XXII. После

      Сцена

      «Помнишь, как я полез на антресоль и нашел там папину скрипку?»         Нет         Отрицание вышло резким, открещивающимся, а Тимур в ответ лишь понимающе ухмыльнулся, сообщая поползшим вверх уголком рта: «Не изменяешь себе». Действительно, не мог брат ожидать иной реакции, пусть и прекрасно знал истинный ответ, видел, какие воспоминания еще хранились в архивах разума, а какие бесследно канули в лету за невостребованностью или стирались с особой настырностью. Воспоминание о белесом от столетней пыли кофре, черных отпечатках Тимовых пальцев на его поверхности и самом Тимуре, высунувшемся наружу и окидывающим домашних горящим, торжествующим взглядом кладоискателя, пока жило. Да, Кир отлично помнит, как, обрамляя лицо, двумя шторами свисали кудри в хлопьях пыли, и зачем-то помнит, как из недр антресоли доносилось восторженное: «Прикинь, тут папины удочки!» «Коробка какая-то… С записками». «А это че? Лыжи? Фига…». «Тут это… Смычки. Лохматые какие… А это че? Канифоль?..  Фу, блин. Апчхи!» И как с потолка сыпались ошметки грязи, и какой стоял жуткий грохот (фиг знает, как антресоль под весом Тима и всего, чем к тому моменту была нашпигована, не рухнула им на головы). И как сильно хотелось ему, шестилетнему дохлику, самому оказаться в том «набитом всяким хламом», хранящим семейные тайны потолочном шкафу, и как мать настрого запретила, заявив, что он там переломает де себе все ноги и выколет оба глаза. Тимур обещал, что как-нибудь, когда мамы не будет дома, организует на антресоль вылазку, и даже годиков через пять вспомнил об этом и готов был выполнить обещанное, но Кир к тому моменту уже наточил на отца острый зуб и «потерял» к ярусу интерес.          Трус. Мстительный трус.         Но что-то и впрямь нет настроения предаваться сантиментам.         Ехать сегодня будем?!         Резко вывернув руль, вильнул в правый ряд, откуда, не утруждаясь включением указателя поворота, ушел в крайний левый. Сзади взбешенно засигналили, сообщая, что думают о дятле на «Шкоде». Подрезал? Да похуй.         «Давай без глупостей, братиш», — вытолкнул струю дыма в приоткрытое окно Тимур. Теперь его голос звучал иначе – жестко, предупреждающе, требовательно. Ну, началось. Как бы Кир ни пытался отвлечься от черных мыслей о перспективах завтрашнего дня, они с завидным упорством возвращались в черепную коробку. Почему-то назавтра он видел себя за решеткой в компании наркоманов, насильников и убийц. Хотя, возможно, убийцам положены отдельные камеры.         Не повторяй за следаком, — огрызнулся Кир в никуда. — Почему одним глупить разрешено, а другим нет?         «У меня не было выбора».         Выплеск раздражения Тим заткнул напоминанием, с которым с некоторых пор стало сложно спорить.         Странное дело – был период (короткий), когда образ брата перестал частить перед глазами, но вчера Тим вернулся – и вернулся громко, распахнув дверь в сознание с ноги. И сейчас сидел по правую руку, на пассажирском, накинув на голову капюшон плотной розовой толстовки с жирной оранжевой надписью «Эксперт по наведению суеты» (уж Кир-то знает), и курил в щель окна, всем своим видом и позой демонстрируя скуку. Вьющиеся пряди шторами обрамляли лицо. Все-таки нездоровая какая-то фигня.         У меня будет. Будет выбор         До последнего мгновения – будет. И у Тимура до последнего мгновения был: Тим выбирал и выбрал. Так что вот не надо ему тут.         Как бы хотелось, чтобы выбор и правда оставался. Кир вспоминал давно уже забытое, сладкое (и ложное) чувство свободы от обязательств, вспоминал пору, которую в моменте не ценишь – пору, когда несешь ответственность лишь за себя, имеешь полную власть над собственной жизнью и чувствуешь себя в праве распорядиться ею по своему усмотрению.          «Нет, — мягко, уверенно возразил голос брата. — Не будет».         Конечно нет.         — Блядь! — бросив авто в центральный ряд, Кир в бессильном протесте обрушил ладони на руль. Блядь. Блядь. Блядь. Блядь. Блядь!         !!!          Об руль хотелось биться башкой.         Знает, что нет.         Что толку растрачивать энергию на злость, торговлю с собой и сотрясание воздуха? Смысл раздувать пламя своей ярости? Когда ее адресат недоступен, сам становишься ее заложником, и тогда умри все живое, ни в чем не виноватое, и ты сам. Выбора не было, нет и не будет, потому как отблагодарить Тимура можно, лишь даруя жизнь его палачу. «Выбора нет. Смирись», — вот что в унисон твердили оба голоса.         Все минувшие сутки походили на какой-то дурной и дешевый артхаус, сюжетец для которого написал бесталанный сценарист. А ему, вестимо, досталась роль протагониста. Ну, это по замыслу сценариста, а там как фишка ляжет. Временами он выпадал из реальности, тела и памяти, временами все вокруг и вовсе начинало казаться сном.          Во-первых, этот больной гандон с его больными выходками и попытками в запугивание. Во-вторых, иррациональный страх, который рождал гундосый голос. В-третьих, образовавшаяся в телефоне коллекция скриншотов переписок и даже аудиозаписей, сделанных без ведома собеседника в нарушение российского законодательства (так что в случае чего уповать придется на защиту следствия, которому должны пригодиться любые улики). Вот где пошли в ход смарт-часы, купленные еще в том году из праздного любопытства, не произведшие на него ни малейшего впечатления и прихваченные на дачу с целью потестировать функции, которые он так ни разу и не потестировал.          В-четвертых, Еся, ее отрешенность и табун ее фанатов (а вот и линия френдзоны, чтобы разнообразить сюжет и привязать сентиментального зрителя к экрану).          …В двенадцать лет – про домик зайчика?         …Давай об этом после…         В-пятых, место воображаемого брата на пассажирском сидении вот-вот должен был занять мешок с мечеными купюрами. Встреча с неназванным лицом была назначена на парковке перед «Пончиками и Блинчиками». Навигатор показывал разворот в сторону области через триста метров и прибытие на точку через пять минут. И весь этот сюр происходил наяву, прямо посреди его скучной, избавленной от любых рисков жизни.         Если бы к этим минутам Кир сохранил способность впечатляться, он бы, наверное, впечатлялся, но Кир чувствовал себя выскобленным досуха, все семьдесят пять километров пронзающих тело нервных волокон были смотаны Кем-то в тугой клубок, и перегруженный мозг не мог прочувствовать ситуацию сполна. Не справлялась с давлением психика. 

Сцена

        Спустя запланированные пять минут «Шкода» припарковалась на съезде, уткнувшись мордой в нестройный ряд контейнеров для мусора. Если однажды ему захочется вернуться в этот день памятью (что вряд ли), пригодятся детали, например запах бензина и нагретого июльским солнцем асфальта. Несмотря на общее шаткое состояние, Кир подметил и ворота с надписью «Садовый центр» немного в стороне, и плетенные корзины, выставленные на всеобщее обозрение прямо перед въездом на территорию центра в качестве приманки для автолюбителей-грибников; и, конечно, настоящий голубой вертолет с настоящими лопастями на лужайке (а волшебник, поди, точит пончики вон в той сомнительной забегаловке). Как и зачем эта махина очутилась именно здесь, оставалось лишь гадать.          Отправив Сорокину сообщение, Кир открыл окно, откинулся на спинку сидения, обреченно прикрыл глаза и попытался отвлечься на гул трассы. Бесполезно: ощущение тяжести, скребущего страха, растерянности и сомнения в успехе предприятия продолжали вскрывать грудь. А мозг вновь и вновь прокручивал скупые рассуждения Сорокина о том, почему ставка должна сыграть. По мнению Андрея-так-уж-и-быть-Евгеньевича, «подозреваемый» не должен почуять подвоха, поскольку, оценивая свои риски, будет опираться, во-первых, на свою «гениальную» легенду, во-вторых, на превзошедшую все его ожидания реакцию жертвы, и в-третьих (и основных), на ничтожное количество времени, которое пройдет между его первым звонком и встречей с этой самой, трусливой, желающей как можно скорее откупиться от возможных проблем с «законом», жертвой. По мнению Сорокина, «подозреваемому должно быть очевидно», что за пару часов полицию в курс дела не введешь, на уши не поставишь и операцию с группой захвата не организуешь. А значит, есть шанс, что «подозреваемый» рискнет явиться лично.          В общем, ставка оперов была сделана на скорость, что и стало причиной встречи в этом странном месте, в резких тенях вертолетных лопастей, а не в следственном отделе: времени на соблюдение всех формальностей остро не хватало, и Сорокин заверил, что все бумажки о передаче вещдоков будут оформлены после – после поимки «подозреваемого», в его, Кира, обязательном присутствии. «Подозреваемый», «подозреваемый»… Сука-гнида-блядь-мразь-убью! Может, и не состоится для него никакое после. Одно немного утешало – если что, у Сени все контакты на руках. Все документы.         …Двенадцатилеткам про домик не заливают         Эта тревожная мысль сутки кряду пыталась прорваться через баррикады чрезвычайных обстоятельств, усиливая и без того невыносимый зуд меж ребер и подкатывая к горлу приступами тошноты, однако сместившийся фокус внимания надежно оберегал и без того тронувшегося умом хозяина от окончательной потери кукухи. После. Про домик для двенадцатилетних зайчиков – после. Вот и новый резон держать себя в руках.         Стук костяшек по приспущенному стеклу выдрал в неприятную реальность и заставил разлепить глаза. Неохотно перекатив голову по подголовнику, Кир уперся взглядом в мужчину, неприметного с головы до пят. Моргни – и забудешь, кого видел, в лучшем случае вспомнишь зажатый под мышкой белый бумажный пакет с жирными, маслянистыми пятнами от пончиков. Вспомнишь отблеск крошечного объектива в рукаве и потрепанный рюкзак за плечом. А больше, в общем-то, ничего. Залысины на лбу и кольцо на безымянном, потрескавшуюся аппликацию Metallica на черной толстовке. Мужик как мужик.           Четко, негромко назвав дату и время, заявив в никуда о фиксации факта передачи, товарищ майор (?) снял с плеча поклажу. Мгновение – и рюкзак приземлился на колени: невесомый, если мерить в граммах, и неподъемный, если мерить задачами, тяжестью собственного состояния, маниакальной жаждой мести и данным обещанием не подвести ни брата, ни племянника, ни маму, ни обремененную телефонами девочку, ни оперов. Одного Кир решительно не мог взять в толк: как ему не подвести себя.         — Формальности – после, — отстраненно сообщил любитель трэш-хэви-металла. — На точке уже ждут наши люди. По локации без изменений?         Взгляд зацепился за пятнышко сахарной пудры на выцветшем черном и во рту вконец иссохло. Отведя взгляд, Кир одними губами прошептал: «Без». Сглотнул. Путь его сегодня лежит прямиком в личную преисподнюю. А ведь вздумай ублюдок изменить место встречи, остались бы они друг с другом один на один. И тогда… Нет, не остались бы – рыпаться в любом случае уже поздно: Сорокин ясно дал ему понять, что с самого февраля он находится под колпаком и что каждое его движение записывается и будет записано. С вероятностью сто сорок шесть процентов этот металлист сейчас прыгнет вон в тот – под стать хозяину – непримечательный серенький седан и проводит «важного свидетеля следствия» до «точки», где бы эта точка ни находилась и как бы ни менялись ее координаты по ходу действия пьесы. Металлист будет вести видеофиксацию и о прибытии сообщит куда надо, так что теперь юлить бесполезно. Следом пришло понимание, что система поступилась процедурой ради результата. Далее – что он вступил в опасную игру. Что перед ним не какие-то «добрые дядечки», а представители властей, и действуют они, исходя из своих интересов, о которых не станут докладываться. Что как бы ему не пришлось расплачиваться за их выборы.          Пофиг, лишь бы выгорело. Лишь бы вернуться из преисподней домой. К Яну, которому нужен. К ней, которой – нет.          Дождавшись, когда товарищ майор (?) потеряет к нему интерес и отбудет восвояси, Кир онемевшими пальцами подцепил ободранный бегунок молнии и приоткрыл рюкзак. Из бездны тканевого нутра на него смотрели розово-оранжевые и голубовато-серые купюры. Наверняка для будущего протокола опера отфотографировали каждую из них со всей скрупулезностью – так, чтобы в кадре были отчетливо видны уникальные серийные номера. Три миллиона рублей по пять тысяч – это… шестьсот купюр и, вестимо, шестьсот кадров. Или триста, если фотографировать по две банкноты, или сто, если фотографировать по шесть. Если три миллиона набраны из тысячных, получается три тысячи банкнот и три тысячи кадров, или полторы тысячи, если в кадре по две, или тысяча, если по три, или пятьсот, если по шесть. Самая жесть – если купюры номиналом по сто, это же… Тридцать тысяч купюр и от тридцати до пяти тысяч кадров для протокола. Кажется, мозг судорожно искал очередной спасательный круг, который позволит отвлечься от тяжести и тошноты, но больше зацепиться оказалось не за что. На банкноты, должно быть, нанесли невидимую краску или специальный порошок – с целью «обеспечить надежность доказательной базы» или, допустим, отследить последующие действия «подозреваемого». Кир понятия не имел, в чем измазаны и к кому привязаны эти бабки, просто интуитивно выбрал их не касаться.          Часы на магнитоле показывали десять минут пятого. Еще немного, и с рюкзаком за плечом он войдет в задрипаную кафешку на окраине Видного и встретится взглядом с тем, кто отнял у него половину его; с тем, кто лишил его света, погрузив во тьму горя. Встретится взглядом – и его разрушенный мир вновь перетряхнет. Кто знает, что в результате от этого мира останется. Останется ли хоть что-то или вся его жизнь станет сегодня пылью под чужими ногами? Вспышкой уже в сотый за день раз мелькнула ошалелая мысль, что в случае чего у Сени все контакты и документы, к горлу подкатило очередной волной, к сердцу – четким и резким, что может больше их не увидеть. И пальцы бессознательно потянулись к перочинному ножу в боковом кармане штанины. Все плыло, угрожающе качалось...         «…А в магазин мы ходили в соседнюю деревню, потому что у нас тут тогда магазина еще не было. Это семь километров по просеке. Я обожала с ним ходить, он показывали мне муравейники и говорил, что это домик зайчика или домик лисички. Я бежала по дороге вприпрыжку и писклявым голоском пела песенки»         Не в двенадцать же лет…         Чокнуться можно.         «Подумаешь об этом после…»  

Сцена

        Расчетные сорок семь минут в пути от «Пончиков и блинчиков» до точки икс превратились в сорок две: Кто-то сверху сэкономил своему протеже пять минут на то, чтобы прийти в себя, настроиться на встречу и попробовать хотя бы примерить утвержденную роль. Кое-как заставив себя прекратить разглядывать фары серенького седана в зеркале заднего вида, Кир переключил внимание на здание, с частотой раз в секунду возникающее и исчезающее на залитом водой «экране» лобового стекла. Дождь зарядил, и дворники едва поспевали отдергивать в сторону набегающую водяную вуаль, а он думал о том, что этот ничем не примечательный прости-господи-«ресторан» на отшибе одного из аппендиксов столицы ничем не отличался от десятков тысяч натыканных тут и там ресторанов. Блеклая аляповатая вывеска с претендующим на романтичность названием «Ариадна» держалась, поди, на соплях, и Кир мог спорить на что угодно, что по ночам минимум две буквы из семи не светятся. Да, пытаясь успокоиться, он посчитал их пять раз.         Боги, какой воистину дурацкий, мутный с точки зрения перспектив, вытянувший все жилы, бесконечный день. Казалось, разговор с «Ромочкой», подающим надежды чмом, состоялся в другой жизни, но дело в том, что прошло лишь несколько часов и что мир вокруг за эти часы не сказать что сильно изменился. Да, полюбившиеся сердцу березки и покошенные заборчики остались где-то там, где с Сеней остался Ян, однако глаза фиксировали привычные для обжитого пригорода пейзажи: обшарпанную облицовку трехэтажного серого здания, несколько одиноких автомобильных коробок на парковке и не внушающую желания заглянуть входную группу под козырьком, что подпирали аляповатые колонны в греческом стиле. Название заведения фиксировалось непосредственно на козырьке, а в окне второго этажа пошлой сине-розовой неоновой лентой мигало: «Ресторан. Баня. Караоке». И ниже: «Мотель».         Куда он, рафинированный мальчик, попал?..         Подумалось, что раз уж этот день так безбожно походит на китч, вполне допустимо представить, что по вечерам свои делишки в этой забегаловке проворачивают решалы из девяностых, а провернув, идут в баню в компании проституток: с ними же дерут глотки в караоке, а после трахают их на кишащих клопами матрасах в номерах. Он ни грамма не удивится, если гундосый уебан как раз из этих.         Хотя нет, почему? Удивится. Потому что не припомнит, чтобы Тимур с такими водился.         Так или иначе, времени рассматривать все это архитектурное великолепие больше не осталось. Прислушавшись к себе и отметив отхвативший грудь вакуум, Кир пришел к заключению, что смог выровняться. Дача, Ян, Еся, мама и ОАЭ – все расплывалось далеко на заднем плане. На периферии сознания исстиралось и исчезало все: захлебывающийся смех племянника, что несется над Аистом в самую вышину, радостное тявканье прыгающей вокруг Жужи и подрагивающие уголки рта той, чей смех он не чает услышать. Щит решимости покарать заслонил собой образ матери, отца и его собственный – образ правильного мальчика, маминой надежды, итог неустанного труда Тимура (двадцать лет грубой работы рубанком, тактичного допиливания лобзиком и шлифовки наждачкой). Что же, в этой странной серии роль досталась и ему, и время ее исполнить настало. А единственный свидетель его моральных мук будет наблюдать всю сцену оттуда и вряд ли осудит, если актер вдруг забудет слова или, не совладав с собой, отступит от утвержденного сценария. Свидетелю придется понять и простить – в конце концов, его же тоже смогли понять.         Ведь то, что дорого, нужно защищать, так, Тимур? Нужно быть готовым заплатить за благополучие близких любую цену.         Наполнив легкие до отказа, Кир выдохнул на пять счетов, достал из-за пазухи маску ссыкующего беспомощного сопляка (села, как влитая, еще бы – своя, родная), подхватил с пассажирского сидения поношенный тряпичный рюкзак – невесомый и неподъемный груз – и вышел под дождь навстречу убийце.          Нет ему покоя.         С очередного незнакомого номера упало очередное сообщение, и пальцы отстучали ответ: «Пять минут». Холодная вода падала на пылающую кожу, и Кир задрал лицо к небу в надежде, что ливень смоет с глаз пелену и остудит разъеденный ненавистью разум. В небе не обнаружилось ни единого просвета – сообразно мраку в его душе.           Дай сил к титрам не превратиться в человека без принципов и морали. Дай сил исполнить роль так, чтобы не разочаровать ни Тимура, ни себя. Хотя… Сердце чуяло, нет, знало: еще десять минут ­– и эта падла не будет угрожать никому. А чтобы не угрожала наверняка, она должна перестать дышать.         Нет ему покоя.         Онемевшие ноги несли деревянное тело через парковку – к серой стеклянной стене, впитавшей цвет свинцового неба, навстречу собственному отражению, которого Кир не узнавал, в объятия «Ариадны». Он себя не чувствовал, он больше не ощущал, как лямка поклажи тянет правое плечо; пальцы левой руки безотчетно теребили клапан бокового кармана штанины. Карман отяжелел от груза, а душа – от завала глыб, которыми ее засыпало в одночасье.         Нет ему покоя. И не будет, пока Тим не будет отмщен.

Сцена

      Это…          Легкие хватанули убийственную дозу кислорода, стоило пространству тускло освещенного зала возникнуть перед глазами. Там, за пустым столиком в углу, вальяжно откинувшись на спинку обитого рыжим дерматином дивана, сидел человек. Прячась в темноте тесного аванзала, Кир обшаривал скорым взглядом коренастую низкорослую фигуру. Стремительно пьянеющий мозг пока еще фиксировал: орлиный профиль под тенью козырька кепки и выбивающиеся из-под кепки светлые кудри, возрастные кольца на шее, оттопыренные, словно у Чебурашки, уши и браслет татуировки на правом запястье. Теряющий связь с реальностью мозг дорисовывал девяти-десятилетнюю разницу в возрасте, бугристую кожу на скулах, воспаления над кадыком и волосатые, как у гориллы, лапищи. Манеру говорить в нос. Даже шептал этот человек в нос. — — … в ухо. — — На лбу выступила испарина, тело заколотило в судороге, ноги слабели, а живот крутило в холодном спазме – мозг пока не назвал имя, но уже сигналил об опасности. Это нутро узнало. Узнало и уже понимало, что будет дальше. Отменялся план А - игра в трусливого напортачившего программиста, готового отдать все и больше, лишь бы избежать карающей руки закона. Преследовавшая тошнота грозилась вылиться в безудержную рвоту, в черепе зазвенело и трескалось, в паху сжалось, и в сознание, сломав стену забвения, прорвалось стертое тысячу лет как: «Тебе никто не поверит, а стуканешь, так назавтра вся твоя школа узнает, что еще с тобой можно делать… Зачем Тимуру такой брат?»          Перед внутренним взором полыхнуло ослепительной вспышкой и...          И Тимур заметался, забесновался внутри, требуя ответа на вопрос, «почему ты тогда не сказал?!» А ответ что тогда, что сейчас, звучал одинаково:          Чтобы ты от меня не отрекся…          Он пытался забыть… Честно.         Так пытался, что забыл. Порушенная психика выполнила работу на сто из ста. Забыл нахуй все, что связано с теми годами. Все!          «С-с-сука… Сука!»         Может, и следовало… Может, и следовало сказать. Но Кир выбрал более простой, менее затратный эмоционально путь – вытеснить воспоминания о кошмарных, постыдных мгновениях, которые провел наедине с этим человеком. Потому как иначе примириться с собой точно бы уже не смог. Первые дни после тех коротких встреч крыша их двенадцатиэтажки манила его неостановимо. На двери на чердак был сорван замок. Семь или восемь.          Гандон…         Это – Глеб Мавлюк. Старший товарищ Тимура откуда-то со двора и гость в их доме в период Кировой началки. Это по его науськиванию, а не по своим талантам Тим выбрал профессиональный профиль, в одних с ним стенах несколько лет грыз гранит науки или пинал (что вернее); это он познакомил Тимура с будущей матерью Яна – там же, в гребаном институте.          Восприятие ломалось помехами. Это он его убил.         Время шло, и Глеб начал проявлять признаки нетерпения – то кинет взгляд на часы, то оглянется на скучающего бармена за стойкой или мальчишку-официанта, уткнувшегося носом в телефон. Пальцы вновь провели по карману штанины, выудили наружу смартфон, включили диктофон и отправили в карман толстовки. Изображать набедокурившее ссыкло не придется, вообще не придется ничего изображать – Кир понимал, что на сцену выйдет сам, собственной персоной. Что останется собой.         Поправив рюкзак, вышел из темноты и, пересекши зал, упал на рыжий диван напротив. Заставив себя навести резкость, рассмотрел зияющие дыры от бывших угрей на щеках и шее недоимка. Без сомнения, перед ним сидел Глеб. Эту расплывшуюся татуировку-браслет в виде жрущей свой хвост змеи к моменту, когда стал вхож в дом Аверьяновых, Глеб уже сделал. Этой волосатой рукой неоднократно лапал младшего, пока старший отвлекался на разговоры по стационарному телефону, а теперь – в этой же руке с нарочитой небрежностью вертел коричневую корочку сотрудника ОБЭП.         Воспоминания поднимались по горлу и горчили блевотой на корне языка.         Склонив голову к плечу, Глеб насмешливо смотрел на визитера – вестимо, в терпеливом ожидании, озарит того или не озарит. Возможно даже, от амнезии прибывшего зависела его собственная тактика поведения. Кир знал одно: лучше бы ему изобразить просветление прямо в моменте. И потому, пытаясь унять агонию нутра и рвотные позывы, заставил себя вглядываться в каждый сантиметр лица и в каждый рубец – следствие бушующих в подростковом возрасте гормонов. Потому задержал внимание на посиневшей, размытой татуировке и удостоверении и вскинул глаза, надеясь, что Глеб прочтет в них испуг, и трепет, и вопрос, а не желание порешить его на месте. Правда же состояла в том, что к страху, образуя причудливый коктейль, примешивались омерзение и вкинувшая голову ярость. Правда была в том, что воздух застрял в глотке и Кир задыхался в эпицентре бури.         — Надо же, — протянул он – надеялся, что потрясенно. Забивший трахею ком ненависти не желал проталкиваться ни туда, ни сюда. — А ты теперь что?.. Этот?..         Возможно, пока все пошло нормально, по крайней мере, казалось, Глеба устроил произведенный эффект, о чем сообщила скользкая усмешка, возникшая в ответ на проявленное удивление. Что есть, то есть: транс узнавания в гнусавом ублюдке врага детства сейчас играл на руку, помогая пускать пыль в глаза. Можно ли надеяться, что сука расслабится и не будет ждать от «прозревшей» жертвы подвоха? Что ни в чем его не заподозрит?.. Мозг соображал из ряда вон плохо, и удерживать маску оказалось выше его сил. Он и не станет. Понятно было одно: Глеб понял, что узнан, и явно имел план на этот случай.         Что ж, у Кира тоже был план. План А, план Б, план В и еще куча планов: финал у них у всех был разный, зато развитие одинаковое – нужно было заставить эту гниду говорить.         — Нормально устроился, — кивнув на удостоверение и оттянув ворот толстовки, прохрипел Кир. По отметенному на пороге ресторанного зала плану А решено было прикидываться перепуганным недоимком, который поведется на все, что ему попробуют скормить, и отголоски настроек на роль еще давали о себе знать. На деле же, что касается конкретно корочек, Кир был уверен, что перед ним фиговая подделка с маркетплейса, на что намекал ее цвет. У этих корочки бордовые или красные, и тиснение герба золотое, кто знает, тот знает.         — Не жалуюсь, — растягивая губы в отвратной ухмылке, согласно кивнул Глеб. Вид он вновь приобрел расслабленный, такой, как если бы заскочил сюда перетереть с приятелем за жизнь под кружку пива. Неясно, для кого предназначалось его представление – для сотрудников забегаловки, которые всем своим видом демонстрировали, что им глубоко плевать, что здесь происходит и будет происходить, или же для «приятеля», в котором он видел не более чем клопа. О таком отношении сообщало, по крайней мере, самодовольное выражение рябого лица. Интересно, на Тимура Мавлюк в то утро смотрел с тем же высокомерием?         Мысли о брате подожгли фитиль динамита, и в голове с бешеной скоростью закрутились кадры – воображаемые кадры из февральской подворотни и июльской забегаловки. На последних Глеб в ответ на откровенную провокацию вскакивал со своего места и кидался навстречу, и только и ждущий своего часа нож входил меж его ребер так же тихо и хладнокровно, как в феврале его перо входило в живот Тимура. А потом лезвие с усилием проворачивалось, и раздавался треск расходящихся костей.         — Почему-то был уверен, что с правосудием у тебя будут проблемы, — отводя взгляд в стенку и тут же его возвращая, глухо продолжил Кир.          Помнишь?         Да или нет, играть эмоции не приходилось: Кир был уверен, что все они – нарастающий дискомфорт и страх, равно как и желание покончить с этим побыстрее – проступали на лице. Лицо неудержимо вело. Но наверняка именно это Мавлюк и желал увидеть.          — Ц, видишь… Сам теперь – правосудие, — невзначай приоткрыв корочку, скучающим тоном откликнулся Глеб.            С-с-сука…         Только приземлился, а уже еле сдерживался, чтобы не вскочить с места и не кинуться на мудилу с кулаками. Или не с кулаками.          Кем ты себя возомнил? Господом Богом? Вершителем судеб?         Кир не знал, кто и кому задавал этот вопрос: он – Глебу или Тимур – ему? Голоса в голове смешались в какофонию, их принадлежность больше нельзя было разобрать, сердце иссыхало в неутоленной жажде мести, в ушах стучало, нутро горело и шипело, в воздухе пахло паленым, а где-то там, на периферии, безостановочно пульсировало – «Ян». «Ян». «Ян».         — И считай, что правосудие пошло тебе навстречу, — убирая «удостоверение» в карман, холодно отметил Глеб. — В знак, так сказать, нашей тесной дружбы.         Помнишь…         Пылающий пожар охватил грудную клетку, обещая прорваться наружу и испортить блюдо, которое, говорят, подают холодным. Понимание, как именно следует вести эту партию, оседало и укреплялось... Остудить голову, надо остудить голову… Заставить суку забыться, заставить поверить в фортуну, заставить болтать… А после вогнать в панику и парализовать мыслительные процессы. А после...         — Зачем был весь этот цирк с перепиской с разных номеров? — пересилив себя, уточнил Кир. Только сейчас он вдруг почувствовал, с каким усилием собственные ногти впивались в ладонь. Больно. Давно ли он так сидит? — Че, сложно было написать: «Привет, это Глеб, у тебя проблемы, помогу за бабки»?         — Так веселее, — отведя взгляд, пожал Глеб плечами. — Плюс некрасиво шантажировать… друзей. Надеялся, что не узнаешь. Впрочем…          Глеб внезапно замолк, но Кир не придал тому значения: продолжал сверлить плывущим взглядом кратеры на месте бывших чирьев, сосредоточив все усилия на подавлении рвотных позывов. Эти позывы становились все настойчивее и мощнее, перед глазами расплывалось все сильнее, нарастал шум в ушах, а во рту появился привкус крови. У чувака перед ним была какая-то фобия, Тим как-то мельком упоминал. Тогда Кир Тимура не слушал, а теперь перебирал варианты, пытаясь вспомнить: раскопки в памяти помогали держать себя в руках и оставаться на поверхности.         — Но у меня нет выбора, вилла на Канарах не достроена, а тут такая удача – твоя гнилая контора и ты собственной персоной, — небрежно продолжил Глеб. Кир же ощущал, как стекленел его взгляд: пространство размывалось, гнусавый голос отдалялся, а мозг, наоборот, работал. Врет про виллу? Не врет? Врет. Тимуру он говорил, что у него проблемы. Просто хочет покинуть страну и спасти свою жопу. А может, от кого откупиться. — Стало любопытно, что выросло из того сладкого мальчика, и я сдался. Считай, что вновь повелся на твой сахарный голосок. Кстати, — откинувшись на спинку дивана, Глеб нахально ухмыльнулся. — Он стал даже лучше. Глубже.         Резануло. Рвануло. Разлетелось ошметками мяса и брызгами крови. Ублюдок.         Заставить себя остаться на месте, а не сорваться в сторону обидчика или в сторону уборной, где бы долго и упорно блевал, пытаясь избавиться от мерзкого ощущения измазанного в говне нутра, смогло лишь понимание, что тогда момент будет упущен, а новый вряд ли представится.         — Надо было накатать на тебя заяву. За домогательства, — прохрипел Кир, пытаясь отключить отвращение к себе. Поначалу смутное, а теперь все отчетливее проявляющееся понимание цели заставляло его блокировать приступы тошноты и закидывать крючки в мутную воду. Оплакивать собственную поломанную психику он будет после, если сможет выбраться из этой передряги в целости. Если там вообще осталось что оплакивать.         — Кто домогался? Я?!  — возмутился Глеб притворно преувеличенно. По лицу его медленно расползалась омерзительная ухмылка. — Это были уроки самообороны. Да и кто бы тебе поверил, мальчик? Никто, и родная мать бы не поверила. Я ведь так ей нравился, — придал он голосу наигранного умиления. — Какой у нее был божественный суп. Кстати, как у нее дела? Вот думаю, не навестить ли? Давно о ее супе мечтаю.          Давно?         Перед глазами давно уже было темно, а эмаль давным-давно стерлась, легкие давным-давно не двигались: поступление кислорода в них кончится детонацией.         — Мразь…          «У таких людей поведение характеризуется манипуляциями и эмоциональным подавлением окружающих. Они могут проявлять агрессию, склонны ко лжи и обману. Их действия направлены на достижение власти и контроля в отношениях, что делает их отношения нестабильными и разрушительными», — плыли в мозгу строчки из интернет-статьи про социопатов. Кир думал, что уж чему-чему, а манипуляциям сможет противостоять. Однако сейчас вся его подготовка, весь его моральный настрой грозили полететь к черту – и не в последнюю очередь «благодаря» их с Глебом, «так сказать, тесной дружбе».         — Ууу, какие мы злые, прелесть, — с откровенной насмешкой в голосе протянул Глеб. Социопат или нет, а реакции его жертв явно возбуждали его аппетит. Давить он умел и процессом наслаждался. — Не все мальчики были такими несговорчивыми, как ты. Некоторым нравилось, — наблюдая, как каменеют мышцы лица напротив, подмигнул он. — Я тебе больше скажу – нравится. Сами лезут. И девочки… Эти вообще…           Сука! Сука! Сука!!! Тварь!         Кир взлетел из-за стола, желая вонзить очищающий металлический кол прямо в солнечное сплетение, однако осадил себя, когда в ответ его смерили полным презрения, стальным взглядом.         — Все-таки выбрал ОБЭП?         Враг угрожал, но в глазах его читалось что-то вроде: «Я помню удар по яйцам, мальчик, и зубы твои тоже, не сомневайся». По крайней мере, Киру, с могилки памяти которого словно каменную плиту сорвало и который видел сейчас те мгновения перед мысленным взором, очень хотелось прочесть именно это. А если нет, то напомнить мудиле, как тот сложился в три раза и шипел трехэтажные проклятья, как увлажнялись от резкой боли глаза, как проступила кровь на порванной коже. Кажется, домогательства прекратились тогда. Напомнить легко… Пустить кровь – слишком легко… Слишком.         Ян… Был ли у него доступ к Яну?..         Взгляд ошалело шарил по залу, мозг отмечал, как напряглись сотрудники забегаловки, звуки пространства вдруг стихли и на их место пришли другие. В ушах теперь отдавались нестерпимо громкие и ритмичные, резкие и глухие, режущие звонкую тишину звуки спешно входящих в сырую землю лопат. Поочередные раз-два, раз-два, раз-два… Скрежет металла о землю, шуршание, стук, секундная тишина, скрежет, равнодушное шуршание, стук, тишина, лязганье, глухой стук, тишина. Снова и снова. Раз-два, раз-два, раз-два, раз-два… Пока одни трудились в поте лица, другие – на дне вырытой ямы – отныне и навсегда отдыхали. Те звуки блокировали внутренний вой, оставляли один на один с собственным неподъемным горем и не позволяли забиться от горя в самый дальний и темный угол норы, где бы не касались ни кожей, ни взглядом и не выражали пустых соболезнований. С памятью тогда у него была беда – все забывал, себя забывал, – а башка не соображала совсем. Раз-два, раз-два, раз-два… Шорк-шорк-шорк. Кар-кар-кар… Тогда боль забаррикадировалась в теле, отказываясь выходить наружу, и другим он казался бесчувственным. В плотную серую вышину с сосновой лапы сорвалась ворона… Раз-два, раз-два, раз-два… Пятна свинцового неба, пронзенного пиками столетних, а может двухсотлетних сосен. Вглядываясь в вышину, он звал его и не слышал ответа… Привычка искать Тимура в небесной бездне осталась с тех пор. Вокруг ямы под шляпами черных зонтов ­– люди-грибы, люди-поганки, кто все эти люди, завтра они как ни в чем ни бывало продолжат жить, поедут на работу и пойдут в кино, почему ему не дали побыть с братом наедине? Не существовало больше опоры в этом мире. А на задранное к пустоте лицо падал бессильный февральский дождь. Тело содрогалось от холода, а нутро – от гнева на Тимура и боли несправедливости, от удушающего чувства вины и тоски по нему, которого потерял, не успев сказать ничего… Ничего! Комья земли падали на крышку гроба, раз-два, раз-два, раз-два… Шорк-шорк-шорк, кар-кар-кар. А на соседних оградках, защищая от грязи чужие могилы, реяла грязная пленка, которую свернут, закончив работу. В феврале-марте ему казалось, это не пройдет никогда, мир выцвел, а сам он застыл, потеряв вектор движения, едва находя в себе силы дойти до кухни, ванны, туалета, только присутствие Яна и вынуждало что-то как-то. Лопаты могильщиков отсекали сросшиеся души, а время показало: не рассекли.         — Давай сюда, — лениво напомнил Глеб.         Тимур в тот день был не похож на себя. Почему-то в тот день брат казался поразительно походящим на мать, а Кир никогда прежде этого не замечал, но после смерти черты лица брата заострились, и сходство было бы пугающе полным, если бы не проступающие под дешевым гримом кровоподтеки… Приятель Тимура до панички боится сдохнуть от бытовой отравы – крысиного яда или любого другого, – вот о чем, удивленно фыркая, однажды поведал брат.         От осознания, что отнявший у него Тимура преспокойно восседает на расстоянии метра, в мозгу коротило, усыпая искрами внутренний взор и выжигая внутренности углями.         Пальцы брезгливо подцепили рюкзак за лямку и через мгновение поклажа приземлилась на столе перед носом у гугнивой суки. Кир отрешенно наблюдал за тем, как Глеб огляделся по сторонам и потянул молнию, как нутро рюкзака раскрылось, представ перед ним во всем своем сияющем великолепии. Три миллиона – цена человеческой жизни… Мозг, пытаясь остудить сжирающий душу пожар, читал заклинание о последних минутах чужой свободы. О, как жаждалось справедливости! Как бы хотелось Киру, чтобы это были последние мгновения не свободы, но жизни. Пусть бы купюры оказались мечены не краской, а паралитиком – из тех, про которые когда-то не затыкаясь трындели Би-Би-Си с Си-Эн-Энами. Пусть бы он сдох. Бы. Сдох. Пальцы нащупали в кармане штанины нож… Под печень...         Паралитиком…         — Ладно, сойдет, — поворошив пачки денег и закрыв рюкзак, Глеб откинулся на спинку дивана. — Дома проверю. Если пойму, что ты меня наебал, жди гостей.          …Увесистые бандажи на поясницах и резиновые сапоги на ногах могильщиков, увязающих в гигантской рыхлой куче земли, которая навечно накроет гроб покрывалом двухметровой толщины… Могильщики берегут спины. Когда они с Тимом были детьми, они любили играть в царя горы на наваленных в парке сугробах…  Тимура обезвредили, уложив у подножья горы, но он навсегда останется ее Царем. Жизнь конечна и вся уходит на то, чтобы смириться с тем, что в конце тебя ждет стылая земля, но некоторые умеют ею наслаждаться, и Тим был из них – из осознавших, как ценна каждая отведенная человеку минута. Из Царей самой жизни. Этого не изменить.         — Тимура больше нет, — стиснув в кулаке перо и представляя, как лезвие входит в сонную артерию, как кровь, начав хлестать неостановимым фонтаном, заливает посеревшую скатерть и рыжий дерматин, просипел Кир.          — Как это?..         Как это?! Это твоя реакция? Как? Это?!         Актеришка из Глеба был паршивый: с задачей сыграть шок, на вкус Кира, он не справился, ведь как покажешь потрясение, когда давно уже его пережил? Как заставишь расшириться зрачки, как спровоцируешь тремор рук и онемение мышц лица? В эти широко распахнувшиеся глаза не верилось, потому как дыхание врага оставалось спокойным. Ублюдок не был ни растерян, ни изумлен, ни подавлен, не чувствовал, как теряет контроль. Это пока.           — Вот так это, — процедил Кир едва слышно. Или задушить голыми руками? Ведь никто – никто! – не сможет оттащить его до тех пор, пока Глеб не превратится в труп Глеба. —  Такие были кореша, а ты даже о нем не спросил. Он погиб тринадцатого февраля в пять часов двенадцать минут утра.         Вперив в Мавлюка полный ярости взгляд, стиснул зубы до хруста челюсти в ожидании дальнейшей реакции. Застигнутый врасплох резкой сменой темы и прозвучавшим меж слов обвинением, Глеб начал фальшивить. Это на его лице отразилось вовсе не «недоумение» и не боль осознания, это на его лице впервые мелькнул страх. Вот теперь участилось его дыхание, теперь расширились зрачки и застыло расслабленное тело, именно теперь глоток вышел трудным, потому что наверняка пересохло во рту. Кир мог бы поклясться, что чувствует ускорение чужого пульса и холодную испарину по шее, вниз по загривку.         Гори в аду, сука…          — Просил передать тебе привет и вернуть должок, который не смог отдать в той подворотне...          Не сводил с общего врага просвеченного ненавистью взгляда, надеясь, что прямо сейчас тот читает в глазах собственную участь. Желваки ходили под кожей неостановимо. Надо же, какой короткой вышла главная роль. Раз – и занавес.          — Просил?.. — побелевшими губами переспросил Глеб. — Он, в смысле… Он же мертв. Мертв?         Вся кровь отлила от в секунду окаменевшего лица Мавлюка. Кир же, стиснув зубы до боли, сквозь мутнеющую пелену наблюдал за правой рукой со змеей-браслетом, что машинально коснулась кармана ветровки.         Голыми руками? Ой-вэй… Свободная кисть под столом ходила ходуном, а вторую от тремора спасало только яростное сдавливание металла, перед глазами плясали черти, а непроглядный кровавый туман затягивал не только пространство, но и сознание. Если действовать, то не теряя более ни секунды, пока он сам еще способен что-то видеть и контролировать точность и скорость собственных реакций. Схватиться в рукопашную, дотянуться до сонной артерии.          И сдаться ментам.          — Помнишь, он обещал тебе, что ты спросишь себя, зачем родился?.. Я исполню… — проигнорировав вопрос, просипел Кир. Время замедлилось и почти встало. Отрешенно наблюдал, как страх непонимания на лице ублюдка сменяется паникой, как, почувствовав, что раскрыт, Глеб вскакивает из-за стола и как все же ныряет в карман ветровки рука со змеей. Мобилизовав все ресурсы, мозг анализировал происходящее по наносекундам, и оттого казалось, что время тянется преступно медленно. Представлять, как в одно отточенное движение он опережает Мавлюка, как карает и за Тимура, и за себя, и за всех тех, до кого дотянулись его грязные лапы, оказалось извращенным наслаждением, но приговором гандону станет мучительная жизнь, так уж Кир сам с собою сторговался. Потому как так уж вышло, что еще одна только-только начавшаяся жизнь стоит на кону, и так уж вышло, что судьба этой жизни значительно перевешивает на весах приоритета. Потому как те времена, когда он сам собой распоряжался, канули в лету с уходом Тимура, а теперь он стал кому-то нужен и за кого-то в ответе. Потому что он сам в них нуждается и хочет вернуться и обнять племянника, как обнял бы Тим… Потому что все-таки прикипел, потому что в Яне видит отражение брата, потому что обещал повесить в лесу тарзанку, а сам до сих пор не повесил, потому что Тимуру тоже обещал – обещал растить и защищать; потому что если не он, то кто даст Яну будущее, о котором мечтал и к которому стремился Тим? Потому что не имеет права променять возможность быть рядом на мгновения темного удовлетворения. Не променяет благополучие близких на торжество справедливости. Не променяет возможность обнимать на сиюсекундное желание покарать…         — Представь, у меня тоже есть знакомые. В одной там гос-лаборатории. На что только люди не пойдут ради знания о том, как заколачивать бабло на крипте, — не двигаясь с места, каждой мышцей своей и клеткой транслируя арктический холод уверенности в предопределенном исходе, мрачно спародировал Кир сказанное Тимуру Мавлюком. — На бабках, которые ты только что трогал, «Новичок». Слыхал о таком? Сдохнешь мучительно. Мучительно медленно.          Наблюдал, как кривится щербатое лицо и как застывает в кармане рука со змеей. Как спустя мгновения обе кисти взлетают к лицу, как Мавлюк пытается разглядеть вещество и, возможно, даже что-то видит, ведь табло его искажается истинным ужасом. Без сомнения, Глеб должен был знать, какими бывают яды, или хотя бы почитывать новости. Без сомнения, он осведомлен об участи тех, кто с ними соприкасается.       — Зарезал Тимура и думал, продолжишь жить, гнида? — усилием поднимая себя из-за стола, прохрипел Кир. — Хера с два.    

Сцена

        — Зачем же людей до психоза доводить, Кир Александрович? — потерев лоб, устало поинтересовался Андрей Евгеньевич. — Да будет вам известно, что по дороге подозреваемый пытался снять с пальцев кожу. Я вам больше скажу: местами ему это даже удалось.       «Людей»? Конкретно этот – нелюдь       Глядя пустым взглядом в окно, Кир отрешенно кивнул. В голосе следователя ему чудилось тщательно скрытое удовлетворение.       За окном смеркалось, а он уже битый час торчал в следственном отделе, где Сорокин, склонившись над листами в три погибели, от руки заполнял протоколы передачи вещественных доказательств и задержания подозреваемого. «Бармен» с «официантом» находились тут же, как и неприметный мужик с парковки перед пончиковой. Как Кир понял, информация с его видеокамеры уже перекочевала в официальные бумажки.       Эти сутки начались, как странное кино и заканчивались, как странное кино. В ушах по-прежнему стоял резкий окрик: «Руки на стол!», а внутренний взор по-прежнему видел стволы в руках «бармена» и «официанта». Нутро зачем-то бережно хранило воспоминания о мыслях и чувствах, в тот момент его настигших: об ослепляющей вспышке удушающей ненависти и сожалении о том, что не воспользуется возможностью довести дело до конца, о чувстве полного своего бессилия и ничтожества и понимании, что иначе не может быть. Откуда же взялась в нем воля себе противостоять? В памяти отложился ужас на лице утерявшего контроль врага, при виде оперов сменившийся недоумением, а спустя пару мгновений – видимым безразличием, щелчок наручников на змее и обещание расправы, считанное в бездушных серых глазах. И твердое знание, что до расправы дело не дойдет – сгниет раньше, чем представится такая возможность. Уж Кир обеспечит.       — А если он в камере продолжит? — поднял глаза от листов следователь.       — У него в кармане что-то было, — вздохнул Кир. — Что я должен был делать? Ждать, когда ваши ребятки очнутся? — недовольно покосился он на «ребяток». — Я пытался вывести его из равновесия, заставить паниковать и начать совершать ошибки.       Если честно номер раз, информация о том, что на «точке уже наши люди», в момент ее обнародования задела сознание лишь по касательной, и именно в «ребятках» оперов Кир не признал, но надо же было сейчас что-то говорить этим милым людям. Вот как, значит, выглядит работа под прикрытием? А куда тогда делись реальные бармен и официант? Сидели связанные в каморке?       — А нам теперь обращайся в судмедэкспертизу и проверяй купюры на наличие ядов, — возвращаясь к записям, проворчал Сорокин. Непонятно было, это он всерьез или так, поддержать диалог.       — Ну, проверьте отпечатки моих лап на замке, — съязвил Кир. — Наличие вещества на моей одежде. Мавлюка. Если еще не откинулся, значит, нет повода для переживаний.       Не отрываясь от заполнения протокола, Сорокин едва слышно хмыкнул. Да уж, нашелся умник – оперов их работе учить.       — В багажнике «Шкоды» костюм химзащиты, — неожиданно для себя едко продолжил мысль Кир. Так сказать, разрядил обстановку (точнее, зарядил).       Сорокин перестал писать, поднял голову и со всей серьезностью уставился на важного свидетеля следствия, пытаясь, видимо, понять, это ложь или явка с повинной.       Если честно номер два – что касается отпечатков, тут Кир блефовал: он прекрасно помнил, как заглядывал в рюкзак, оценивая содержимое. Но если честно номер три, любому дебилу должно быть понятно, что сказанное Глебу о ядах с почти стопроцентной вероятностью было чистыми враками: ни одна государственная лаборатория не разменяет секретные наработки на крипту. Потому что, во-первых, это госизмена, а во-вторых, уже неважно. Однако запустить червя в башку врага определенно стоило. Этот червь превратит его психику в решето. Может быть, подкинуть следакам мысль о том, чтобы пообещать Мавлюку ввести противоядие в обмен на признательные показания? Пока, типа, не поздно...       Если честно номер четыре, ирония, сарказм и чрезмерная болтливость всегда были для Кира способом скрыть излишнюю нервозность. И если честно номер пять, иногда он прямо по краю ходил, прямо-таки нарывался, но, если честно, не знал иного способа стряхнуть непомерное напряжение, кроме как создав его в другом месте.       — После передачи вещдоков Кир Александрович остановок не делал – проследовал до точки, — отрапортовал металлист. — Какое-то время после приезда на точку оставался в машине, к багажнику не приближался, не открывал, — А зачем? В багажник можно залезть и из салона — Можем обыскать.       Сорокин скривился:       — Пока обойдемся смывом с кожи и ногтей подозреваемого, — кивнул он сам себе. — Займитесь. Итак, — окинул он взглядом бумаги, — Глеб Мавлюк. Пойдет по статьям «умышленное убийство», «покушение на убийство», «незаконное производство, сбыт и распространение наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов», «вымогательство»…        — Педофилия… — едва подавив в себе желание отвернуться к окну и тем предотвратить контакт глаз, негромко добавил Кир. В наступившей тишине Сорокин резко вскинул голову.       — Это очень серьезные обвинения, — пристально вглядываясь в лицо, размеренно и четко произнес он.       — Спасибо, я в курсе, — переведя застывший взгляд куда-то поверх его правого плеча, огрызнулся Кир. Это воздух вокруг перестал двигаться или это набившиеся в кабинет люди перестали дышать? Это запашок застарелой внутренней гнили или своими руками выкопанной могилы?       — Если доказуемо, вплоть до пожизненного.       Вплоть до народного суда, до казни от рук сокамерников – те не прощают преступлений против детей. Неужели есть на свете справедливость? Сомневается.       Выудив из кармана толстовки смартфон, Кир активировал экран.       — Тимур многому меня научил, — палец тапнул по приложению, и файл с аудиозаписью зазвучал. — А последний урок преподал уже после… После смерти.       Ведь так и есть. Не уверен Кир, что сориентировался бы включить диктофон, если бы брат не показал на собственном примере, что коли не знаешь исхода предприятия, будь начеку, страхуйся и готовься ко всякому; что иногда ситуация разыгрывается как шахматная партия, и выиграет в ней тот, кто продумал варианты ходов наперед. Тимур все продумал. Все.       И сейчас, пожалуй, мог бы гордиться. Мог бы похлопать по плечу и сказать: «Молоток, братиш, моя школа». Жаль, огня гордости в глазах брата больше не увидеть.       — Есть запись, — рассек ватную тишину ставший непослушным голос. — Может, он до сих пор этим… промышляет. Может, стоит проверить его жилье и технику. Может, вы там найдете… Хэ зэ, — Пытаясь собраться с духом, на мгновение прикрыл глаза, с трудом сглотнул. — Мне тоже есть что рассказать.        Воздух в кабинете стал вязким, как деготь. Если честно номер хэ зэ какой, за эти часы вспомнилось немного – пара эпизодов «уроков самообороны» и как защищался. Как, хватая за грудки, Глеб вжимал его, парализованного ужасом сопляка, в стену и впечатывался телом, заставляя прочувствовать тела физиологические реакции, как с силой проводил пальцем по нижней губе и сдавливал бедро. Как бормотал в висок про тайну, которую нельзя выдавать, иначе одноклассники и брат не поймут, и как кожу опаляло горячее пивное дыхание. Глеб пользовался болтливостью Тимура, который, возвращаясь домой, повисал на проводном телефоне минут на десять-двадцать. Все эти манипуляции с тщедушным тельцем проворачивались под прикрытием намерения «научить поцика драться», а поцик даже не сразу всек, что именно здесь неладно, но когда всек… Если честно номер хэ зэ какой (запутался), за эти часы вспомнилось немного, но Кир четко знал, что наступит на горло отвращению к себе, поборет рвотные позывы, заткнет инстинкт самосохранения, заглушит внутренние вопли, вынет изо рта сгнивший кляп и расскажет очень, очень много. В самых мрачных, жутких, самых драматичных тонах. Что отыграет безупречно, что придаст выцветшим за давностью лет сценам такой реалистичности, что у Сорокина не останется иного выбора, кроме как поднять на уши сразу весь Следственный комитет.       — Не знаю, есть ли у таких преступлений срок давности, — стараясь игнорировать прицел сразу нескольких пар глаз, пробормотал Кир, — но, если нужно, со своей стороны я готов дать показания. Готов на детекторе лжи.       Говорят, обмануть детектор невозможно, ведь чтобы его обмануть, нужно ни много ни мало уметь контролировать сигналы мозга и реакции тела, сердцебиение и потоотделение. Говорят, обмануть детектор не в силах лучшие актеры… Что ж, вот и представится случай проверить. В любом случае, озвученное намерение должно убедить Сорокина отнестись к обвинению внимательно. Да и, если вдруг что, далеко не все будет ложью.       — Живые очевидцы, свидетели есть? — перестав заполнять бесконечные бумажки, холодно поинтересовался Сорокин. В напрягшихся плечах следователя Киру виделась поза взявшей след ищейки, а голос его зазвучал, как из-под земли.       В окружении толпы косящих на него исподлобья мужиков Кир ощущал себя омерзительно, как слизняк, с которым впредь еще подумаешь, здороваться ли за руку или лучше не надо. Но цель стоила насилия над собой, стоила образа, репутации, похеренной психики – всего.       — Нет, — заставляя себя смотреть в глаза, мотнул он головой. Да, доказать преступление спустя пару десятков лет сложно: свидетелей нет, очевидцев нет, экспертизы нет. А срок давности есть. — Только эта запись. Но, возможно, найдутся другие пострадавшие. Он там… Говорит о них в настоящем времени.       — Палыч? — Сорокин поднял вопросительный взгляд на грузного мужчину, которого Кир в этом здании ни разу не встречал и который присутствовал в кабинете, не отсвечивая. Тот со скучающим видом пожал плечами.       — Стандартная процедура. Пиши ордер. Изымем технику, проведем все чин по чину.       — Возьмешься?       — Странные вопросы задаешь, Юджин, — почесал тот туго натянутый живот. — Че ж не готовы? Если правда, буду лично требовать пожизненного. Ты меня знаешь, от меня не уходят.       Потяжелевший взгляд Андрея-теперь-точно-Евгеньевича aka Юджина уперся в очень важного свидетеля следствия. Вот теперь Сорокин точно взвешивал, какова вероятность того, что очень важный свидетель ведом жаждой мести. Ведом, однако фактов это не отменяет. Пришлось стойко встречать проступивший в глазах следователя стальной холод.       — Сначала доказать надо, — не отрывая от Кира сверлящего, рыскающего взгляда, негромко резюмировал следователь. — Кир Александрович, мы сейчас с протоколами закончим и побеседуем с вами отдельно. Я вот думаю, Палыч, есть нам резон использовать купюры в качестве вещдоков или нет? Протокол-то оформлен как?.. — Сорокин многозначительно замолк, предлагая окружающим самостоятельно ответить на данный вопрос. По версии Кира, ответ был таков: «Через жопу». — Ведь спешили… — подтвердив первую пришедшую на ум версию, продолжил Андрей. — Видеофиксация имеется, аудиофиксакция, — испытующе посмотрел он на Кира, — тоже… Не отвертится.       Кир вскинул брови. Видео?       — Чему вы удивляетесь, Кир Александрович? — лоб следователя рассекли две поползшие от бровей глубокие морщины. — Неужели думали, что, зная место и время, мы не подготовились?       Я вообще не думал...       — Давай уж по регламенту, Юджин, — вздохнул Палыч. — Кто знает, что в суде пригодится.

***

      Он был вхож в дом. Был. Я нигде не соврал       «Почти, — согласилось сознание удовлетворенным и утомленным голосом брата. Кое-кто еле ворочал языком. — А даже если и соврал, это теперь недоказуемо».       В общем, предсказуемо – Тимур бы не осудил. Тимур бы своими руками шею Глебу скрутил, узнай он об этом в том периоде. Остались бы от Глеба рожки, да ножки, да размозжённые по асфальту мозги, а Тима бы отправили в колонию для несовершеннолетних, так бы и было. Не было бы «пропащей души» Машки, Яна… Еськи…       «Ой, вот давай только не начинай… Нормально ж ехали»       Сколько сотен миллиардов сценариев способны реализоваться за одну жизнь? Ведь каждую секунду стоишь на развилке и выбираешь дальнейший путь       «Капитан О, ты еще не заебался шевелить извилинами?»       Заебался. Скрежет в черепе раздавался жуткий, гул стоял адский, удавка мыслей стягивалась, и, пытаясь ее ослабить, Кир попробовал ненадолго переключиться в режим осознанного созерцания.       А созерцать было что. Подсвеченная двумя лентами ярко-желтых фонарей опустевшая федеральная трасса уходила ввысь и пронзала белесую пелену, что низко стелилась над землей тонким плотным ковром, разрезая миры земли и неба на слои неравной толщины.       Как будто прямо к тебе       «Рано».       Решение ослабить концентрацию стало ошибкой. Мозг будто только и ждал, что сигнала, только и ждал, когда хозяин согласится признаться, насколько устал, и отключить мыслительные процессы. Тело вмиг стало ватным, фокус потерялся и резко прибило измождение. Веки наливались и тяжелели, и чтобы не дать им схлопнуться, приходилось всматриваться в серпантин огоньков, что поднимался в пухлое покрывало тумана. Сопротивляться внезапно охватившей сонливости помогало лишь осознание, что будет довольно обидно, не справившись с собой, намотаться на отбойник или улететь в кювет – нет, не после того, как приложил столько усилий, чтобы себя преодолеть.       Две параллельные желто-оранжевые линии отвлекали от редких красных стоп-сигналов впередиидущих машин. Туман голова объясняла прошедшим ливнем и температурными перепадами: июль близился к концу, прохлада ночей ощущалась все отчетливее, а воздух, остывая ниже точки росы, насыщался конденсатом водяного пара… Сегодня конденсат был особенно густым: вился над остывающим после дневной жары полотном асфальта и расползался над мелькающими по правому борту полями, погруженными в полуночно-синий. Местами туман висел ватными клоками, но по большей части напоминал Киру затопившую кустарник молочную реку и ее кисельные берега. Кое-где над волнами реки виднелись лишь маковки утонувших в водной взвеси одиноких кустов.       Шкода нырнула в низину, и он представил, что и сам оказался на дне той реки: похожая на зефир вода стояла теперь над крышей авто.       Своих хотелось увидеть до одури, до навязчивых состояний, до помрачения сознания, просто увериться, что с ними все в порядке. Это вторая причина, по которой он не позволял сознанию растворяться в тумане. Ян, конечно же, уже должен был спать, ведь новые сутки начались час как, что же касалось друга Сени… Здесь не предскажешь: возникший в ее глазах ужас в момент передачи контактов он вроде видел. А может, на взводе ему померещилось всякое, и сейчас она тоже спокойно спит. Возможно, не стоит нарушать их покой и за племянником явиться назавтра ­– пораньше, чтобы и допустить не успела, что водить машину он таки не умеет.       Хотелось. Хотелось увидеть. Хотя бы проверить окна – горят или нет.       «Расскажешь?» — прошелестело сознание уставшим голосом брата.       Как я чуть руки в крови не измарал?..       Нет. Конечно, нет. Ни к чему дорогому другу Сене такое знать, это росту доверия не поспособствует. И так уже… От понимания, что от ее доверия неясно почему один пшик остался, настроение в очередной раз испоганилось. Она прикрылась какими-то ночными кошмарами, но, видать, в этих кошмарах он ей являлся в виде зомби, ведь достаточно вспомнить полный паники взгляд, чтобы представить собственное воплощение во всех красках.       В такое время суток, после столь беспощадного размота, голова была как в чугуне отлита, и новые мысли в ней не рождались, а те, что пытались родиться, лопались как перетянутые струны при попытке их раскрутить. Мысли разлетались стайками всполошенных голубей, и Кир оставил бесплодные попытки их ловить.       Но чего он не мог прекратить – так это без конца прокручивать в памяти чудовищный по своему напряжению, чудом благополучно завершившийся день и сказанное Сорокину после того, как за его коллегами закрылась дверь. Да, движимый жаждой расправы над главным врагом семьи, он и впрямь сказал больше той правды, которой владел. Нет, он не боялся смотреть в глаза следователю, выдерживать его сверлящий взгляд-рентген и произносить произнесенное: он явственно слышал, как ветер ненависти полощет знамена мести. Да, если понадобится, он согласится и на детектор, и на что угодно, но интуиция подсказывала, что не понадобится. Да, все передано под запись. Нет, совсем неслучайно вышло, что о роли Мавлюка в собственной жизни информации наскреблось больше, чем о роли Мавлюка в жизни брата, а градус эмоциональности на этом отрезке «исповеди» получился выше. Хотел он этого добиться? Да. Жалеет ли он о сказанном под запись? Нет. Напротив, если придется, на своих «показаниях» он будет настаивать, ведь ни подтвердить их, ни опровергнуть спустя двадцать лет невозможно. Пусть как следует поищут новые доказательства, раз уж у этой гниды настолько длинный язык и настолько атрофировано чувство самосохранения.       Спасибо за урок, Тимур.       Тимур в голове замолк: кажется, у него тоже иссякли силы ворочать языком и поддерживать диалог. Оказавшись наконец в безопасной обстановке – в собственном авто (к слову, на всякий случай все-таки осмотренном пузатым хмырем в форме), – Кир еще раз перебрал в памяти все, что за день ему удалось обнаружить в ее пыльных углах. На некоторые факты Тимур реагировал уверенным «да», а некоторые игнорировал, как игнорировала их Кирова совесть. В одном сейчас Кир был уверен: узнай Тим об «уроках» Глеба тогда, еще тогда отхуярил бы его до полусмерти. И не было бы ни общего вуза, ни Машки, ни, может, Машкиной наркотической зависимости – в общем, ничего из того, что было. Вся жизнь Тимура могла сложиться иначе, наберись Кир смелости сказать. Вопрос в том, как – как бы она сложилась?       Не было бы Яна… Еськи… Блин…       Поспешно отогнав от себя настырную мысль о нужных людях, Кир вернулся к мысли о молчаливом согласии Тимура с его решением и поведением. Тимур не мог осудить это решение, не мог укорить за полуправду, вот и все. Хуже – их одно на двоих молчание звучало тяжело и трагично, как если бы, проводя раскопки в собственном прошлом, они налетели вдруг на бездыханное тельце одной искореженной души. Возможно, что-то и впрямь умерло в одном из них именно тогда, возможно, сейчас он мог бы быть другим, без не подлежащих ремонту поломок в сознании. «Ну а что? Теперь-то что?..» — висел в воздухе не озвученный вопрос. «Жить», — откликался его собственный внутренний голос. Тимур безмолвно кивал.       Основное Сорокину рассказал таки по фактам – и иногда голос звучал крепко и уверенно, а иногда затихал. И да – совесть всю дорогу любезно молчала, не мешая выглядеть убедительно. Рассказывал, что было время – Мавлюк появлялся у них дома, но прекратил приходить, как только Кир осмелел достаточно, чтобы дать отпор и пообещать ему «рассказать все Тимуру». Сначала Кир хотел задвинуть легенду о том, что захаживал Глеб на протяжении многих лет, но отказался от идеи, поняв, что Сорокин подловит его на лжи, ведь принадлежность голоса он вспомнить не мог до самой встречи. Все верно, не было там никаких «пары лет» и в помине.       Что еще? Упомянул, как Тимур коротко обмолвился о том, что Мавлюк «познакомил его с офигенной девчонкой». Знакомство то состоялось уже в институте, в который Тим вслед за старшим «корешом» подался, и получило продолжение серьезней не бывает – в лице Яна. Это – правда без полутонов, чистая настолько, насколько Кир был к ней в своей жажде покарать способен. Вряд ли Тим тогда знал, что Мавлюк вовсю промышляет распространением. После этого о Глебе Кир больше не слышал, о чем честно сообщил (да, полжизни прошло); когда именно пути Тимура и Глеба разошлись, предположить не мог даже приблизительно, но, вероятно, случилось это, когда Тим понял, что Мавлюк барыжит. Знал ли Тим, что эта гнида поставляет дурь и его «офигенной девчонке»? Судя по февральской аудиозаписи, уверен брат в этом не был, но, вероятно, предполагал (и потому включил диктофон) – кто теперь это подтвердит? Каков был временной люфт между исчезновением Глеба с горизонта Тимура и его возвращением в феврале? Сказать сложно. Вряд ли больше десяти лет.       Это все, что удалось вспомнить о связях Тимура с Мавлюком – скупо, но, как говорится, чем богаты, усилие в любом случае было приложено колоссальное. Что касается личных связей, получилось больше, жестче, обрывистее и эмоциональнее – и, кажется, прозвучало ровно так, как должно было звучать, чтобы желания сомневаться в услышанном не возникло. А желание провести обыск технических средств подозреваемого – возникло немедленно.       «…Мы переехали из Омска, когда мне было двенадцать, и особо ни с кем задружиться не удалось…»       «…Я обожала с ним ходить, он показывал мне муравейники и говорил, что это домик зайчика…»       …В двенадцать уже Закон Паскаля учат…       …Обманула?       …Зачем?       Беспокойная мысль, что сутки кряду пыталась пробиться в его черепную коробку истерично-припадочной точкой-тире, наконец прорвалась и обрела завершение, и от внезапного осознания под ребром потянуло и заныло, но сил отрефлексировать Есино поведение и собственные эмоции в Кире уже не осталось. В тумане проступил и исчез очередной километровый знак, по правой обочине замелькал шумозащитный экран, и на абсолютно пустой трассе Кир подмахнул поворотник, предупреждая зайчика и лисичку в темном-темном-темном лесу, что намерен сбросить скорость и повернуть направо, к затихшему улью садово-некоммерческих товариществ, с участками в виде сот, если смотреть с высоты. Соты, соты повсюду, покуда хватает глаз, а трудолюбивые пчелы и ленивые трутни давно спят.       В ближнем свете фар взору предстала влажная Бетонка, и стало понятно, что и здесь тоже прошел дождь. Слева глухой, не имеющей ни конца ни края стеной стоял смешанный лес (с зайчиками и лисичками), а справа, в черноте земного космоса, светились редкие звездочки-окошки. Сырой воздух, врываясь в опущенное до упора окно, холодил ноздри и бодрил засыпающее сознание. Это приятное чувство возвращения домой накрывало его уже не в первый раз, усиливаясь в момент, когда авто шустро соскакивало с глади асфальта на перекошенную, неровную, видавшую тысячи грузовых машин дорогу.       Как бы Сеня ни повела себя с ним, как бы он сам ни повел себя с Мавлюком, как бы ни повернулось после, этот бесконечный, истрепавший все нервы день закончен. На Землю наползла ночная тень, а звезды усыпают небо так густо и светят так ярко, что перестаешь дышать, туго осознавая все необъятное величие Мира, в котором ты – лишь одна из мириада мириадов пылинок. Где-то там, в недостижимой взгляду глубине Вселенной, в несметном множестве звезд, живет покинувшая Землю душа. А душа, оставшаяся тут, одной своей частью изо всех сил тянется к той, что ушла, а второй – тоже изо всех – к своим: к тем, кто по-прежнему здесь, кто наверняка уже спит. Душе не разорваться. Ду́ши не рассечь.       Торжественность мгновения, рожденная сплетением ночной тишины, пустоты и погруженного во тьму, застывшего пространства, завораживала. Мелькнула мысль, что нет, до утра сил ждать нет: что начнет он с дома, а если никого там не найдет, поедет к Есе. Если там спят, если не будет света, просто посидит пять минут в машине под ее окнами, просто посидит и покурит у сарайчика: ему нужно осознать, что все позади, что он – здесь и они – здесь, рядом, что все позади, все позади.       Посидит, помолчит, покурит, и может быть…       Наплела мне…       Внезапно включившись, вдарил по тормозам, проморгался…       Едва не улетел в канаву. Еж.

***

      Да где же он?..       Вот так глянь со стороны – ей будто не о чем больше волноваться. А положи руку на сердце – это правда. Правда в том, что все лишнее вместе с поводами для волнений она от себя отсекла, вообще все. А они – не лишние, они вдруг стали ей самыми нужными.       И как бы не хотелось ей сейчас выключить тумблер тревоги и не задаваться ненужными вопросами, тревога оседает на душу черной копотью, а вопросы роятся в голове безостановочно – с той самой секунды, когда Кир Аверьянов сообщил, что ему необходимо срочно отъехать в город и что документы на племянника лежат в доме, а все контакты, которые могут в случае чего ей понадобиться, записаны на листе.       И как бы ни требовал инстинкт самосохранения от всего отстраниться, отодвинуться, спрятаться, чувства, которые он в ней разбудил, глушат доводы рассудка и инстинктов и разгоняют сердце.       И сколько бы усилий ни было приложено, чтобы уничтожить крепнущий росток привязанности и оборвать потянувшиеся к желанному нити, сколько бы попыток притушить пожар ни было совершено, все усилия оказались тщетны, хуже: ситуация лишь усугубилась. Она лишь сильнее запуталась в сотканных сетях, и каждая мысль теперь вертелась вокруг него, и сердце не переставало тянуть – тем сильнее, чем сумрачнее становилось вокруг, а душа – корить разум: ну почему она, тупица, даже в такой момент не смогла заставить себя сказать? Почему не показала ему, что ей совсем, отнюдь не все равно? А вы: «Да подумай о чем-нибудь еще». Не может.       Еся честно пыталась – днем она честно пыталась отвлечься на что угодно и отвлечь Яна, но быстро выяснилось, что в утешении нуждается одна она. Что до мальчугана, оказалось, что в этот раз нет нужды забалтывать его и успокаивать: неясно что наплел ему Кир, да только тот пребывал в подозрительно благодушном состоянии, уверенный, что дядя обязательно вернется к вечеру, целый, невредимый и с подарками, ровно так же, как однажды уже возвращался после отъезда. И надо отдать должное Киру, прошлые ошибки он учел и часов до пяти сигналил племяннику короткими голосовыми из разряда: «Тут открыли новый молл, мы с тобой обязаны зарулить». «Чего тебе привезти?». А потом затих. А у нее шарашила озверевшая интуиция и все – все! – сыпалось из рук: позвала Яна полоть клумбу, и в результате мальчишка бодро наполол ведро мокрицы, а она, погрузившись в размышления о листе с контактами, выдрала куст мелиссы и садовую ромашку, а после рассеяно закапывала их обратно, не в состоянии вникнуть в Янову безостановочную болтовню. Эта дурацкая мышца в груди лупила на излете всякий раз, стоило ушам уловить шорох шин по гравию, и всякий раз она как дурочка вскидывала голову, головой же понимая, что не мог Кир обернуться туда-обратно за час. А все равно… Замирала и отмирала, только когда машина оказывалась в поле зрения и выяснялось, что это – разумеется – не его машина. Каждый раз, когда у Яна пищал телефон, она дергалась как психичка.       Листок жег внутренний взор парой куцых строчек: «Ясмина Сафиевна, мать, бабушка», «Александр Николаевич, отец, дедушка», «Аня, друг», «Андрей Евгеньевич Сорокин, следователь», «Кир, не знаю кто». Пять имен, двое близких и одно признание. Листок кричал о том, что за изящным фасадом, выстроенным из легкости, твердости, капли клоунады, щепоти иронии и внешней уверенности прячется такая же оставленная, потерянная душа. Что, может, никто Киру больше и не нужен. А может, нужен, но не находится. А еще откуда-то в ней жила уверенность, что первая строчка принадлежала бы Тимуру. «Тимур, брат, отец Яна».       А еще «Аня, друг». Наверное, ревность была глупостью, но это осознаешь сейчас, когда перед глазами не разворачивается живая сцена с ее участием, когда взгляд не цепляет мимику и движения, а сознания не достигают двусмысленные фразы. Осознаешь сейчас, когда пожар эмоций погашен цунами других, сейчас, когда не затыкаясь шпарит интуиция и когда успокаивают только падающие на телефон Яна голосовые. Их она ждет как избавления от мук. «Слышал про тамагочи? Такой электронный питомец в яйце. Прикольный».       К пяти сдалась: пока Ян докладывал бабушке, что «Кир поехал в Москву», оставив его «с другом Сеней», достала злосчастную бумажку. Аккуратно расправила ее на коленках, осознавая, что назад пути нет и что он больше не нужен ей – этот путь. Что она давно уже всё и что отсутствие у Кира номера ее телефона может и убережет ее от соблазна построить очередную иллюзию насчет собственной нужности, но ее ментальному исцелению никак не поспособствует, а, кажется, ровно наоборот. Ведь весь цивилизованный мир давным-давно решил проблему схождения с ума от беспокойства за судьбы важных людей. Человеки изобрели связь, интернет и мобильники и теперь могут связаться друг с другом в любую секунду и успокоить свои расшатанные нервы. И только она – только она выбирает наказывать себя снова и снова, осознанно отказывая себе в возможности коммуникации с теми, в ком нуждается.       В общем, уже второй за несколько дней раз она перенесла одиннадцать заветных цифр в строку адресата. Сегодня в поле ввода сообщения написала: «Как дела?» и в этот раз, игнорируя панику, затаив дыхание, отправила таки, а спустя буквально пару секунд прилетел ответ: «Пять минут». Сердце обрадованно екнуло, но ни через пять минут, ни через пятнадцать никто не явился и вообще – стало совсем непонятно, что тогда Кир имел в виду. Может: «Отвечу через пять минут»? И забил? После такого утешить могло лишь то, что, по крайней мере, теперь у него есть ее номер и в случае чего он сможет связаться с ней напрямую. Мысли про «столб», на который его могло за эти пять минут «намотать», гнала от себя поганой метлой. Пусть уж лучше пожизненный игнор.       Ближе к вечеру Яну приспичило испечь пирог и непременно яблочный, и непременно с сахарной пудрой, и накормить Кира, когда тот приедет, «ведь он будет голодный», и за пудрой они ходили в палатку и конечно же, не нашли там никакой пудры, но зато убили сорок минут. Пять строк контактов, выведенные твердым угловатым почерком, не шли из головы, и она рассыпала на пол муку и безотчетно запустила в тесто для шарлотки пятерню. В жидкое тесто. Дрожащую пятерню. Все никак не выходило сосредоточиться, все высматривала что-то, вскидываясь на каждый резкий звук.       В общем, чем дальше, тем внутренняя тряска становилась сильнее. Чисто теоретически, к семи можно было уже и вернуться, но он не возвращался. Еще полчаса – и поняв, что рискует заразить Яна собственным волнением, отправила его к Тане проведать Соню, а сама попробовала отвлечься на рисование чернилами. Идея оказалась отстойной: фен в руках дрожал, сбивая окрашенные пятна спирта в небрежные комки и рваные линии и смешивая чистые цвета в непроходимую ноябрьскую слякоть. Выходило до того паршиво, что, отчаявшись добиться хоть сколь-нибудь приемлемого результата, очистила планшет подчистую.       Перечитала и стерла написанную страницу новой части: то, что она сейчас ощущала, не шло ни в какое сравнение с состоянием ее героини. А Май вел себя как безобидный душка, в то время как в реальности жгуты из нее вил.       Еще час – и она поклялась простить Киру не только прошлые, но и все будущие грехи при условии, что ей не понадобится злополучный листок.       В общем, напряжение было таково, что к девяти вечера Еся вновь полезла в сообщения. И даже успела написать «если честно, я немного волнуюсь, пять минут давно прошло», как с новостями с полей объявился подрастерявший прежнюю беспечность Ян. Оказывается, перед ним о своих делах Кир уже отчитался, мессенджер показывал, что голосовое было отправлено в половине девятого: «Янчик, слушай, я тут застрял. Не жди меня, ложись спать. Завтра едем в Чехов, обработай пока Сеню».       И вот – «завтра» наступило. Она лежит на самом краешке кровати, и сна ни в одном глазу, и внимательно прислушивается к сопению уткнувшегося носом в плечо, закутанного в ее одеяла Яна и к малейшим звукам с улицы. Тех, что в молчании ночи выискивает слух, не звучит.

.

      Из вязкой дремоты вырвал приглушенный хлопок, и мозг определил в нем звук закрывшейся дверцы, раздавшийся где-то далеко-далеко, настолько далеко, что, возможно, во сне. Разлепив ресницы, мучительно медленно осознавая себя, Еся уставилась на освещенную средним светом гостиную и настенные часы, висящие над сервантом. Длинная стрелка завершала круг, готовясь подвинуть короткую четко на первый час новых суток, слева раздавалось тихое сопение... Все указывало на возвращение в тревожную явь. Задержав дыхание, будто оно могло стать помехой, прислушалась к прозрачной тишине ночи, и в ней ей почудился еле различимый шорох гравия. Вскоре все стихло, видавшие жизнь петли калитки не скрипнули, зато – возможно, померещилось – слух уловил, как чиркнула зажигалка. И от недостатка кислорода закружилась голова.       Сев в кровати, Еся покосилась на раскинувшегося звездой мальчугана. Ян сбросил одеяло и вид имел такой, будто видит десятый сон, и сон тот безмятежен и глубок, о чем сообщал его приоткрытый рот.       За каких-то полминуты сердце разогналось и теперь лупило нещадно, отбивая барабанную дробь в такт сменившему тональность голосу интуиции: этот голос теперь ликовал. Стараясь не совершать резких движений и не издавать лишних звуков, осторожно поднялась и невесомой поступью проследовала в гостиную, откуда просматривалась калитка, однако из-за включенного в доме света не смогла разглядеть ровным счетом ничего, лишь черный экран окна и листья чубушника на переднем фоне. Ни одна нормальная девочка не пошла бы проверять в час ночи, кто решил навестить ее в такое время суток, но Еся к нормальным себя не причисляла. Бесшумно отворив входную дверь, выскользнула наружу и аккуратно потянула ноздрями остывший, насыщенный нотками росы и табака, воздух.       Там, у старого сарайчика, откинувшись на прогнившую стену, сидел человек. Не такая уж редкость для этого места, многие любили вагончик и тормозили на его ступеньках на перекур, но сердце точно знало, кто это. Наконец! Наконец-то! Господи, какое же облегчение, какое счастье, живой, целый, вернулся... Плотнее запахнув шерстяной кардиган, крепче обхватив себя руками для храбрости, Еся кошкой ступила на освещенную окнами дорожку и вгляделась в уличный сумрак. Человек поднял склоненную голову.       — Все-таки однажды доведешь меня до инфаркта, — хмыкнули в темноте. Раздиравшее грудь напряжение попыталось прорваться наружу судорожным выдохом, а прорвалось конвульсивным вдохом. Кто кого еще до инфаркта доведет. — Как дела?..       Обесточенный голос не поколебал холодный воздух; ночь рисовала фигуру темным силуэтом и придавала прямому, блестящему взору особой, магической черноты, а сердце заходилось в чечетке и захлебывалось в требовании высказаться. Неимоверное облегчение и волнение мешались с неверием, нерешительностью и страхом разоблачения. С желанием броситься на шею. Чуть постояв у калитки, поразглядывав долгожданного своего задумчивого гостя, Еся распахнула ее настежь. На что Кир приподнял кисть с тлеющей сигаретой. Попозже, мол.       Что он вытворял с ней, одному Небу известно, но правда в том, что ей хватило дня наедине с треклятым листом и с мыслями о том, что может больше его не увидеть, чтобы возликовать, увидев. Да к черту прошлое, к черту! – вот о чем все в ней кричало.       Боже, да какая же она дура! Да как же она рада!       — Мы заждались… — прорвалось наружу прежде, чем Еся успела осмыслить, что именно хочет сказать. В следующее мгновение сама испугалась излишней прямоты, но Кир вроде как не почувствовал подвоха. Еще бы – голос звучал оцепенело, с укором, да как угодно, но только не в согласии с тем, что в действительности она чувствовала. Это Нечто внутри упрямо отказывалось себя выдавать, запрещая явить Миру вакханалию охватившей тело и разум эйфории.       — Я не думал, что так затянется, — выпустил Кир в сторону струйку белесого дыма. — Извини.       — Ничего, просто… — запнувшись, Еся потупила взор и наблюдала теперь за ним из-за шторы волос. Не могла отвести от осунувшегося лица глаз, все желала убедиться, что и правда его видит. Коснуться, потрогать... Хотела пожурить, что не держал в курсе, но быстро сообразила, что, вообще-то, держал, только не ее, а племянника. И, может быть даже, что в телефоне Яна висит очередное не прослушанное голосовое. Пришедшее что-нибудь около одиннадцати, когда ей наконец удалось уложить его в постель. Ну, правильно – конечно же, Кир будет на связи с племянником, он же не секретарь-референт – всему миру строчить…       Может, Ане. Матери.       — А еще не думал, что буду так радоваться горящим окнам… — пробормотал Кир устало.       Потому что мы тебя ждали, блин! Потому что ты важный!       — Чаю? — не найдясь с ответом, выпалила Еся. И прорвавшаяся сквозь стену защиты надежда все-таки превратила скрытое в до безобразия очевидное. Для всякого, для последней лягушки в канаве, для самой далекой звезды на иссиня-черном бездушном небосводе…       Только не для него.       — В час ночи? — удивленно усмехнулся Кир, однако, встретившись с ее пристальным взглядом, примирительно пожал плечами. Или ей показалось в свете луны, или маняще дернулись уголки плотно сжатых губ. Или она отчаянно бредит, или в нем что-то изменилось, что-то необратимо в нем изменилось, не могла понять что. — Ну… Давай…       — Тогда докуривай и заходи, — выдохнула Еся, заставив себя прекратить бросающую в жар игру в гляделки и развернувшись к дому. — Пойду чайник поставлю.       — Есь... — позвал он в спину, и она затормозила в проеме калитки. — Спасибо… Без тебя бы я не знаю как… Мне повезло.       Чуть на месте не разорвало – от благодарности за готовность признать скромный посильный вклад, от пляски, в которую мгновенно пустились тысяча бесов, от нестерпимого желания развернуться и броситься-таки на шею. ...От желания кинуться к нему, и оказаться близко-близко, и зашептать в лицо быстро-быстро: «Посмотри на меня!» «Ты меня там оставил!» «Ты помнишь, как ты меня там оставил?!» «А я была хорошей! Я всегда была хорошей, но вы не хотели этого видеть!» Едва не разорвало от желания придумать очередную байку о собственном детстве, лишь бы никогда он ее не узнал, лишь бы никогда он в ней, такой «нужной», не обнаружил беззубую, безхребетную, уродливую амебу… Чуть не разорвало от по-детски глупого желания капризно бросить в ответ: «Больше, чем с Аней?» Или: «Почему ты меня проигнорил?» От желания разрыдаться в голос под гнетом настигшего осознания, что ни от кого она подобного не слышала. От желания сказать. Всего несколько слов. Никогда так больше не делай. Ну почему же так сложно?       Ее чуть не разорвало от противоречий, но она смогла себя заткнуть: коротко кивнув, заторопилась в сторону веранды, загрохотала там посудой, зашумела чайником и зашуршала заваркой.       А Кир все не шел.       Не совладав со вновь накатившей тревогой, рванула в потьмах к цветнику, где наощупь надрала покрытой росой мяты.       А Кир не шел.       Вернулась и обдала заварочный чайник кипятком, как делал он сам.       Не шел. Расхотел ее общества?       А потом от крыжовника раздалось приглушенное ладонью чихание, и она поняла, куда он запропастился. Просто он выбрал не веранду, а лавку. Не передумал. Не расхотел.       И там даже лучше - там темный угол и... При мысли о том, насколько там укромный и темный угол, ноги вдруг ослабели, вниз по животу прокатилась незнакомая ноющая волна, и Еся замерла, удивленно прислушиваясь к тому, как, обдав живот теплым приливом, волна бежит по венам и капилярам и впитывается в клеточки тела. Что еще этот человек собирается с ней делать, ничего не делая? Вздохнув, взяв в каждую руку по чашке, заклиная себя не споткнуться где-нибудь по дороге и не распластаться перед Киром самым нелепым образом, Еся направилась к лавке. В холодном свете луны блеск в темных глазах показался ей влажным, и она нахмурилась, вглядываясь.       — Жесть колотун, — выпустив в воздух облачко пара и отвернув лицо, резко вдохнул Кир. — На полях такой туман, будто небо на землю упало.       Голос его звучал странно глухо и сдавленно, будто что-то мешало связкам, и внутреннее напряжение начало расти. Что-то интересовало его в ночной тени, так что головы он упорно не поворачивал – все разглядывал соседний участок, и в конце концов Еся оставила попытки рассмотреть ответы в мимике, тяжело приземлилась на сырую лавку и уставилась на густой пар, клубящийся над поверхностью горячего чая. Пять минут – и чай остынет и превратится в отвратное пойло.       О чем сказать, не знала: и без того робкая, последние дни рядом с ним она робела десятикратно и настигающий ее паралич выбирала прятать за молчанием. Сложенные ладошки протиснулись меж бедер, будто такое положение могло помочь согреться, но правда состояла в том, что она давно о себе поняла: сама себе она ничем помочь не могла. Другие могли. Прямо сейчас, да и, в принципе, все лето Еся чувствовала живое тепло человека, который по одному ему понятным причинам желал им с ней делиться. Кажется, и тогда, в третьем классе, она тоже чувствовала это тепло или, по крайней мере, не холод, и, наверное, поэтому инстинктивно тянулась навстречу, и, наверное, поэтому так невыносимо в итоге было.       В памяти внезапным кадром – момент, который она горько оплакивала в одинокой тиши свой комнаты. Ревела о нем взахлеб, давая выход колюще-режущей, скребущей боли, чтобы на следующий день все «позабыть» и никогда больше к нему не возвращаться. В памяти скрежет ножниц и падающие на школьный линолеум прядки волос. Как мозг определяет, какие воспоминания сохранит, а какие сотрет? Освобождает ли он заполненные информацией «диски», или бережет психику своего хозяина, или что?       — Знаешь, о чем я тут часто думаю?.. — задрав подбородок к небу, пробормотал Кир отрешенно.       «О чем?» — прислушиваясь к тихому дыханию, молча спросила она. Не обязательно ведь сотрясать воздух, чтобы другой чувствовал, что ты рядом, да?       — Тысячи звезд давным-давно мертвы… — рывками вдохнув, Кир продолжил: — А их свет остался.       Не удержавшись, Еся повернула голову. Он не моргал, смотрел в вышину, будто выискивая что-то в самой ее глубине, и совсем, казалось, не дышал, и она видела не взрослый профиль, а детский – профиль того мальчишки с парты перед ее партой, и сердце полосовало лезвием. Она понимала, о чем он и о ком.       — Да, — набрав в грудь воздуха, почти беззвучно согласилась Еся. Казалось, Кир съежился весь, став меньше, только не от холода, а от гнета мыслей. Налетевший ветер заигрался прядями волос, бездонная высота над ними сообщала о том, какие они крошечные и незначительные, холодный ветер – какие хрупкие, а величественная тишина – какие смертные. Кир не двигался, позволяя миру остывшим воздухом проникать через ноздри, окутывать легкие, питать кровь и сознание и бесшумным дыханием выходить через рот. И так по кругу, столько, сколько ему отведено. А где-то внутри Еси разгорался мерцающий огонек благодарности за то, что есть здесь и сейчас, и что здесь и сейчас он есть в ее жизни, и что с ним жизнь стала к ней теплее и мягче. И, повинуясь невнятному порыву, смутному желанию утешить, ткнулась лбом в острое плечо. И прислушалась, как Кир замер, словно какое-нибудь изваяние. Нелепость, но вот удивительно: зато ей в таком положении стало легче, будто наконец обрушился с плеч непосильный груз. Будто, несмотря на намертво сшитые губы, она наконец смогла сообщить ему что-то важное. О нем.       А знают ли люди, что бог, которого они ищут на небе, в море, на земле и под землей, живет в них самих? Так гласит одна легенда, она в книжке читала.       Кир ищет в вышине брата. Искал ли он в себе?       — Они будто нам оттуда что-то сообщают, — обронил Кир. — Или хотят направить… Жаль, мы не слышим.       — Или наблюдают, как мы тут наводим бесполезную суету… — бездумно подхватила она. А что тут додумывать? Ей было абсолютно понятен ход его мыслей, ясно же все, разве нет? — И посмеиваются.       Кир казался спокойным и спокойно принимал ее выходку, шевелиться совсем не хотелось, и Еся замерла в заданном положении, чувствуя одновременно и долгожданное умиротворение, и покалывание тревоги. Все хорошее быстро кончается: скоро ему надоест, и он ее прогонит.       Пока не прогонял.       — Точно… — согласился Кир. — Тимур… очень много мне дал. Отец, брат, лучший друг – все он. Сделал меня, воспитал, вложился и очень много значил… И будет. Так много, что я никак не могу смириться. И слышу его. До сих пор… Хотя он уже почти полгода как ушел, — плечо поднялось и опустилось вслед за движением резко раскрывшихся ребер, а Еся застыла, боясь спугнуть чужую потребность к искренности: эта потребность сегодня ею осознавалась и казалась слишком ценной, слишком важной, чтобы отнестись без уважения. — Я головой-то причем понимаю, что нет его больше, что это не его голос, а мой, но поделать с собой ничего не могу, — глядя прямо перед собой, отстраненно продолжал Кир. — Не хочу признавать, что это не он, что не его я слышу, что не вижу его, а представляю. И что там его, может, и нет. Иногда мне кажется, я скорее чокнусь, чем приму реальность.       Это я… Я с тобой чокнусь       Желая увидеть выражение лица, все же приподняла голову и обнаружила прямо по курсу хмурую тучу. Следом на плечи обрушилось понимание, что он выбрал честность, а она – ложь. Он выбрал ей доверять, а она – его избегать. И кому от этого стало лучше? Точно не ей. Ей сейчас от самой себя стало тошно.       — Он был рядом, и я как-то… Ну, знаешь, всю жизнь чувствовал себя младшеньким. А с младшеньких что взять?.. Нечего. Теперь… Пришлось учиться быть взрослым, — голос Кира сдавал, становившись тихим до такой степени, что приходилось прислушиваться. — Брать ответственность, я-то это не шибко умею и не уверен, что смогу… — вздохнув, Кир повернул голову в сторону участка Антонины Павловны, а по позвонкам, подняв волоски, вдруг прокатилась ледяная волна. — Быть опорой, в то время как своей ты лишился. Защитой, когда всю жизнь защищали тебя. Образцом для подражания… Тем, к кому придешь… Кем-то… Нужным. Как Тим… — его дыхание растворялось в ночи, и Есе думалось, что отворачиваясь, он пытается скрыть от нее самую сердцевину собственной уязвимости. — Я ему обязан всем... — Ты платишь ему той же монетой — Только это понимание сегодня и держало… — О чем ты? — Кстати, твой совет, ну, про то, чтобы Яну старшим братом быть, очень помог. Здесь мне точно есть на кого равняться. Так что спасибо.       Уже второе «спасибо» за двадцать минут. Что это с ним?.. А с ней?.. А с ней все просто – ее сейчас просто разорвет на тысячи маленьких Алесь и Сенек. И останется от нее лишь невысказанное и невыказанное. Он никогда не узнает, каким важным и нужным ей стал. Он никогда-никогда не узнает ее настоящую. Вот и все.       Чертова упрямая немота. Всякий раз в острые моменты Кто-то склеивал ее рот.       Чай, как и ожидалось, на холоде стремительно превратился в пойло, но Есе по-прежнему не хотелось шевелиться: а хотелось сидеть рядом, вдыхать остывший воздух, не двигаться, и, пытаясь согреться, напрягать каждую мышцу, и слушать гипнотизирующее бормотание. Хотелось разрешить своим рукам поползти двумя бесшумными змеями вокруг торса. Так остро она слышала сейчас потерянного мальчика в этом пытающемся собрать волю в кулак молодом мужчине. «Кир, не знаю кто». Запертого во взрослой коже мальчика, которому несладко приходится, но который, несмотря на страх, берет за руку действительно маленького беспомощного человека, себе ребенком отныне быть запрещая. Но он же рвется наружу – тот потерянный мальчик, она чувствует…       Она слышит...       Хотела было перестать нарушать личное пространство и распрямиться, но Кир едва повернул голову, легко коснулся щекой ее лба, и внутри все замерло в тщетной попытке заставить мгновение остановиться, а легкие перестали качать воздух.       — Я винил в его смерти себя, но оказалось, моей вины нет, — чуть помолчав, продолжил Кир сдавленно. — Я обвинял его, что он нас бросил, но оказалось, он не мог иначе. Все оказалось не тем, чем казалось… Самое смешное, он мне с самой зимы это твердил… — Кир тихонько и немного пугающе засмеялся. — Я слышу его и вижу. И не хочу отпускать.       Что ответить? Сказать, что Тимур останется с ним – ощущением присутствия за спиной? Останется приглядывать? Голосом духа, пока не утихнет боль потери? А как такое обещать? Кир же прав, это его сознание с ним говорит, это его «я» его бережет. Это диалоги взрослого и ребенка, и роль взрослого – логично – отдана старшему брату. А что на все это скажешь? Неужели «отпусти»? Всем нужен кто-то, нужна опора.       — Не отпускай, — едва слышно откликнулась она. — Зачем отказываться от того, кого любишь? Он будет рядом, за твоей спиной…       Да, твой друг Сеня верит во всякие бредни… Смирись       — Лучше бы я за его спиной остался… — в отрешении пробормотал Кир, и Еся невольно вздрогнула от горького послевкусия оброненной боли. Лишив себя возможности видеть выражение лица, она упускала так много и пыталась восполнить пробел, прислушиваясь к любому, самому незаметному, его движению, к ослабеванию давления скулы на лоб, следила за крепко сцепленными в замок пальцами. Сердце недоумевало, как умудрилось разглядеть в нем опасность, а душа окончательно потерялась в поиске ответа на вопрос, меняются ли люди.       Хотелось дать себе шанс.       — Не говори так… — мотнула Еся головой. — Не лучше бы.       — Ты просто его не видела… — Видела… — Я всю жизнь хотел быть как он, — голос Кира по-прежнему звучал нездешне, но ей чувствовалось, будто краешком рта он улыбнулся. — Но мы родились в разных базовых комплектациях и выросли тоже совсем разными… Как «Джип» и «Нива». Мне его качества оказались не по зубам. Не по характеру.       Болезнь была узнана мгновенно, Еся сама ей страдала, так что желание воскликнуть «Неправда!» смешалось с щемящим пониманием. Знала: возражения не заполнят эту бездонную, ненасытную, зияющую дыру в груди, имя которой «Пустота». В ней сгинет все – все, что ни кинь туда на прокорм. Но что может быть хуже, чем оставаться один на один с ее неутолимым урчащим нутром? Ей-богу, ничего. Вовсе они с братом не «разные», по крайней мере, если опираться на ее воспоминание о Тимуре. Кир просто этого не видит. Они не разные, ведь сейчас Кир держит нос так же высоко и так же уверенно идет вперед. Как эти двое могут быть не похожи, когда, по только что прозвучавшему признанию, Тимур вложил в брата себя, передав ему все, что знает. Вот и нашелся ответ на вопрос о том, благодаря кому Кир так изменился. Оказывается, сменить пластинку судьбы – по силам. По силам неравнодушному близкому.       — Тимур успел вложиться в тебя, ты от него перенял, и теперь твой голос звучит, а он тебе лишь аккомпанирует, — все-таки выпрямившись и вновь запихнув ладони поглубже меж колен, заставила себя озвучить мысли Еся. — Я часто слышу от Яна, что ты как папа. Он вас сравнивает. Так что мне кажется, даже если вы не были похожи в детстве, то постепенно стали.       В ответ Кир поморщился, словно встретил ее аргумент армией из тысячи контраргументов. Это Дыра. Прожорливая, Беспредельная, Непроглядная Дыра. Дыре всегда будет мало. Всегда.       — Дрыхнет?.. — уточнил он аккуратно.       — Угу… Разволновался под вечер, что ты задерживаешься, еле уснул.       Я, между прочим, тоже волновалась…       Между прочим! Но ее собственная Дыра мешала ей признать свою перед ним уязвимость, мешала произнести всего два слова. Всего два: «Я тоже».       Кир кивнул - другого ответа он вряд ли ждал.       — Если ты не против, я бы тогда завтра его забрал. Жаль будить.       Еся пожала плечами, покачала головой, и на лавку незримой периной опустилось молчание. Кир так и не показал, что ему некомфортно вот так близко быть, не спугнул резкими движениями, и она продолжала высиживать рядом, с трудом подавляя зудящее желание всем телом привалиться к плечу, как это делала его «Аня, друг». Если уж она не в состоянии выдрать из себя те слова, то показать она, наверное, могла бы. Если все-таки себе разрешить, Кир, наверное, не станет возражать…       — Думаешь, они там считают, что мы здесь слишком суетимся? — хмыкнул он вдруг.       — Наверняка, — откликнулась Еся. — Все мы – просто смешные суматошные букашки.       Кир ответил согласным фырканьем. Темы для разговора как будто иссякли, а очевидной он не касался, усталость налилась в веки, холод проник под кожу, а чай остыл. Но она бы хотела остаться на этой лавке, а Кир не порывался уйти, и смущение стучало в висках молоточками. В такой плотной тишине даже прямой взгляд казался ей громким признанием, так что она разглядывала стоящие на садовом столике чашки, алея щеками и благодаря ночь за укрывательство.       — Но мы – пытаемся… — подал он голос. — Зачем-то…       На дороге зашаркали и запинали гравием, Кир резко обернулся и продолжал всматриваться в силуэт бредущего прохожего до тех пор, пока шаги не стихли. Еся догадывалась, почему он так насторожился: в такое время по улицам их СНТ праздно шатается лишь один товарищ – Ванька с участка у кромки леса. Никто еще не видел от него проблем, но есть одна особенность – в руке у него вечно топор. В свете луны сросшаяся с топором фигура наверняка напугает кого угодно, однако ей в присутствии Кира по-прежнему было удивительно спокойно: уже знала, что при нем ее и пальцем не тронут. В памяти тысячный раз за день всплыли слова, брошенные им минувшим днем, но, по ощущениям, произнесенные в прошлой жизни. О том, что Мила не стоит ее мизинца. В который раз всплыла забавная попытка Яна привести цитату о завистниках, якобы не годящихся ей в пометки.       Ну почему так у них получилось с этой школой? Вот чего ей теперь от Кира ждать, и чего – не ждать? Может ли она на него опереться, когда он уже тащит одного и сам нуждается в опоре? А если в момент, когда в опоре будет нуждаться она, он скажет: «Давай-ка справляйся сама»? Эти мысли больше ее не оставят – так и будут отравлять кровь.       А еще – знал бы дурачок-Ванька, что только что разрушил такой момент. Такой!       — А еще о чем думаешь? — тихо поинтересовалась Еся. Все же – так не хотелось отпускать. После всего, что сегодня довелось пережить, отпускать от себя Кира не хотелось.       — Что в этот раз с пустыми руками. Даже неудобно… Но просто не до того совсем было, — немного помолчав, откликнулся он. Почему-то звучало извинительно-оправдательно, а ей было невдомек, чему огорчаться? Главное, себя живым привез, а не… При мысли о листочке и дорожно-транспортных происшествиях к горлу в очередной раз подступило. Что же такое сегодня стояло на кону, что он посчитал необходимым оставить ей контакты своих близких?       — Чем был занят? — уточнила Еся осторожно.       — Поступал в театральный, — невесело хмыкнул Кир.       — Куда? — наклоняясь чуть вперед и заглядывая в лицо, недоуменно переспросила она. Что-то ведь даже растерялась: уютная и доверительная атмосфера, которая у них тут сейчас сложилась, к шуткам, подколам и иронии не располагала.       Кир в ответ лишь плечами повел и повторил негромко, но твердо:       — В театральный.       Нет, он не шутил. Не актерствовал. И не пытался запудрить ей мозг. Он не думал улыбаться, даже уголками губ. Смотрел прямо перед собой, и в черной глубине его глаз ей почудились сполохи огня – страшные, пугающие, разрушающие вспышки пламени, чад дыма и… Водная взвесь сомнений.       — Поступил? — передернувшись от холода, уточнила Еся.       — Время покажет.