций, наименований работ и материалов, единиц измерений, объемов и цен. Расфокусированный взгляд бестолково носился по буквам и цифрам. «Арматура 8мм AIII». «Гидроизоляция 2 слоя». «Утепление». «Газобетон 375мм» и прочие шифры на двести уборных строчек, а в самом низу, в отдельной строке: «Итого полная стоимость: 5 431 432р».  И ниже: «Итого коробка: 3 213 417 р».         Заклиная окисший мозг включиться и еще совсем немного поработать, Аня открыла свойства файла. Создан документ был полгода назад, а изменен... Последний раз его меняли в июне, через полтора месяца после... Ну, после… После того, как она выбрала журавля.         Свою жизнь она превратила в руины сама.    23:00 Кому: Медвежонок: Кость…   23:02 Кому: Кирюша: Кир, прости. Пожалуйства. Я была пьяна и дура.         Глаза выискивали, а пальцы переписывали опечатки тысячу раз, лишь бы они все не стали свидетелями глубины ее дна.   23:03 Кому: Чернов: Скажи мне, что у нас все в порядке.    23:03 От кого: Кирюша: Вовремя ты         Ты всегда был выше моих заскоков   23:03 От кого: Кирюша: Смотри-ка, ты все-таки знаешь, как меня зовут         Заюшка… Я скучала…   23:03 От кого: Чернов: Все окей         Не верю   23:03 От кого: Медвежонок: Что?         Пожалуйста, приди… Ну, пожалуйста…    23:06 Кому: Медвежонок: Спасибо за шоколадку :)   23:06 От кого: Медвежонок: :)   23:07 Кому: Кирюша: Я скучала. Вовремя? Это почему это? :)    

***

        Узнаешь из криминальной хроники         Отшвырнув телефон в изножье кровати, Кир запрокинул голову и устремил замутненный взгляд в немую темную пустоту – туда, где, должно быть, находится потолок. Набитая осколками мыслей черепная коробка трещала, как перезрелый арбуз, клетка ребер, распираема яростью, расходилась пополам, а воздух из легких весь вытек. Глазные яблоки, казалось, тоже готовились лопнуть и повытекать из орбит под давлением пальцев, в виски стреляло, тело одеревенело, в ушах беспрерывно пищало, кровь ручьем струилась по носоглотке, а реальность от него отреклась – реальность существовала далеко-далеко: с ней его связывало лишь изредка доносящееся дзыньканье телефона.          Такое:          Дзынь. «Кир Александрович, как вам нравится Магадан?»         Два часа назад с другого номера в мессенджер упало сообщение похожей тональности. Дзынь. «Кир Александрович, сколько дают за пособничество?» А еще за час до – с другого. Дзынь. «Крепко спите, Кир Александрович?»         Как в дешевом треш-кино-порно-черти-что. Как серпом по яйцам.          Первое сообщение пришло на просеке, в момент, когда он пытался подобрать слова, чтобы донести до одной непробиваемой конопатой девчонки, что ему будет очень жаль потерять ее и затеряться. Попытки те, впрочем, оказались бестолковыми – Сеня будто его и не слышала, по крайней мере, ее рассеянный вид сообщал о том, что она как обычно витает где-то в собственных мыслях, а под конец так и вовсе умудрилась его озадачить, слегка невпопад сообщив странную, он не совсем понял зачем озвученную информацию – будто она не так уж и давно на этих дачах обитает. Огорошенный, он спрашивал себя, с чего вообще взял, будто Сеня здесь родилась (да с того, что она каждый местный куст в лицо знает), он честно взвешивал все за и против уточнения деталей биографии, он заволновался, как бы допрос с пристрастием не отпугнул ее окончательно, но тут телефон ожил, перед глазами потемнело, кровь забулькала, и пространство размылось за шипящей пеленой концентрированного яда.         То, первое, сообщение гласило: «Чистые руки не оставляют следов, Кир Александрович». Несколько мгновений на осознание – и взрыв гнева превратил лирически настроенного мальчика во враждебно пульсирующий ком. В мертвый пульсирующий ком. В считай труп.         В Ненависть.         Дозвониться абоненту не представлялось возможным, требовательные «Кто это?» улетали в бездну радиоэфира и, беспомощные, долбились о крышку (гроба его морали) тотальной неизвестности. Расчет режиссера сего дешевого спектакля вышел верным: расшатало Кира что надо. К полуночи в сдавленных висках стучала кровь, умственный взор рисовал жесточайшие картины расправы над тем, кто разыгрывал сейчас никчемное шапито, а мозг ловил слуховые галлюцинации: приходящие сообщения читались гугнивым тембром и никаким иным.          Дзынь.   23:25 От кого: +79275451371: Кто самое слабое звено в Red Dot, Кир Александрович?         Вот же ж говнюк!         К этой минуте рецепторы уже не воспринимали вкус железа, а сам он слился со стекающей по носоглотке теплой струйкой крови. Когда совсем маленький был, из носа хлестало при каждом чихе, по крайней мере, так утверждали. По этому поводу мама даже водила его к врачу – готовому вот-вот рассыпаться дедку с козлиной бородкой. Тот равнодушно пожал плечами и сказал: «Слабые сосуды». С возрастом ситуация нормализовалась, и вот: ни с того ни с сего хлынуло водопадом, но Кир пока не предпринимал попыток водопад остановить. Прикрывая веки в ожидании очередного «дзынь», представлял, как подонок захлебнется в горячем металлическом фонтане.         Глаза застилала алая пелена чистой злобы. Стиснув челюсти и дыша на шесть счетов, Кир пытался успокоиться, понимая, что спокойствие очень нужно ему, чтобы убедительно сыграть роль, когда придет его черед выйти на сцену. Ловко лавирующий меж театральных декораций гандон не должен подозревать, что за очередной его поджидают. До поры до времени ни о чем не должен догадываться. Придет время, и о своей доле он прочтет в стеклянном взгляде. Тимур ведь предупредил эту суку – он пожалеет, что родился.          Пожалеет...         …Договориться о встрече… И все… На рассвете… В подворотне... Символично…         «Ян…» — обронил далекий бесплотный голос.         …Повалит его на землю, возьмет в капкан ног и будет давить, давить пальцами глазницы, пока роговица не подастся. Интересно, каково стекловидное тело на ощупь?         Вот и узнает.          «Ян…»       …Повалит на землю, возьмет в капкан ног и, не позволяя себя скинуть, вложит меж ребер перо. Вложит глубоко, повернет медленно… Еще, еще плавнее, вынуждая костяные прутья разойтись, их раздвигая… Или резко вывернет, собрав всю боль человеческую на острие ножа. Пусть почувствует, мразь, себя на месте Тимура, пусть ощутит чужую агонию каждой клеткой навеки отказавшего тела, каждой фиброй гнилой души. Интересно, издадут ли кости характерный хруст?         Вот и услышит.         «Ян…»         …Повалит на землю, возьмет в капкан ног и кость за костью переломает руки и ноги (и позвоночник), и те будут трещать, что сухие ветки. Заставит захлебнуться в литре собственной крови, удостоверится, что гнида полностью осознает, почему ее никчемная жизнь обрывается так скоро и мучительно. Проконтролирует все, убедится в отсутствии пульса и дыхания. А после явится в полицию с повинной.          Ян.        Да. Ян.         Оставив горячечные фантазии и мазохистские попытки стянуть с себя скальп, Кир нащупал в кармане скомканную салфетку и таки заткнул ноздрю. Каждую мышцу распластанного тела ломало, каждую жилу тянуло наружу, от каждого пришедшего сообщения лихорадило, и все в нем сопротивлялось однажды данному себе обещанию проявить благоразумие и не чинить самосуд.          Надо.         Надо успокоиться, потому что лишь спокойствие поможет приблизиться к цели.          Надо помнить о том, что Тимур отдавал свою жизнь вовсе не за тем, чтобы разрушить жизни родных, а чтобы их защитить, стало быть, надо оправдать возложенные братом надежды. Не мог Тим в тот момент не думать о том, кто в случае чего позаботится о Яне, – и вынес своему «братишу» пожизненный приговор, а может, оказал величайшую честь и доверие.         Надо всеми правдами и неправдами вытряхнуть себя в реальность. Для этого прямо сейчас он сделает над собой усилие – напряжет слух и заставит себя расслышать, как там, на втором этаже, пребывая в счастливом неведении о мотивах отца и дядиной жажде мести, мирно сопит Ян. Психика Яна наконец перестала подсовывать ему жуткие мультики, Ян перестал приходить по ночам. Не достроен шалаш в лесу, не достроена семья.         Надо уберечь Яна от собственной лихорадки. Хорошенький вопрос, как спасти другого от себя, оставаясь рядом непрестанно. Как дать другому то, не знаешь что, потому что не имеешь об этом представления. Как любить и приносить во имя любви жертвы, не растеряв по пути себя?          Как-нибудь, ответа он не знает. Но так или иначе, им нужен шанс. Им обоим. Жизненно необходим.          23:59 Кому: Андрей Сорокин: Он поя|         Нет

 

.

.

        — Алё...         Кто звонит, спросонья и не глянул, и лежал сейчас щекой в подушку: в реальность затягивало ощущение ссохшейся кожи и затекшего предплечья. Судя по тому, что темнота отступила, новый день пришел (и на том спасибо). Кое-как разлепив веки, поднес часы к самым глазам и обнаружил: шесть утра. Протухшие ассоциации сработали, сердце нехорошо кольнуло, и время потянулось густым варом.           — Слушаю, — просипел Кир.         В ответ молча дышали, давая возможность прийти в себя и начать воспринимать окружающую действительность. Или это спящий мозг продолжал выдерживать драматическую паузу. Отведя телефон от уха, Кир посмотрел на экран: к этой секунде голова уже осознала, что обычно набиравший в рань собачью Тимур не может звонить с того света, а значит, оставалась лишь подруга, не утруждавшая себя размышлениями о правилах приличий. Однако вместо имени Кир обнаружил комбинацию цифр. Сопротивляясь возвращению во вчерашний вечер, жалобно заскрипели извилины.          — Утречка, Кир Александрович, — загундосила трубка. Желудок скрутило, и в уши, оглушая и лишая ориентации в пространстве, вдарила вся кровь махом.          Сука…          — Кто это?.. — прохрипел Кир, пытаясь не допустить детонации эмоций, которая, знал, его и погубит. Удивительно, но он помнит последние мысли, что метеором проносились сквозь черноту сознания перед самым провалом в поверхностный тревожный сон. «Первая: любой ценой держать себя в руках. Не спугнуть. Вторая: любой ценой добиться личной встречи. Третья: любой ценой держать себя в руках. Не спугнуть».            — Ваша совесть, Кир Александрович. Вы так и не ответили мне, как вам спится ночами, — ласково отозвался динамик, и ледяная волна узнавания вынесла сознание вот из тела. Этот голос морозил, поднимая со дна плотные слои вязкой гнили, под которыми покоилось почившее в принудительной амнезии прошлое.         — Отлично, — заставляя тело занять вертикальное положение, а себя – звучать более или менее ровно, отозвался Кир. — Кто это?          Кажется, нотки неудовольствия, которые, по его представлению, должен испытывать разбуженный человек, в голос вложить все же удалось, и теперь оставалось надеяться, что для абонента они не прозвучали фальшиво. Нельзя, чтобы эта тварь заподозрила, что его звонка ждали так, как когда-то не ждали с работы родную мать. Время застыло меж собственным вдохом и выдохом на том конце провода. Невозможно. Все попытки усмирить барабанный бой сердца разбивались о новые и новые волны липких мурашек.         — ОБЭП.         Оригинально         Предсказуемо. Пресно. Информацию от Сорокина Кир обработал – на это у него были долгие бессонные ночи – и представлял себе как раз что-то вроде. Осознавал, что, стало быть, если эту игру он хочет провести по своим правилам, то прямо сейчас должен дать ублюдку требуемое – а именно ожидаемую реакцию. То есть, как бы ни хотелось ему сию секунду сорваться с цепи, он должен был засунуть все чувства свои и мораль в жопу и показать эмоции, которые этот мудак надеялся услышать – эмоции напуганного громкими аббревиатурами, должностями и неясными перспективами простофильки. И что-то подсказывало Киру, что это может оказаться проще, чем представлялось накануне, потому как голос – знакомый голос – посылая сигналы в мозг через ушной канал, вгонял в панику и низвергал во тьму: волны тревоги и страха вздымались к горлу, обрушивались на корень языка и вызывали рвотные позывы. Колебания этих связок когда-то уже достигали его сознания, уже просачивались сквозь барабанную перепонку, уже активировали миндалевидное тело, заставляя формировать эмоциональный ответ в виде блокирующего работу головы ужаса, уже воздействовали на префронтальную кору, убеждая «принять правильное решение». Тогда и сейчас, сейчас и тогда голос проникал прямиком в нервные волокна мозга, отдавая их хранителю единственную команду... Подчиниться.          Ты пожалеешь, уебок         — ОБЭП? — в удивлении выдохнул Кир. Вышло хреново. Правдиво отыграть озадаченность мешали ненависть и черви страха, копошащиеся в груди.          Занервничал: пересравшего мальчишку изобразить пока не получалось. Но нужной надорванности связки, надеялся, дали. А теперь внимание, вопрос: остался ли тот, на проводе, доволен? В голове мантрой вертелось: держать себя в руках. Заставить поверить. Добиться личной встречи. Держать себя в руках.            — Старший оперуполномоченный Николай Громов, — представилась трубка, и извилины как по команде принялись скрупулезно перебирать всех знакомых Николаев (три) и всех знакомых Громовых (один, физрук, сейчас за семьдесят). Обнаруженные соответствия имен не соответствовали сохраненным в памяти голосам. — Кир Александрович, компания, в которой вы трудились последние три года, занималась отмыванием денег через фирмы-однодневки и офшоры на Британских Виргинских островах. Что вам об этом известно?          — Ничего, — просипел Кир после непродолжительной паузы. Лучше. Уже лучше.         — Да неужто? — хмыкнул Громов с издевкой. — А документики-то говорят о другом. У меня на руках – доказательства вашей непосредственной причастности к процессу.          Сердце содрогалось прямо у горла, отзываясь на вросший намертво, а теперь пробужденный неясным триггером страх.         Еще лучше.           — Не понимаю.          Голос дал трещин, зазвенел и заскрежетал, что стекло под давлением кончика ногтя. Странный замес: ухо улавливало чужое дыхание, и одного лишь дыхания было достаточно, чтобы нутро крючило в иррациональном ужасе. Ужас тушил жажду мести, благодаря чему нужные эмоции стали-таки просачиваться в интонациях, и по итогу вместе с ужасом горе-Актер в нем испытывал мрачное удовлетворение. Чем бы ни кончилось…         …Ты ответишь…          — Вы разрабатывали для Red Dot модуль, — загундосила трубка. — Разрабатывали якобы под цели оптимизации расходов компании, — Было — На деле же его задача – проведение фиктивных платежей, сокрытие денежных средств, их отмывание и обнал, — Бред собачий — 33-я статья УК РФ – пособничество… — звонящий взял выразительную паузу, а Кир не стал ее нарушать. В конце концов, молчание – знак согласия, пусть считает, что жертва уже преисполнилась вящим страхом перед буквой закона. — А если в ходе допроса ваших коллег подтвердится, что вы, как старший бэкэндер, знали о функциях модуля… Не могли не знать… Вам будет предъявлено прямое соучастие в совершении экономического преступления, — Да не, не мог Санек так меня подставить — 174-я статья УК РФ – легализация доходов, полученных преступным путем. До семи лет, Кир Александрович.         Подготовился, сука         «Николай Громов» многозначительно замолчал, позволяя должным образом воспринять и усвоить информацию. Хотелось отдернуть телефон от уха, лишь бы больше не слышать его дыхание. Никогда не слышать. В сердце колыхнулось и расстворилось чувство узнавания: ведь уже было – уже остро испытывал это желание.         — Я не… — заикнулся Кир, но был бесцеремонно перебит:         — У вас впереди нары и шконка, — зашелестел собеседник. — Забудьте про свою беззаботную жизнь.         Должно быть, гундосый ублюдок наслаждался произведенным эффектом, по крайней мере, голос его при упоминании нар взлетел в высокие ноты. В общем, момент показался Киру подходящим, чтобы сдаться.         — Чего вы хотите? — упавшим (хотелось бы надеяться) голосом спросил он.          — Подумайте, Кир Александрович. Пока ваше имя не оказалось в списках подозреваемых. Пока мы не стали задавать вашим коллегам определенные вопросы. Либо адвоката начинай искать, — внезапно перешел на ты звонящий.         — Сколько? — процедил Кир.         — Три ляма. И мы случайно вас проглядим, учитывая, что вы уже уволились.         Стоимость самого святого, неповторимого, бесценного, самого уникального, что только существует в мире, стоимость жизни, жизни Тимура, мудила приравнял к ничтожным, вонючим бумажкам. Внутри клокотало и извергалось, голос сковыривал корки ран, причиняя едва уже терпимую боль, а душа металась между ужасом смутного узнавания, желанием сделать тварь мертвой и осознанием, что ради и во имя семьи ему придется остаться человеком. Не знал он другого способа передать на Небо: «Я любил тебя», – кроме как позаботиться о Яне.         — Когда? — тяжело сглотнув, уточнил Кир. Ему казалось, что каждая сэкономленная секунда тишины, каждая фальшивая нота в собственном голосе способна испортить все.         — Сейчас. Криптой.         — Криптой?.. — переспросил Кир ошарашенно.          Черт. Этого он не учел. А зря. Похоже, на свиданьице придется уламывать – при всех тех возможностях по совершению транзакций, которыми ныне обладает любой мало-мальски прошаренный юзер онлайн-банкингов и криптобирж.       На той стороне вопрос ответом не удостоили.         Нет уж. Не сейчас и не криптой, а коленкой в рожу при личной встрече. К тому же, здесь «Николай Громов из ОБЭП» себя подставил. Кому как ни оперуполномоченному знать, что нет ничего анонимного под луной и что операции в крипте фиксируются в блокчейне. Соблазн уличить гниду в подозрительной для человека его профессии неосведомленности был велик, но Кир решил двигаться намеченным путем. Для этого придется изображать хоть и в достаточной степени напуганную, но вместе с тем прошаренную жертву.          —  Крипта и банковские переводы оставляют след, — пробормотал он, постаравшись дать голосу панических ноток. — Я на это не пойду, ваши же потом за яйца возьмут. Только нал.         —  Сойдет, — чуть подумав, отозвался убийца брата. Прежняя «угрожающая нежность» тона исчезла, уступив место жадному нетерпению: товарищ «Громов» почуял пьянящий запах бабла.          Страх выедал нутро по кусочку, сердце галопировало, требуя назначить встречу немедленно, а разум же напоминал о фактах, которые были таковы: он пошел на сотрудничество со следственным комитетом, а сейчас одну за одной нарушает все договоренности. Интересно, что будет, если не сдержать данного оперативникам слова?         — Сию секунду такой суммы у меня на руках нет, — выдержав паузу, сообщил Кир. Он не понимал точно, как должен поступить дальше, но раз уж все выглядело так, будто «Николай Громов» оказался на крючке у трусливого и – какая удача! – и впрямь нечистоплотного айтишника, то почему бы не попробовать выцыганить себе немного времени на более спокойные размышления?          — Ну так поторопитесь достать, — прогундосили на том конце. — И… Вы же понимаете, что если обратитесь в полицию, вам впаяют по полной, Кир Александрович? Это я обеспечу. Деньги передадите через курьера.         — Бабки слишком серьёзные, чтобы доверять их кому попало... — прохрипел Кир, мысленно воздавая себе хвалу за все более убедительные интонации. Да, нагло и потому рискованно. Нет, не для того он проходит адовы муки моральных выборов, чтобы в результате любоваться незнакомой рожей, в которую даже не плюнуть.          На том конце повисло длительное молчание: кажется, «Громов» взвешивал все за и против. А может, просто думал, как бы поскорее дожать этого простачка.         — Ты не в том положении, чтобы торговаться, мальчик, — наконец резюмировал он.         Интересно, что будет за несогласование со следаками нюансов собственной импровизации? Что будет, когда возомнишь о себе черт знает что, в ответственный момент поступишь как мудак и угробишь месяцы чужой работы? О последствиях оставалось лишь гадать, однако мысленно Кир уже принес Сорокину извинения за all in на чужую жажду наживы.         — Мне нужны гарантии, что деньги до вас дойдут, потому что больше у меня нет, — взял высокие ноты Кир. Вроде бы звучало относительно спокойно, и вместе с тем на поверхность наконец просочилась истерика, которую он желал показать и никак не мог от себя добиться. — Я не стану доверять курьерам! Я согласен передать их лично вам! — Нормально… — И второе: где гарантии, что после этого все кончится?!          — Нигде, — хохотнула трубка. — Твою дверь не вынесут опера. Это и будут мои гарантии. До связи.         Блядь.          К моменту, когда в динамике послышались гудки, Кир ощущал себя рассыпавшимся на черепки сосудом, в котором когда-то зиждилась жизнь. Только сейчас обнаружил, что ночью вырубился прямо так – в грязных джинсах и толстовке, с натянутым на голову капюшоном с приставшим к нему репеем. Окровавленная салфетка-затычка валялась у подушки. Ладонь с усилием провела по подбородку – побриться бы, – поднялась, растопыренная, вверх по лицу и привычно легла на глаза, легкие раскрывались на четыре, замирали и сдувались на шесть. Соблазн решить участь убийцы брата самостоятельно так его и не оставил: неприятно щекотал нутро предвкушением самой возможности, ненависть баламутила разум и кровь. Все может кончиться уже этим вечером. Может!          Уподобиться тому, кого презираешь всей душой своей и сутью, – и стать чудовищем. Забрать чужую жизнь, исполнив роль карающей длани, – и нести эту ношу. Тимур никогда бы ему не простил. А Ян никогда не простит. Не приблизится Еся. Он больше их не увидит.         07:15 Кому: Андрей Сорокин: Объявился  

.

.

        От третьей сигареты на пустой желудок кишки крутило и неприятно кружилось пространство. В одно ухо просачивались жизнерадостные трели утренних пташек, а в другое – через наушник – нескончаемые указания: их гвоздями в башку пытался вколотить поразительно бодрый для этого времени суток следователь. Что щебет беспечных птичек, что тюканье по мозгам воспринимались сквозь пелену: упершись руками в края ржавой, облупленной бочки, Кир с отсутствующим видом рассматривал собственную перекореженную рожу. От воды пованивало. От мутных перспектив сегодняшнего дня – тоже.         Сейчас ты жив. А спустя пару часов – мертв. Правда, в эти самые секунды, когда ты неприязненно изучаешь свое отражение, когда, не отдавая себе отчета в механике действий, моргаешь и икаешь, ты о своей скорой незавидной участи не догадываешься. Земля пока еще вертится, и ты на автомате вертишься вместе с ней. Что-то там копошишься все, суетишься или наоборот замираешь и отступаешь – и упускаешь мгновения, позволяя им нестись незамеченными. Вертишься, не задумываясь, что они и есть кровь твоей жизни. Крутишься, не пытаясь застыть и осмотреться вокруг, и осознанно глубоко вдохнуть, и поблагодарить маму (ладно уж, и отца) за возможность ощущать утреннюю прохладу и запах затхлой воды в ноздрях. Бежишь, не замечая себя, того, как прямо сейчас щуришься на июльский рассвет, как в глубине нутра мечтаешь обнимать важных, быть нужным и любить любовью, на какую способен. Как страстно желаешь разрешить себе уязвимую близость, как хочешь позволить другим причинять тебе боль, ведь любовь и боль не существуют друг без друга.       Тебе дарована жизнь, но из минуты в минуту ты выбираешь существование. Слепо прожигаешь время, не задумываясь, не пытаясь и не останавливаясь. Однажды придет пора отвечать перед собой. Однажды ты очнешься, а жить стало слишком поздно.         — …сандрович, вы меня слышите?         — М-м-м… — отозвался Кир. Сейчас, пока ты еще жив, можно попробовать остановить мгновение: позвонить матери и успокоиться ее голосом, а встревоженное: «Что-то случилось, сына?» – пропустить мимо ушей, а пропустив, спросить: «Ма, помнишь, как мы пошли смотреть тебе кофту и ты купила мне тамагочи? Спасибо». Слушать ее растерянное молчание и захлебнуться в благодарности, к которой не способны мертвые. Мертвые вообще уже ни на что не способны, а живые...          Там история была простая: мальчишку, чей въедливый взгляд пытает из дрожащего отражения, мама однажды взяла с собой на вещевой рынок – у нее износилась кофта, а он не хотел оставаться дома один. И там, на развале, среди черных тетрисов, коллекционных зеленых киндер-крокодилов, голубых бегемотов и пластиковых машинок он откопал электронное яйцо. Помнит, что об острой вспышке желания им обладать не посмел заикнуться – постеснялся просить, ведь с деньгами в семье всегда был напряг: сам он донашивал одежду брата, а мама отказывала себе в нормальной еде под прикрытием диеты ради возможности подложить добавку вечно голодным растущим организмам. В общем, мальчишка тогда набрал в рот воды, но выпустить яйцо из рук почему-то не мог – пока мама мерила приглянувшуюся кофту, стоя на картонке за отвесной стеной из китайских курток, все вертел его в озябших пальцах, не в силах от него отказаться. Оно было такое приятно тяжелое, яркое! Голубое, с цепочкой-петелькой, тремя желтыми круглыми кнопками по низу и нанесенным по пластику желтым узором. А продавец сказал, что в нем живет щенок, что его надо кормить, поить и все такое, и тогда он вырастет и станет настоящим другом. В тот день мама так и не купила себе кофту, сказав, что ее все полнит. А яйцо купила. И мальчик ощутил себя самым счастливым на всем солнечном свете. Та покупка стала доказательством ее любви, а электронный щенок – другом.       Было у той истории и продолжение: спустя две недели «кто-то» из класса достал друга из раскрытого рюкзака и убил, сбросив назад до возраста яйца. Если бы мальчик тот умел давать пизды, этот «кто-то» выхватил бы конкретной. Но пизды давать он пока не умел (а лишь мечтал уметь), тем еще оставался ссыклом, так что лишь промямлил что-то, закупорив горе в себе.       Неважно.         — …вы согласны передать деньги.         Однажды большой мальчик отведет мелкого на интернет-рынок и предложит выбрать парочку тамагочи – каждому по другу – просто так, по приколу, показать, с чем когда-то игрался сам, и дать возможность своими глазами и руками пощупать технологический прогресс. Чтобы осуществить эту элементарную задумку, требуется всего ничего: умудриться остаться Человеком.       Усилием вернул себя в реальность.         — Да.         — Кир Александрович, сосредоточьтесь, — строго призвал Сорокин. — Еще раз. Вы сообщите объекту, что готовы заплатить. Наличными и побыстрее. Если его напряжет ваша спешка, свалите на слабые нервы и желание спать спокойнее. На необходимость срочно уехать к захворавшей матушке, придумайте. Имеется вероятность, что он действительно явится на точку сам.          — А если нет?         — Тогда план Б, — Есть план Б? — Будем действовать по обстоятельствам. Однако наши специалисты анализировали запись и заключили, что подозреваемому нравится испытывать судьбу. Он создал условия и заставил Тимура Александровича им подчиниться, он провоцировал и получал удовольствие от его реакции, давил и манипулировал его сознанием, он играл. Не исключено, что он вновь будет искать тех же эмоций, тех ощущений. Власти, контроля…          Но ведь должен же он понимать, что я могу его узнать…         Меж ребер кто-то вогнал лом и теперь пытался их раздвинуть.          — Социальными нормами и правилами подозреваемый пренебрег, эмпатии не проявил, продемонстрировал яркую агрессию и враждебность – эмоциональную и физическую, — хладнокровно продолжал Сорокин. — Можно говорить о склонности к риску. Не исключено, что мы имеем дело с социопатом. Почти уверен, что посредников между вами не будет.         Кир рывком втянул в легкие еще сырой воздух. Не ровен час, проснется Ян, и к этому моменту надо как-то вернуться в строй, и придумать что-то, и не выдать собственную разболтанность ни племяннику, ни той, с кем он племянника вновь оставит. Как-то надо, надо что-то изобразить, но как, когда части вспоротой, искореженной брони хаотично разбросаны окрест – совсем бесполезные и будто не подлежащие ремонту?         Как-нибудь, «ка́ком кверху». Да, Тим? Я всегда считал эту твою фразу дебильной, сорян         Тимур хранил молчание.       — Зачем вы мне все это рассказываете, Андрей… Евгеньевич?  — надавив пальцами на прикрытые веки, поморщился Кир.          Пусть все быстрее кончится. У него теперь появилась новая цель – и это не похороны ублюдка-социопата (пусть сдохнет в муках), а самый навороченный тамагочи, которого лишь удастся найти на маркетплейсах. Обещает, что скупит все, на что у Яна ляжет глаз, любые конструкторы, роботов и машинки. Подарит немножко радости, а если повезет – и счастья, и памяти. Немного любви. Обещает…          — Вы первым вступите с ним в контакт и должны понимать, с кем имеете дело, — терпеливо пояснил следователь.          — Ясно.         И Сеньке тоже что-нибудь купит. Не знает. Жаль, не купишь путешествие на машине времени: скатать бы ее туда, где мир еще не кажется ей враждебным местом. Аньку бы отправил в ретрит: говорят, люди там умудряются переосмыслить жизнь, а ей бы не помешало взглянуть на все иначе. Маме? Маму навестить, внука привезти понянчиться. И десяток кофт. Какой там у нее сейчас размер? Пятидесятый?.. Жуже купит мяса шмат, пусть чавкает. Вроде никого не забыл.         — Жду данные по времени-месту, — отчеканил следователь.         При мысли о Есе вновь засвербило в груди: почему не получалось отделаться от тошнотворного, кислого ощущения, что его обманули?          — Да.         — Будьте на связи, информацию докладывайте незамедлительно.         — Да.         Планов резко стало так много, а времени успеть, может, и не осталось. Успеть все у него была целая жизнь, а он и не почесался.          — Кир Александрович?..         — …. … …         — Не делайте глупостей.         — Да.       

***

        Если вселенная пытается чему-то ее научить, то она решительно не понимает сути урока!         Солнце едва достигло зенита, а этот Рома, этот несносный Рома, которого не видели бы ее глаза, висел на ее хлипкой калитке пять минут кряду и пять же минут кряду игнорировал всяческие намеки на то, что она не желает не то что пускать его на собственный участок – смотреть на него не желает.          — Ну, Сень, — протянул он вполовину смешливо, вполовину жалостливо, а впрочем, просто издевательски, — ну, перестань, ну, пожалуйста. Ну, я все понял! Ну, был дурак!         Был?!         Хорошо, что не видят его ее глаза – глаза ее закрыты, а то бы… А то бы не знает что!         Подставив лицо теплому ветерку и солнцу, Еся решила: будет назло всему миру высиживать посреди своей лужайки. Да, возможно, со стороны выглядит все это дико и глупо, да, возможно, дражайшая соседка Антонина Павловна, наблюдая за картиной со своих картофельных угодий, внутренне покатывается со смеху или традиционно выступает безголосой группой поддержки, но Еся решила: «пересидит» неприятеля, не выходя из позы лотоса. В самом деле, не хватало еще, чтобы от своих недругов она бегала по своим же соткам! Отсюда они ее не выживут! Фигушки!         Я доверяю миру         Снова плохо спала, снова видела, казалось, отступивший кошмар: два (четное!) присыпанных снегом, засохших цветка на серой бетонной плите, паутина голых ветвей и невыносимая кладбищенская тишина. Сон ее в медитацию и загнал, но пока утренняя тревога не оставила, наоборот – чем больше усилий Еся прикладывала к тому, чтобы абстрагироваться от смыслов, тем ей становилось волнительнее: голову вновь штурмовали мысли о неминуемом возвращении Олега. Он-то окончательно ее и уничтожит, и только и останется, что нести цветочки на могилку ее души. И все же, стоит сказать, что несмотря на копошение скользких щупалец в районе солнечного сплетения, она неплохо держалась. До тех пор, пока Ромочка не почтил ее своим визитом и ментальные тучи над ее головой не сгустились в беспросветный морок. Вот-вот громыхнет и ливанет.          — Где там твой шкет? Я ему конфет принес, — не унимался неугомонный. Приоткрыв один глаз, Еся констатировала: расплывшееся пятно, увенчанное пшеничной шапкой волос, обреталось все там же, у многострадальной калитки.         Я верю в себя и свои силы         Впереди только хорошее          Я доверяю людям       Он больше никогда не приедет         — Вкусных, — чуть подумав, сообщил Рома. — Сень, ну хватит уже, ну! Я понял!        Я желаю всем любви и счастья         — Рачки́? — ядовито прошипела Еся. И тут же отругала себя за проявление слабости. Ей все равно, совершенно все равно, все равно…          — Че? — фыркнул незваный гость. — Че ты там шелестишь?          Ничо. Сегодня будет восхитительный день, — попыталась абстрагироваться от происходящего она, но под налитыми веками упрямо проявлялись ночные картинки, и тяжесть предчувствий мешала уверовать в мантры – все они казались ей пропитанными ложью.          — Слушай, по поводу того, что я тебе тогда сказал… Ну, типа, что ты с припездью… — Рома замолк, а Еся представила, как, должно быть, нелепо выглядит сейчас в его глазах. Ну и пусть. В попытке привести ум в спокойное состояние попыталась дышать «по квадрату», как в свое время учила Марина. Ноздри втянули воздух на четыре счета, на четыре счета легкие застыли, на четыре выдохнула через рот. Па-а-ауза на четыре… Зато у нее костюмчик спортивный классный – папин, из девяностых, темно-синий с красно-желто-белыми лампасами, ни у кого сейчас таких нет. — Бля, Сень, я не могу так разговаривать!         Я могу любить и быть любимой       Я себе разрешаю         — Ты всегда такая гостеприимная? — тон Ромочки внезапно сменился на добродушно-насмешливый, как если бы на него снизошло вдруг озарение, что эта Сенька и впрямь с припездью и что ничегошеньки он с этим обстоятельством поделать не сможет.         Я прощаю всех, кто меня обидел. Я не держу на них…         — Да чего ты с этой шизичкой якшаешься? Не видишь, что ли – не даст.         — Захлопнись.         Резко распахнув ресницы, Еся обнаружила за Роминой спиной Немилую Милу. Выглядывая из-за плеча своего приятеля, та с предсказуемо брезгливым выражением лица рассматривала восседающую посреди газона хозяйку участка. Честно говоря, появление Душечкиной удивило, если учитывать, с какой неохотой она всю жизнь покидала свои хоромы да королевский сад. Еся обреченно вздохнула. И при Роме держаться было сложно, а сейчас, когда подоспела тяжелая артиллерия, станет в разы сложнее. Вернулось знакомое чувство: вновь ощутила себя диковиной зверушкой, и зверушке той очень захотелось дать слабины – перестать развлекать глазеющую, тыкающую пальцами толпу и отползти в нору. Точнее, не отползти, а с достоинством удалиться. Но папа всегда говорил о том, что и один в поле воин, и призывал быть выше их всех.          — Фу-у-у-у, — демонстративно надула глянцевые губки Мила. — Как грубо.         — Да потому что заебала, Мил, — огрызнулся Рома, как-то устало, впрочем. — Достала мне указывать.         Я прощаю всех, кто причинил мне боль. Я не держу на них зла…       Ладони традиционно вспотели, и Еся прикрыла глаза, пытаясь унять волнение, а торговля с самой собой меж тем продолжалась. Та ее часть, что любыми способами избегала болючих столкновений с реальностью, сейчас предсказуемо отказывалась становиться мишенью и разрывалась сиреной, призывая скрыться с глаз своих обидчиков как можно скорее: молча встать, не торопясь сложить коврик и покинуть лужайку, пока они там между собой грызутся. Ни словечка они от нее не услышат, ни одна мышца не дрогнет на ее лице, ни одна эмоция не проступит, не будет им ни слезинки, ни морщинки, ни укушенного ногтя. А другая часть, та, что совсем недавно едва лепетала, теперь язвительно интересовалась, где, скажите на милость, вскинутый в воздух фак. И требовала отмереть. Та, другая, часть заявляла, что настолько быстро сдаваться нельзя, что нужно сопротивляться и бунтовать, иначе... Что уж на своей-то территории она должна чувствовать себя хозяйкой положения, что реально задрали и можно и в лес послать. Голос креп, и принадлежал он почему-то...         — Граждане, расступитесь, — послышалось сосредоточенное и суровое, сердце врезалось в ребра и камнем засвистело в пятки. — Я прощаю… Прощаю… Я тебя прощаю! — Что за столпотворение?         — Вам тут всем медом мазано? — возмутилась Мила. — Че вы все к ней претесь?!         Стоило взглянуть на картину со стороны, как лицу прилипла кровь. А в его глазах – как она сейчас выглядит в его глазах? Так же нелепо, как тогда, в третьем классе?.. Когда остроту языка на ней оттачивали все, кому не лень? Когда она вот так же молча сносила глумление и прямые атаки? И ведь ничего за двадцать лет не изменилось. Погляди, Аверьянов – ничегошеньки!         Не удержавшись, Еся приоткрыла ресницы – не слишком широко, дабы штурмующие калитку не заметили ее реакции, но и не едва-едва, ведь сквозь узкие щелочки ничего не увидишь.         — Люд-мила, дай пройти, — беря Душечкину за плечи и отодвигая ее с прохода, словно мешающую тумбочку, недовольно потребовал Кир. Да, тот самый Кир, который когда-то предпочитал не привлекать к себе лишнего внимания, выбирая отмалчиваться и сливаться с партой, точно-точно он, вне всяких сомнений – тихоню «Аверьянова» Еся отныне видела в каждой выточенной черточке надменного лица. Кому он продал душу? Сердце металось, норовясь теперь выпрыгнуть через горло и, наверное, таким нехитрым способом самоубиться, чтобы больше не чувствовать то, то вопреки всем уговорам чувствовало. Это му́ка. А еще – а еще он застал ее врасплох: после вчерашнего она не ждала его так скоро. Вчера она вела себя как отмороженная, воистину больная, они догуливали в звонком молчании. Ее сжирало отчаяние. Она не чаяла…           Услыхав полную форму своего имени, Мила скривилась так, словно махом хлопнула стакан водки, а Рома громко хмыкнул и нехотя посторонился. Вслед за Киром в калитку прошмыгнул напряженный Ян, а в спину ему донеслось:         — Эй, крендель! Ты это, слушай… Я тогда сдуру ляпнул, ну, про семью. Просто ступил.         Вот когда пришло время пугаться по-настоящему, ведь, рассказывая Киру о ситуации со старым знакомым, она умышленно не назвала имен. Дернувшись, Еся уставилась на «столпотворение» у калитки. Кир замер на полушаге, как будто передумав заходить; заторможенно перенес вес на ногу, подтолкнул Яна в ее сторону, а сам резко развернулся и вышел за периметр. Все произошло стремительно, но гримасу на его лице Еся разглядеть успела, и это было до того жуткое зрелище, что изображать из себя буддистского монаха в нирване не осталось никаких сил. Еся вскочила на ноги и секунды спустя уже крепко сжимала Янову ладонь. Слух напрягался, взгляд, размыв Милу в пятно, теперь неотрывно следил за фигурами двух рослых парней. Вид имея уверенный, глядя свысока, угрожающе (да как он этому научился?!) Кир надвигался, надвигался неотвратимо ­­– так, что Ромочка даже немного попятился в сторону скрытого за чубушником электрического столба. Кир что-то говорил – уши не различали смыслов, зато глаза явственно видели шевеление губ. А затем воздух разрезало громкое:         — Да все-все! …Я понял! …Окей. …Да я просто извиниться хотел! Чувак, правда… Я не хотел твоего мальца обижать…  А че она?.. Она меня всю жизнь триггерит. Я с ней уже хуй знает сколько помириться пытаюсь, и все одна хуйня…          Помириться?!          Это что же у Кира случилось с лицом, что у Ромочки возникло непреодолимое желание пуститься в оправдания, а нарываться желание не родилось? Это что же надо было сказать?.. За какое такое взять место?.. И какого фига тут растет этот чертов куст? Ничего не видно!         — Ты че, реально собираешься перед ней пресмыкаться? Дебил, что ли? — зыркнув в сторону Еси, застрочила пулеметной очередью Мила. — Больной совсем? Гордость свою подбери и пошли отсюда!         Господи боже…         Наконец Кир появился в поле зрения: обойдя Душечкину, застыл у калитки.       — Че, схаваешь? — устремляя взгляд на своего оппонента, с издевкой передразнил Милу он. Судя по ответному молчанию, Рома действительно собирался «схавать». А может, взвешивал за и против, пытаясь решить, охота ли ему связываться с этим… С этим. Этим провокатором.          — А, ясно. Хозяйке перечить язык отнялся, — поддел Кир. Очевидно, он был на взводе. Голос его сочился ядом, лицо кривилось, на цель он смотрел вызывающе, цепкий взгляд не отпускал, и в Есе крепли подозрения, будто он напрашивается намеренно, будто лишь воспитание мешает ему перевести диалог в иную плоскость, будто он только и ждет, что броска, чтобы возник повод отбросить никчемные интеллигентские замашки. Не ясно ей было одно – почему. Ведь в его адрес Рома и слова не сказал.          И по одному ему известным причинам по-прежнему не желал говорить. Меж тем, презрение и брезгливость на лице Кира проступили с такой графической четкостью, что Есе совсем подурнело: это выражение было ни чем иным, как брошенной перчаткой. Киру не было надобности махать кулаками, одним лишь надменным видом он умел смешать оппонента с навозом, и это было... Только один человек в ее жизни был способен на такие впечатляющие фокусы. И при мысли о нем становилось все так же гадливо и все так же тошнило.          — Тогда у меня для тебя херовые новости, чувак, — так и не дождавшись внятного ответа, сверкнул Кир глазами. — Тряпка ты. Мальтипу со стразой в жопе. Хвостиком-то перед ней чего не виляешь? — ледяной взгляд, отцепившись от Ромы, устремился на застывшую Милу. — Ну же, будь хорошим мальчиком, она же скомандовала. Сидеть. Лежать. Лапу.         Господи боже…         Еся поймала себя на том, что вообще, в принципе, совсем не дышит. И что от нехватки кислорода кружится голова. Что в воздухе висит свинец, а в голосе Кира звучит угроза и – нет тому никаких объяснений – приглашение «пойти выйти». Что сравнить Рому с болонкой – это надо совсем отбитым быть, пусть это и очень смешно, что вот сейчас-то Кир своего и добьётся… Если, конечно, Рома в курсе, кто такой мальтипу. Что ранее ей не приходилось задумываться о природе отношений в Милиной компании, но Кир, имевший возможность наблюдать их из-за забора, только что с присущей ему изящной прямотой подкинул всем присутствующим пищи для размышлений.         — Слышь, заткнись, — раздалось из-за чубушника раздраженное шипение. Рома по-прежнему не горел желанием ни приближаться, ни показываться на глаза.        — Плохой мальчик... — закатив глаза, протянул Кир разочарованно и словно бы нараспев. — Плохой, плохой. Не будет тебе прощения и угощения...         — Они что, будут драться? — пискнул Ян, пятясь за спину.          Не знаю…         Даже Ян – и тот почувствовал исходящие от дяди волны необъяснимой агрессии. Возможно, чувствовал ее и Ромочка и не совался под горячую руку именно по этой причине. Не соображалось, ноги налились чугуном, она не успевала следить за перебранкой, точнее, за выступлением одного, не могла понять, должна ли вмешаться или нужно дать Киру возможность высказаться и защитить семью. Ведь изначально он на это отреагировал? На слова Ромы о семье?.. Так?.. Он же понял, что тогда это был Рома?.. Да?.. Взбесился и решил в ответ сравнять его с дерьмом, проигнорировав корявые извинения?         — Киру не понравилось, что этот парень тогда тебе сказал… — залепетала Еся, не сводя глаз с напряженной сцены, что продолжала разворачиваться за забором. — Кир, наверное, хочет ему объяснить… Что тогда он был не прав…          В ней одновременно сосуществовали странные, противоречащие чувства: жажда пусть чужими руками, но поквитаться за испытанную ребенком боль соседствовала со страхом перед неминуемыми последствиями, ведь физически Рома не слабак.         — Ром, да она же никто! Че ты как размазня? — бросив в них с Яном очередной сверлящий, злой взгляд, взвизгнула Мила. — С ума сошел?! Пошли, говорю!         — С-с-сыкло, — расправляя плечи навстречу «размазне», с пренебрежением припечатал Кир. Детская ладошка крепко-крепко сжимала ладонь, а подозрение, что Кир не собирается тормозить, уже давно превратилось в стопроцентную уверенность. Расслабленная поза его была обманчива: на деле он, заходя все дальше, прощупывал чужие пределы, он провоцировал, готовый отвечать силой в любое мгновение. — Еще и безголосое. А ты… — смерил Кир Милу неприязненным взглядом, — собираешь вокруг себя пустышек, чтобы на их фоне чувствовать себя хоть кем-то. Ну так для тебя у меня тоже херовые новости, Людмила. Ты и сама их знаешь. И он их знает. Все их знают. Кончика ее ногтя ты не стоишь. Никто – это ты. Это ясно? Андэрстэнд?          — Ну ты и говнюк… — прошипела Мила. — Ром! — вдруг крикнула она куда-то в сторону. — Подожди!         — Да отвали ты! — разнеслось над участками под аккомпанемент шороха трескучего гравия, а когда шарканье стихло, улицу внезапно огласил то ли развеселый, то ли отчаянный крик: — Сенька, я мудак! Извини! Мелкий – и ты извини!         Сердце дернулось, Кир повел желваками и то ли в удовлетворении, то ли наоборот в разочаровании цокнул, Ян задрал голову в поисках ответа, а покрасневшая щеками Душечкина воскликнула:          — Придурок! А ты… — яростно ткнула она пальцем Киру в грудь, — Ты пожалеешь.          — Гуляй, — меланхолично отозвался Кир. — А то еще что-нибудь интересное про тебя расскажу.         Предостерегающе уставившись на Милу, скрестив руки на груди, Кир застыл на бетонной дорожке и не двигался до тех пор, пока та не сдалась и, вздернув нос, не отчалила вслед за Ромой. Вновь зашуршал и замолчал под оскорбленной поступью гравий, закрутились и повылетали из головы панические мысли, на мгновение стало невыносимо тихо, и в этом ошалелом вакууме сошедшее с орбиты сердце с надеждой задало единственный вопрос.         «Значит, меняются?»         — Ян, говорят, там грибы пошли. Пойди проверь лесок, — раздался как издалека напряженный голос. — Иди-иди.         Ян явно намеревался возразить, уже и рот открыл, но под строгим, выжидательным взглядом дяди все же высвободил ладошку и покорно двинул исполнять поручение, а Кир, проследив за тем, как племянник ныряет в окружившую старую сторожку рощицу, развернулся к ней.         — Спасибо, — мечась взглядом по сосредоточенному, только теперь разглядела, что осунувшемуся, лицу и залегшим под глазами теням, пробормотала Еся. Кажется, этой ночью Кира тоже мучала или бессонница, или кошмары. В груди по-прежнему глухо отстукивало SOS и было понятно, что сигнал не поменяется. — Я… Не знала, как от них избавиться.         — Ерунда, — поморщился Кир неприязненно. — Сень, слушай, я в ближайшее время, может, сегодня, снова поеду в город. Это… Ну, в общем, по делам брата, — он понизил голос, а взгляд отвел. — Побудешь с Яном? Я его с собой не могу. Нельзя.         — Само собой, — кивнула она. Ничего в поведении Кира не сообщало о том, что между ними что-то изменилось. Он вел себя как ни в чем не бывало, будто не было ни ее побега, ни охватившего ее при встрече коматоза. Будто не было ни танцев, ни одних на двоих наушников, ни вранья взахлеб. Будто его расположение сохранится, даже если вскроется вся-превся правда. И нутро вновь поддавалось опасной иллюзии, словно именно этот человек примет ее любой, словно именно он способен ее понять и приручить обезумевший табун ее тараканов.         — И… Слушай… Если что… — словно в нерешительности замолчав, Кир уставился куда-то на старые качели, а она сделала на подкорке пометку о том, что превращение его лица в мраморную маску пора начинать читать, как дурное предзнаменование. Такую она видела вчера, когда пришло сообщение, такую видела, когда ему кто-то звонил и он на следующий день уехал, такая сковывала его мимику прямо сейчас. — Документы Яна и всякие другие у меня в спальне в тумбочке. Ключи от квартиры тоже там, — закончил Кир безучастно.           Какие еще документы?.. Какие ключи?.. Что?!         В груди треснуло и оборвалось. Вот теперь-то кислород в легких закончился окончательно, и пространство резко накренилось. Прислониться бы, присесть, но в зоне досягаемости ничего и никого, кроме Кира, не оказалось, а Кир выдерживал уважительную дистанцию, словно не было никакого вчера, когда на этой самой лужайке он приводил ее в чувства под Виардо. Под Виардо... Она ведь почти ничего об этом не помнит: кажется, в момент, когда он сжал вложенные в ладонь пальцы и осторожно потянул ее на себя, ей напором кипятка из брандспойта напрочь вышибло сознание. Плохие новости: сознание с тех пор так к ней и не вернулось, потому что она хочет на него опереться. На... На... Опереться на мальчика, который когда-то показал, что не поддержит. Новости хуже некуда: он говорит ей про ребенкины документы, а она хочет во вчера.         — В смысле, документы?.. — с трудом вытолкнула Еся. — Зачем ключи? Кир, ты о чем?         Вопрос он проигнорировал: повернув голову в сторону сторожки и убедившись, что ребенок занят поиском грибов, которых там отродясь не водилось, хлопнул ладонью по карману, оправил туда руку и изъял наружу криво сложенный альбомный лист.         — Телефоны… — протянули ей белый квадратик бумаги, — Первый – моей матери, Яновой бабушки, второй – моего отца, его деда, третий ­– Анин, четвертый – следователя, Андрей Евгеньевич его зовут, там все подписаны. Пятый – ну, пятый мой. Наш адрес в Москве. Ну… На всякий.  Хотя у Яна бабушкин номер есть. Ну, все равно лучше пусть будет.         — Кир?.. — Еся попробовала заглянуть в глаза, но тот упрямо отводил взгляд, что пугало просто до чертиков. Нет, прямо признаться, лишало остатков разума. От лица его отхлынула кровь, и резкие черты окончательно замерзли, напоминая высеченные изо льда.           — А, ну вот, — скользнув беглым взглядом по сообщению на экране смарт-часов, кивнул Кир себе. — В пять. Значит, часа в три отсюда двину. Спасибо за помощь.         — Кир?.. — протянула она, холодея.          — Просто… — скривил он рот, — ну, вдруг меня на дороге на столб намотает, что тогда?..  Я еще в прошлый раз думал, что нужно было оставить тебе контакты, раз Ян с тобой. Ну мало ли, — будто спохватившись, что показал лишнее, Кир резко отвернулся и продолжил: — Ладно, забудь. Все это просто для подстраховки. Это теперь все люди в моей жизни, так уж вышло.         Стало так понятно и больно.         — Кир… — тихо позвала Еся. Как попка-дурак: Кир да Кир, будто ничего больше сказать не может. Самое ужасное, что и правда не могла, потому что после вчерашнего так и не пришла в сознание, и хотелось сделать один широкий шаг вперед. Шага было бы достаточно...       На мгновение он все же к ней вернулся, и она все же удержала его взгляд – пронзительный и бездонный, вопрошающе-ищущий, то ли разоблачающий, то ли разочарованный, всякий – ей в душившей ее панике чего только не мерещилось. Происходило страшное – оно точно происходило, как бы Кир не пытался это скрыть. От него исходили волны черной тревоги и запрятанной агрессии – набегами они облизывали ее берега; его запредельное напряжение ощущалось покалыванием кожи и головокружением, его энергия была густой и холодной, как космос и, подобно звуку, реверберировала от всех поверхностей, насыщая пространство. Отделаться от подозрения, что Кир недоговаривает, ей так и не удалось, и аргументу про столб интуитивно не верилось, хотя логика здесь определенно прослеживалась.       — Спасибо, — прошептал он искусанными своими губами, и уголки их не дернулись, а под ресницами было черным-черно. Его волчьего взгляда испугался бы каждый, и теперь стало ясно как день, почему ретировался Рома.         — Нет там никаких грибов, — выскочив из рощицы, уведомил Ян всю улицу. — Одни  эти… Как их?.. Ну, эти… Сыроежки.