XXIII. Дебил + дебилка =

      — Где я буду жить, когда ты поженишься?       Че?.. Ты опять?..       Уронив голову (и челюсть) на грудь, Кир исподлобья уставился на вышагивающего с мнимым покерфейсом мелкого провокатора. Знал уже, что попытки соскочить или попробовать нащупать какое-нибудь (любое) антикризисное решение с треском провалятся, как проваливались всю неделю. С тех пор, как вернулась блудный друг Сеня, этого ребенка как подменили – парадоксальным образом он превратился в налитую водой хмурую тучку, пробующую прикинуться обыкновенным облачком. Что сказать? Роль облачка давалась этому горю луковому с тем же успехом, что и советскому Винни-Пуху, собственно, тучки. Но медведь хотя бы старался, а вот Ян играл неубедительно, из чего Кир заключал: потребность прятать чувства уже появилась, но пока детская искренность и гены распахнутого миру Тимура побеждают. Племяш пробовал делать скучающее лицо и даже контролировать интонации, однако слишком плотно сжимал губы, забывал моргать и следить за направлением взгляда и, в общем-то, всей своей позой демонстрировал вовсе не расслабленность, а напряженное ожидание ответа. Стоило тому прозвучать, как глазюки вспыхивали и из Яна начинали сыпаться тонны уточнений, тут же выдающие его жгучее любопытство, в то время как правильная настройка на роль равнодушного слушателя предполагает внутреннее внушение: мол, что бы ты ни сказал, это никоим образом на меня, мое настроение и уж тем более жизнь не повлияет.       Вот и сейчас – отыгрыш состояния под названием «мне все равно, что ты скажешь и что будет потом» давался племяннику прескверно. Подобную показуху и имитацию, единственной целью которых являлось желание скрыть больное, Кир раскусывал на раз – потому как сам с детства страдал ровно той же фигней, порой доводя Тимура до приступов бешенства.       В общем, вот так, совершенно внезапно, Кир обнаружил в Яне самого себя. И гадал теперь о причинах резкой смены Яновых настроений, и нехило напрягался: разве не должно было возвращение друга сказаться на поведении мальчугана прямо противоположным образом?        Шаркая как можно громче (ну видно же, назло), куксясь как можно нагляднее (на случай, если кое-кто тут слепой или тупой) и при этом делая вид, что его совершенно не заботит ответ (противоречие налицо!), Ян припустил вперед по просеке. Увы, остроумные (и безопасные) варианты комментариев на сотню Яновых вопросов с подковыркой (один другого офигительней) перестали приходить на ум примерно дня три назад. После всего этого ада с Глебом, ментами и Есиным враньем Кир вообще не чувствовал ресурсов на коммуникацию с миром. Попросту говоря, иссяк, силы оставили резко и вдруг, а потребность законопатиться в норе (чем не своеобразный ретрит?) ощущалась настырным беспокойством. Этой прогулкой он отчасти пытался загладить перед Яном вину за ненамеренное отстранение. А еще – провести разведку боем. Ибо не нравилось ему все это.       — У бабушки, да?! — раздалось вдруг плаксивое в пяти метрах.       Ну вот...       Резко затормозив, племянник круто развернулся и воззрился на опешившего Кира блестящим, прикрытым водной пеленой взглядом.       Это что еще такое? Ты обиделся, что ли? На что?       — С чего такие выводы, братиш? — нахмурился Кир следом. Он тоже слегка притормозил: эмоции, явственно проступившие на лице мальчишки-которому-все-равно, на два счета вогнали его в состояние оцепенения.       — Потому что нам всем будет мало места, — зло огрызнулся Ян. — Мы в нашей квартире не поместимся. Бабушка сказала, что она очень маленькая.       Да с чего ты вообще?..       — Чушь собачья, — фыркнул Кир, тон взяв намеренно пренебрежительный. Слабая надежда, что короткого опровержения будет достаточно, разбились об отчаянное восклицание:       — Я буду больше вам не нужен!       Ну ведь нормально же все было…       — Кому? — протянул Кир, столбенея. Внутри будто выключатель щелкнул, но к какому именно состоянию тот выключатель прилагался, он пока понять не мог. Не мог понять, почему средь бела дня без всяких видимых причин на Яна вновь накатило. Племяш выкидывал фортели всю неделю, стал сам не свой – замкнутым, раздражительным и непослушным, он словно в чем-то его обвинял, а предъявить обвинения вслух ссыковал. Честно говоря, Кир начал терять уверенность, что однажды его все-таки посвятят в причины бунта.       Вариант у Кира был. Один. Поначалу не шибко убедительный, но с каждым новым днем – все более. Уж не началось ли это светопредставление потому, что с неделю назад кто-то борзый в попытке растормошить друга Сеню распустил руки, а кто-то мелкий (и наблюдательный) свел дебет с кредитом?       Скорее всего, именно поэтому. И это Ян еще не в курсе, что было дальше, пока он спал. Видать, к счастью, а то бы не вымолить Киру прощения. А дальше… О том, что было, пока Ян спал, вспоминать так приятно, что Кир уже неделю эти воспоминания лелеет, усиленно пытаясь стереть другие – те, где он в напряженном разочаровании осознает, что по каким-то причинам Еся решила навешать лапши ему на уши. Зацикленная мысль о том, чем он это заслужил, примерно вполовину гасит фейерверк эмоций, которые она же, желая того или нет, ему подарила – тогда, на лавочке. Мысль скребет, и царапает, и коробит, и лишает надежды, что однажды она все же доверится ему и откроется. Воздуха лишает.       — Вам! — возмутился Ян с таким видом, будто что, мол, тут непонятного. — Я буду вам мешать!       Че?..       Открыл было рот, чтобы уведомить маленького захватчика о том, что проблема его выеденного яйца не стоит, однако вставший в глотке блок не дал звуку прорваться наружу. «Мешать». Чувствовал, как теряется во времени и пространстве, как стрелки летят назад, на десятилетия, и как сам он проступает в досадливом влажном блеске глаз этого мальчугана. Прямо сейчас перед Киром стоял он сам версии двадцатилетней давности. Это был его ужас, его гнев и обида, это на него смотрел его стертый болью мир.       Чувство узнавания стянуло связки и легло тошнотой на корень языка. «Мешать». Когда домой после длительного отсутствия возвращался отец, Кир довольно быстро начинал испытывать это: радость долгожданной встречи сменялась ощущением собственной никчемности, неинтересности, невидимости и ненужности. Чего он только не делал, чтобы заслужить одобрительный взгляд того, чьи ожидания был должен оправдать, но заслуживал лишь усталые, мимолетные и отсутствующие. Осознавая, что раздражает, старался не попадаться отцу на глаза, но вечно чувствовал себя так, будто путается у него под ногами. Объявленный лишним.       —   Женюсь я не раньше, чем поменяю нашу клетушку квадратов на сто, — кое-как выдавил Кир. Ложь – не собирался он ни жениться, ни разменивать жилплощадь, но надо же было как-то гасить детские тревоги. — Так что Карабулак тебе не грозит. Расслабься.       Подозревал, что говорит что-то не то, что-то неправильное ни по сути, ни с точки зрения воспитания, но как еще подбодрить эту мелочь пузатую, не знал. Ведь с мальчишками не сюсюкаются, так? Губы срослись, а язык упорно клеился к небу, наотрез отказываясь произносить слова, которые – знал – могли бы успокоить, в которых когда-то так нуждался сам и которых ни разу не услышал.       Может, и правда не любил, и я тупо зря надеюсь       «Скрипка», — прошелестел голос Тима.       При чем тут скрипка?       — Что такое «квадратов на сто»? — уже более ровным голосом поинтересовался Ян, и ответа брата Кир не расслышал. А может, Тим и не собирался давать его, ответ этот: сам, мол, сообрази.       К слову, Тимура последнее время вновь стало хуже слышно: после поимки Глеба он словно отошел в тень, став звучать реже. А сердце будто спокойнее принимало тишину в эфире.       — На очень много. Не парься, Янчик, никто тебя не выгонит и никому ты не помешаешь.       Тут Кир, конечно, снова малость покривил душой. Но, во-первых, к этому моменту смирение со своей участью его таки настигло, а во-вторых, ну что еще он мог сказать сироте, сыну своего брата, к которому за полгода успел привязаться. Явно не то, что всегда страшился услышать сам. Никогда Ян не должен такого почувствовать. Ну и в-третьих…       Не умел он в эти слюни и сопли, хоть ты тресни! Не приучен!       — Мы ведь фэмили, да? — потрепав кучерявые вихры, на всякий случай напомнил Кир осторожно. — Родня и все такое. Даже если вдруг что, я ей тебя на съедение не дам.       Кстати, кому?       — А когда ты поменяешь на сто квадратов? — пропустив комментарий мимо ушей, зашел Ян на второй круг. Странно, Кир ожидал другого вопроса, но, по крайней мере, из голоса племянника ушел прежний надрыв – и то победа.       — Фиг знает. — Запихнув в зубы сорванный сухоцвет, Кир качнул головой. — Это все чисто гипотетически.       — Ги.. Гите?.. Как?       — Просто предположил.       — А.       Размеренным шагом они дошли до фактически заросшей просеки на пруд, развернулись и двинули в обратном направлении – в сторону деревни, о которой как-то упоминала Сеня (видимо, ему эта деревня вместе с выводком зайчиков скоро начнет являться в кошмарах). Ну как размеренным шагом? Это Кир – размеренным, что же касается Яна, шило в жопе таки давало о себе знать. Их компании немного не хватало Жужи и очень не хватало гида по домикам лисичек и медведей. Прямо сейчас Кир искоса наблюдал, как, срывая травинку, Ян отправляет ее в рот. И про себя ухмылялся. Кромка леса, вдоль которой они прогуливались, тянулась на семь километров, до упомянутого Есей поселения, а по правой стороне сменялись заборы из рабицы, профнастила и штакетника. Минут через пять они вернутся к своему СНТ, через десять – дойдут до следующего. А примерно через полчаса – и до входа на широкую просеку, ведущую к злополучной деревне. Пойти, что ли, глянуть на домики? Интересно же.       — Папа говорил, что, когда я вырасту, я женюсь, потому что все так делают и он тоже почти так сделал, — будто слегка оттаяв, воодушевленно заявил Ян. — И что у тех, кто поженился, обычно появляются дети. А ты уже старый, но не поженился, — Вот уж спасибочки — Значит, папа меня обманул, и не все так делают?       Отстань       — Не обманул. Просто это не мое, Янчик, — признал Кир, гоняя в зубах сорванный колосок и не без неприятного удивления наблюдая, как, обрабатывая вводные, продолжает светлеть лицо племянника. Что примечательно, рутинная мысль о том, что жизнь бок о бок с другим человеком вообще не его трава, сейчас не отозвалась привычным согласием, наоборот – сердце выразило молчаливый протест. То ли с Яном за эти полгода прижился, то ли что, но в одиночестве стало как-то… зябко. Пусто. Бессмысленно и никому-не-нужно, черт возьми.       — Когда я спросил Сеню, когда она поженится, она тоже сказала, что никогда, — после минутной обработки информации доверительно поведал малой.       Да?.. Вообще-то, никогда не говори «никогда»       — Ну… Неудивительно, — пожал Кир плечами. Кажется, настал его черед играть равнодушие, а он – он ничего не хотел играть. Вот ведь. Внутри варилась натуральная каша из желания быть с Яном открытым, страха причинить боль, непонимания, как ему в этом случае себя вести, «и вообще».       — Почему? — задрал Ян голову.       — Потому что семья – это про ответственность. Большую. И потому что отношения ранят, — нахмурился Кир, понимая, что нет, не готов он обманывать мальчишку, бездумно повторяя сказочки про любовь, которая все стерпит и преодолеет и тэ дэ и тэ пэ, про что там обычно с придыханием твердят. — И твоего друга сильно ранило, — Я б даже сказал, контузило — и она больше не хочет — Разрешать выедать себе пузико — Только я тебе этого не говорил. Это секрет, ясно? Не сдавай меня.       — Угу, — охотно кивнул Ян. И взглянул вот такими глазюками – честными-пречестными. А Кир поймал себя на мысли, что, несмотря на все сложности в подборе ключа к этому ребенку, разговор их смахивает, пожалуй, даже на дружеский.       «Вы на что мне его программируете?» — поперхнулся в башке Тимур.       — Но если кого-то ранило, это не значит, что и другого тоже ранит или что ранит еще раз, — скрипнув зубами, нехотя поправил себя Кир. — Часто люди в отношениях счастливы.       Боже, ну почему он сегодня так отчаянно врет? Почему разрешает себе произносить то, во что не верит?       Не ты, Тимур… Не я… Не Сеня, не Аня, не родители… Никто из нас счастлив не был       «У него все может быть иначе, если ты не будешь внушать ему обратное. И вообще, покажи пример», — несколько нервно затянувшись, ядовито поддел Тимур. Киру даже представилось, что он слышит потрескивание табака и осязает клокот Тимова возмущения в собственной груди. — Он же примера не видел никогда».       Ага. Чтобы он меня во враги записал? К нему сейчас и так на хромой козе не подъедешь       Разочарованно выдохнул, соглашаясь с тем, что лучше живого примера и впрямь ничего нет, но брать такой пример попросту неоткуда – та, с которой он согласен пробовать что-то «показывать», та, которой он был бы готов отдать первое место на пьедестале приоритетов, все лето вела себя как шуганная белочка. Да, белочка, которая сутками набиралась смелости, чтобы приблизиться к раскрытой ладони с лежащим на ней орешком, а после драпающая за километр. Просто – на всякий случай. Мало ли. И эта белочка сводила его с ума. Такими темпами он уйдет в запой и сам словит белочку. Неужели люди могут такими быть?       А вообще, как ни крути, они делали успехи. Белочка осмелела до той степени, что стала отважно задерживаться у руки. Правда, тут внезапно объявилась охрана заповедника – с картой границ, которые запрещено нарушать. Детский сад, штаны на лямках.       — А вот я когда вырасту, точно женюсь, — напустив на моську мечтательное выражение, сообщил Ян. — На Сене.       Только что думал о том, что его с Яном разговор отдаленно смахивает на дружеский? Нет, не смахивает.       Кир почувствовал, как против воли меняется в лице, и никакие актерские навыки не канают. В навязанной ему роли конкурента за Есино внимание он ощущал себя диковато, ведь ладно с таким же, как сам, соревноваться, но с этой мелочью пузатой?.. С ребенком? Честно говоря, выглядело все это смешно. Нелепо. Ну не всерьез же Ян… А если вдруг что-то у них все-таки получится, то что тогда? Как Ян на это посмотрит?       От вопроса «что тогда?» температура внутри резко упала до околонулевой, и Кир поспешил от него отмахнуться, потому как оснований допускать, что у них «что-то может получиться», ему не давали, впрочем, как и Яну не давали оснований для глупой детской ревности. Если вдруг что. «И вообще».       «Давали, — и бровью не поведя констатировал брат. — И снова давали. Камон, братиш. Что ты чувствовал, глядя на отношение отца к тебе и ко мне? Была это глупая детская ревность? Казалось тебе, что у тебя нет для нее оснований?»       Зануда       «Это не я, — с силой вытолкнув вверх струйку дыма, фыркнул Тим. — Это ты».       Ну да.       А вообще, наверное, хорошо ему там – тихо и спокойно, никаких, поди, проблем. Знай себе являйся по зову, маячь перед внутренним взором да разглагольствуй о том о сем с умным видом. Никуда больше не торопись, ничего никому не доказывай и ничего не бойся. Не корчись от душевной боли. Не парься о людях и завтрашнем дне. Созерцай земную суету и медитируй. Да, ему-то там зашибись. Вот только тут без него плохо.       — Я нагулялся! — стоило им поравняться с воротами на Родниковую, воскликнул племянник. Он явно подобрел. И явно косил одним глазом в сторону ворот (а вторым, несколько напряженно, на озадаченного внезапно проявленной прытью дядюшку).       — Тогда домой.       — Можно мне к Сене? — пискнул Ян. Все как с белого листа читалось в широко распахнутых карих глазах. В груди нехорошо сдавило, в собственной трактовке поведения племянника сомневаться больше не приходилось, и все же Кир, каким бы неприятным не оказался будущий вывод, решил подвести под своими измышлениями черту. Последний раз во всем убедиться.       — Давай вместе сходим, а то что-то она как всегда… — лениво перекатив тростинку из правого уголка рта в левый, небрежно бросил он. Руки вальяжно отправились в брюки, хотя все, чему его сейчас хотелось (срочно) – выудить на свет божий пачку сиг и судорожно закурить прямо при ребенке.       Подавив порыв отвернуться, чтобы уж наверняка скрыть от зрителя любые эмоции, искоса следил за его реакцией. А было что наблюдать: щеки вновь круглели и куксились, надувались губы, сводились к переносице Тимуровы брови, а взгляду возвращалась колкость. И сердце срывалось в бездну. На ускорении. Не может быть…       Еще как может.       — Я сам хотел. Один, — наконец буркнул Ян.       — А то что? — пытаясь скрыть растерянность за тенью усмешки, поинтересовался Кир. Вышло неожиданно едко и раздраженно, даже по-злому как-то. Но поделать он с собой ничего не мог. Да и не хотел.       Потому что – какого же черта?       — А то она опять не будет со мной играть, — насупился Ян. Взгляд Кира остановился на дрожащем подбородке, опустился к сжатым кулачкам, поднялся ко все ниже склоняющейся кучерявой голове.       «Опять буду вам не нужен, — любезно перевело сознание. — Не отнимай ее у меня. У меня больше никого нет».       Нет, ну всё, пиздец. Приплыли.       В ушах зашумело так сильно, а перед глазами поплыло так внезапно, такой резкий крен дало пространство, что захотелось на что-нибудь опереться и вот теперь уж точно закурить. А как еще, когда чувствуешь себя чудовищем? Так, словно позарился на святое, словно отнимаешь у побирающегося сироты те крохи внимания и любви, которыми тот вынужден перебиваться? Так себя чувствуешь, будто вот-вот станешь врагом.       — Дуй давай, — проворчал Кир, кивнув в сторону завалившихся ржавых ворот. К исходу июля он знал здешние тропы наизусть: в случае с двадцатикилограммовой глистой, способной пролезть меж любых прутьев, – прямиком сквозь прутья и вприпрыжку по улице до виднеющегося вдалеке розового сарайчика, ступеньки которого успели полюбиться Киру. А вот если бы они вместе к Сене выдвинулись, Киру бы пришлось взять от ворот левее, юркнуть в молодую поросль, пройти вдоль ограды метров пять, а там уже нырнуть в дырку в заборе – и вынырнуть на территории их СНТ. В репейнике с макушки до пят.       Почему-то и ощущал себя репеем. Да, репеем – идеальное сравнение.       — Сеня сказала, что, когда я прихожу один, ей спокойнее, — словно оправдываясь, сообщил Ян.       Хватит…       Это племяш сейчас пытался скрыть потребность в безраздельном внимании своего друга или нарочно выбрал тон и смысл? Чуть сощурившись, Кир вгляделся в широко распахнутые глаза. Ян смотрел открыто и доверчиво, почти с «надеждой на понимание», снимая подозрения, что семилетний ребенок мог проронить подобное специально.       Способны ли семилетние шкеты на такое коварство?       Черт знает, но Ян застыл с приоткрытым ртом в ожидании реакции. Мальчуган даже моргать забывал – уж не пытаясь ли считать с физиономии дяди, сработало или не сработало? И кто его, интересно, такому научил?       И как мне такое в голову пришло?..       «Что ты хотел? Он без матери рос, — напомнил Тимур терпеливо. —  Он не умеет делиться. И не хочет. У него такое впервые».       Я тоже не умею и не хочу, Тим. Вот в чем прикол. У меня, представь, такое тоже впервые       «С ребенком собрался мериться? Ну, давай. Отбери», — сардонически прошипело сознание.       В душе как сотня котов насрали, и тяжестью мыслей придавило плечи.       — Похоже на Сеню, — кивнул Кир. Вновь сунув руки в карманы брюк, нащупал заветную пачку и развернулся в сторону ворот на свою Солнечную: данный жест призван был показать Яну, что тот может расслабиться: разговор, мол, закончен, и на этом их пути расходятся. — Ты за старшего.       Позаботься о ней       — Ладно! — воскликнул племянник облегченно. Почувствовал, засранец, что на сегодня угроза миновала.       Взгляд уже ни за что не цеплялся – мазнул по представшему перед носом пейзажу и расплылся, нехотя обращаясь вовнутрь. Извне было больше нечего ловить, а внутри дули ледяные ветра. Извне его ждала тягостная тишина одиночества, а внутри – пустота и знакомая сиротливая боль отвержения.       — Домой не позже девяти. — Голос зазвучал непререкаемым железом. Настроение испортилось резко и на сегодня уже бесповоротно.       — Хорошо! — раздалось за спиной радостное и предвкушающее.       Ведь и впрямь – прозвучало бессовестно счастливо. Ура, типа – отделался. Секунда – и под легкой торопливой поступью зашуршала трава и камушки гравия, секунда – и уши перестали различать звук шагов. Секунда – и Кир остался один.       Впрочем, здесь, на этой просеке, он часто один. Он приходит сюда, потому что ему не нравится сидеть сиднем на участке, а нравится ему вглядываться в чащу леса и наблюдать, как в макушках деревьев тонет солнце. А еще – потому что от просеки открывается лучший вид на дачи. По вечерам лес здесь дышит туманами, на СНТ стекает, поглощая мир, сайлент-хилловское покрывало, и за этой беззвучной неотвратимой интервенцией интересно наблюдать (и представлять, как растворяешься сам); отсюда виден конек их увенчанной аистом крыши, а кукушка здесь отмеряет жизнь прямо над головой, правда, он так и не смог отыскать в ветвях эту неприметную серую птичку.       Желание прогуляться вдоль леса исчезло столь же внезапно, как и появилось часом ранее, когда он решил приглядеться к Яну повнимательнее и потащил его в место силы. Теперь заняться было решительно нечем, и Кир выдвинулся в сторону дома. Один из излюбленных советов Тимура звучал так: «В любой непонятной ситуации ложись спать». Так вот: спать, что ли лечь? А то непонятно.       Нет, ну а что? Все другие дела исчезли резко и вдруг. Резко и вдруг пропала потребность копаться в памяти в поисках обладателя того голоса, резко он перестал быть нужен Сорокину: за неделю буквально пару раз туда-обратно смотался, подписывал какие-то бумажки, давал какие-то показания – снова под запись, – даже вновь заикнулся о готовности пообщаться с детектором лжи. Однако у Андрея Сорокина эта идея не вызывала душевного отклика той силы, который она вызывала у Кира. А с его же глаз словно черную повязку сорвало – и чем дальше, тем больше он вспоминал и сильнее ненавидел, хотя, казалось бы, возможно ли сильнее и больше. Так и не нашедшая выхода ярость закупорила легкие, и куда ее слить, Кир решительно не видел. Подумывал, пока мается от безделья, взять пару уроков у знакомых хакеров и подбросить на технику Глебу файлы (подкрепить, так сказать, собственные показания), которые определят и места его заключения (в забытой богом мордовской колонии подойдет), и дальнейшую судьбу (смерть от «несовместимых с жизнью травм» подойдет).       Да уж, фантазии из разряда фантастики с зияющими логическими дырами в их полотне. Но в неистребимой жажде расправы Кир им предавался. А вообще, имелись основания думать, что Глеба за яйца государство взяло не иначе, чем для того, чтобы их раздавить: судя по характеру вопросов «Юджина» и «Палыча», к умышленному убийству и распространению веществ намерены шить «преступления против незащищенных групп граждан», а значит, кончат гниду и впрямь раньше, чем можно было надеяться. Куда, куда раньше. Извращенные, кровавые мечты сбывались. Кто ж знал, что за это придется заплатить такую цену и что у радости по данному поводу такой отчетливый привкус крови, железа, тупой боли и животного страха. Да и – и не радость то вовсе, а торжество черного злорадства.       Круговерть мыслей о Мавлюке привела к тому, что тот стал являться во снах. Дважды за минувшую неделю Кир просыпался в липком поту, силясь вспомнить, имело ли когда-либо место ему приснившееся или же это совесть мстит за «наговоры». А вообще, в тот день, когда Глеба взяли, что-то внутри сорвалось, прорвалось, вырвалось и забесновалось, будто кто-то заброшенный склеп вскрыл и разбудил живших в нем духов, и события и лица из детства начали плавать перед внутренним взором блеклыми кадрами, как растревоженные приведения. Каких только призраков он не встретил. Всех встретил, кроме Нее – Еси не было в этих залегших на глубине сознания пластах. Может, правду про Омск сказала?       Вчера совершил очередную попытку все прекратить. Изможденный мозг взмолился о пощаде, и Кир попробовал договориться сам с собою больше не искать ни образ, ни ответ на вопрос, правда или ложь. Если про переезд через полстраны правда, то это объясняет всю тщету его поисков, если ложь, значит, ей так было нужно. Причины? Не готов он был пока об этом думать – размышления отравляли веру, а он не хотел портить послевкусие от ночных посиделок на лавочке, которое бережно хранил в сердце уже неделю. Жест расположения – и такой не характерный именно для нее – оберегался нутром как сокровище.       Да и в конце концов... В конце-то концов... Что толку от этих раскопок? Наверное, важно лишь то, что она есть в его жизни сейчас, и, видит небо, он пытался сказать ей, что место она занимает особенное и что потерять ее ему будет жаль. Пытался…       — Кир! Кир! Ки…       Отчаянный, захлебнувшийся крик племянника заставил уже потянувшего калитку Кира в недоумении обернуться. Ян мчался от леса на всех парах и по мере того, как глаза стали способны различать выражение перекошенного лица, инеем покрывались внутренности.       — Та… Там твоя машина! И какой-то человек!       Хук кровяным кулаком в правый висок. В левый.       — Че? — только и выдал Кир.       — Человек! Он ее… — Ян буквально давился воздухом, который не успевал глотать. — Обижает! Я видел! — кое-как закончил он. Губы и подбородок мальчугана дрожали, и влажная пелена ужаса затягивала карие глазища.       — А он… тебя видел?.. — чувствуя горячую пульсацию в венах, зачем-то уточнил Кир. Какая, к херам, разница? Но почему-то он хотел это понимать. Мерзлые щупальца тревоги оплели ноги, вновь подкатила тошнота, в желудок словно камней натолкали. В мозгу пели сверчки. А Ян как полоумный замотал головой.       Проклиная себя за мягкотелость, Кир бросился в обратном направлении. В глазах плыли пятна, а извилины замыкало. Пять, а то и десять драгоценных минут похерены к черту, потому что кто-то поддался благородному порыву не испытывать на прочность хрупкие чувства уязвимого мальца!       Что за это время могло произойти?!       — У него такая же машина… Такая, как у нас! — продолжал доноситься в спину срывающийся голос. Ян задыхался, но упрямо пытался за ним угнаться. — Сначала я думал, что это ты, и даже… обиделся… ты обещал… а потом по…       — Оставайся здесь! — рявкнул Кир раздраженно, обрывая чужой поток мысли, который все равно не в состоянии был обработать. Он ведь предупреждал. Предупреждал этого хронического долбоеба, что вернуться сюда будет самой галимой идеей ever, самой хуевой идеей, которая только окажется способна посетить его тупую башку. Он же предупреждал, что примет прямо у двора. Предупреждал копить на дантиста.       —  Я с тобой!       Предупреждал – и опоздал. Ветви шиповника щедро прочесали предплечья и шею, холодный металл забора приветствовал запахом ржавчины в ноздрях и пропускал нехотя, а вата в ушах глушила голос Тимура. В прошлый раз именно этот голос предотвратил рукоприкладство, не дав Киру объяснить Олежеку на пальцах (эти пальцы переломав), что сюда надобно забыть дорогу раз и навсегда. Но, кажется, сейчас Тимур был с братишом заодно, науськивая бить с левой. Встречный ветер упирался ладонями в грудь, заткнутая в темный угол низменная ненависть зудела чесоткой в костяшках, и где-то далеко кричал Ян.       — …ожди!       Жди

.

.

      — Не трогай меня!       — Че ты выпендриваешься? То же мне цаца.

… … …

… … …

      — Не трогай меня!       — Че зенки вылупила, Блаженная? Ты похожа на мою кошку. Когда она срет.       [смех мгновенный ожог мозга резкой вспышкой…]

… … …

      — А давай тебя подстрижем? [чей голос кто это] Тогда Гитлер больше не будет на тебя ругаться! Клева же?       [яростное мотание головой зажмуренные глаза за стеклами очков блеск в ресницах визг и поддакивание дочки завуча точно дочки ей все можно сердце лупит мокрые ладошки они же не всерьез они на это не пойдут вы что]       — Точно! Тащите ножницы! [нет нет они совсем сошли с ума... они сумасшедшие крезанутые не посмеют]       — Да не дергайся ты! У меня мама – парикмахер. Я знаю, как надо!       — А давайте ее под волчонка!       [паралич стук в ушах прилив холода пота жара холода кровь стынет оцепенение нужно войти как туда войти]       — Нет, под лисичку ей больше пойдет! Как думаешь, Казанцева? [у нее ведь имя есть у всех есть имя дочку завуча отмажут почему люди звери]       — Под Франкеншейна! [дружный хохот порабощающий страх холод холодно рукам ногам спине нельзя туда идти не могу поймают и побьют]

… … …

      — Не прикасайся! Я закричу.       — Не закричишь. Ты же рыба, — А ты мудила — Ну что ты выкобениваешься? Ведь любишь меня.

… … …

      — Отпусти! [что она им сделала за что нужно помочь...]       — Фу! Я не буду ее трогать, она заразная!       — И от нее воняет… [вакуум темнота одно искаженное страхом лицо десять затылков неправда не воняет как вышел из тела если пойду они и меня прижмут сделают что хотят как глеб]       «Помоги…»       [зачем ты меня видишь аля они тогда побьют вчера уже били это больно не смотри так]

----- Это... Это та, которая... Это Аля... У нее еще был страшный шрам -----

----- Вроде сзади сидела ------

      — А я видела! Я видела! У нее в пенале пузырек! Она им свое уродство мажет! Но ее все равно не спасет. Скажите?       [общий гогот спазмы в животе тошнота не двинуться прикован почему ты не кричишь не смотри на меня так я не могу]       — Поэтому никто не хочет с тобой сидеть, Казанцева! [голос звезды класса иди туда один и что что против всех и что что побьют не ссы прорвемся]       — А я знаю, знаю, кто хочет! […]       — А кстати? А где он?.. Никто не видел? [они меня заметят]       — Ой, смотрите… Только не запла-а-ачь… Плакса-вакса-гуталин! На носу горячий блин! [ревякин колотит больно нога еще болит ничтожество никто против них слабак]

… … …

      — А давайте ей челку сделаем? [нет нет вы что нет уберите ножницы не смотри на меня казанцева] Как у Гитлера! Будет красиво!       — Сейчас уже все придут! Давайте быстрее. [они обставят все так что сам виноват всегда обставляют устроят темную забьют стрелку башкой в унитаз заставят жрать соль не лезь нужно помочь]       — Не трогай!

----- Это... Это ведь Она? Она же? ------

      — Ай! [визг] Она меня укусила! [глухой звук удара «на сдачу» тихое оханье]

----- Она! Это Она! ------

      — Папа рассказывал, что, если тебя укусили, надо идти и делать сорок уколов от бешенства. [грудь полыхает стыдом в голове полыхает паралич не могу они глеб… защити помоги помоги помоги]       — А вдруг она и правда бешеная?! [хохот коллективный экстаз скукожился и стал точкой и есть точка никто пыль ничтожество жалкий трус хуже их помоги] А если это заразные слюни?..       [Тимур!]

… … …

      — Не трогай! Я закричу!       Кричи! Кричи же!       Тогда она не кричала.       И сейчас не закричит.       В желто-зелено-красную кашу смешались листья, забор, стена ее дома и кровавые мушки. Замерев за кустом жасмина, Кир силился вернуться в реальность, которая выбила его, как пробку – скачок напряжения в перегруженной сети. Воняло жженным нутром и вековой гнилью. Не выходило усмирить сердцебиение и раскатистый гогот писклявых голосков в собственной голове: прорвавшись из черноты небытия, они взяли верх – и рвали на части, и отравляли сознание, и обращали череп в разможженное месиво. Голоса высмеивали и уличали в обмане, и слепленный под неустанным контролем брата образ крутого парня рассыпался прахом. Все его усилия, все его попытки отречься от себя и стереть оказались тщетой – они все равно до него добрались, все равно сорвали с него маски и бросили их в костер пылающей совести, напомнив ему, каков же он настоящий. Он настоящий остался там, за дверью класса, где никто не увидит его и не поколотит. Остался там – бездействуя наблюдать на измывательствами. Но как бы он не прятался от них и от себя, какими бы масками не прикрывался... Они всё о нем знают. Все знают. И она. Она! Это он с ней все это сделал. Он все видел… Он там был… Он смотрел. И слушал. Он не помог. Он допустил.       Мир собрался сгустком стыда, вины, боли и страха, прожег грудь и прошел в сердцевину, зашипел освеженным клеймом, а после перестал существовать и восприниматься. Ты потратил двадцать лет на поиски антидота к яду стыда за трусость и слабость.       И только что понял: не нашел. А то, что нашел… Херовое оказалось противоядие амнезия: абсолютно бестолковое против правды.       Правда перекрыла дыхание, смяла легкие и упоенно душила. Кир смотрел на вжавшуюся в стену Сеню и видел себя, застывшего в темном коридоре за откосом двери в свой класс. Ощупывал взглядом обращенное к обидчику веснушчатое лицо и ощущал, как вновь стынет кровь в собственных жилах. Читал в ее блестящих от подступившей влаги глазах тот самый ужас, тот немой крик о помощи, и не мог стряхнуть с сердца ледяные клешни. Те чувства обрушились на него со всей безжалостной, сносящей с ног мощью, лишая ориентации во времени и пространстве. Их тогда было человек восемь или десять, зачинщиков травли, а сегодня лишь один, но безысходность на ее лице проступила точь-в-точь такая, как когда ее пыталась обкорнать толпа девяти-десятилетних идиотов. А сам он в том же параличе застыл на пороге. И как тогда, ему хочется казнить себя за бездействие, которого он всегда так стыдился и которому она была свидетелем. Пойманная в ловушку меж двух шкафов, глядя в дверной проем застывшим взглядом, она его видела… Точно видела. И не выдала. А он читал в ее мокрых глазах: «Помоги». И не сделал ни шагу, а потом позорно, как беспомощное чмо, как последний трус и подлец, как ничто-и-звать-никак рванул за подмогой, а потом прозвенел звонок, ее успели остричь, а теперь…       Два самых постыдных, самых низменных поступка детства вернулись в память за единственную неделю. Что еще вернется?       — Кстати, где там твой... бойфренд?.. — достигло ушей. Судя по пренебрежительному тону и насмешливому выражению лица Олега, тот пытался смешать свою жертву с дерьмом, никак не меньше. — Разглядел тебя и свалил?..       За руку дернули, и сквозь наплывший на глаза туман Кир рассмотрел запыхавшегося Яна. Голову посетило лишь две коротких мысли. Первая: сколько времени прошло? Минута? Вторая: только Яна здесь сейчас не хватало. Рывком притянул племянника к бедру и скользнул ладонью по рту, призывая молчать. Впрочем, эти двое на ее участке были слишком поглощены друг другом, чтобы заметить зрителей за буйной зеленью.       — Просто признайся, что он тебе никто. Я тут справочки навел, — Олег многозначительно замолчал, предоставляя окаменевшей Есе возможность завершить оборванную мысль самостоятельно.       Справочки он навел… Справочки… Блядь…       Ей-богу, Кир уже плохо соображал и плохо разбирал, что Сеня отвечала своему козлу (если совсем начистоту, в нем не было уверенности, что с ее бледных, дрожащих губ вообще слетали звуки), а еще хуже он отдавал себе отчет в том, что делает. Тело уже все решило, и импульс в напряженных ногах звал сорваться с места. Наклонившись к кучерявой макушке, не сводя глаз с цели, Кир сбивчиво зашептал:       — Ян. Твой отец меня учил: «Защищай тех, кто дорог. Тех, кого любишь». Это была его главная заповедь, он шел с ней по жизни и, защищая нас, погиб. Он передал ее мне, а я передаю тебе. Сейчас ты будешь слушаться меня, понял? Сделаешь все, что я скажу. Понял?       В широко распахнутом взгляде Яна плескался такой страх и такая решимость не дать друга в обиду, что стали ясны, по меньшей мере, две вещи: уточнений о том, что такое «заповедь», не последует, а на «конкуренцию» за ее внимание племянник временно готов закрыть глаза. В остальном же Кир вообще не был уверен, что его слова восприняли должным образом. Он за себя-то больше не ручался: нечто толкало в спину, нечто рвалось вперед, но голова отдавала команду выстаивать на месте до тех пор, пока не будут выданы все указания. Каким-то чудом Кир удерживал себя на поводке. За поводок тянули:       — Ах ты, с-с-сука! — отдергивая руку и впиваясь взглядом в собственное предплечье, взвизгнул Олег. — Ты охуела?!       Звучала эта сволочь не хуже какой-нибудь базарной бабы. Еся, немая, обездвиженная, укусила своего обидчика, как когда-то уже делала. Перед глазами плыли мушки, память безжалостно расстреливала кадрами и голосами, сполохи ненависти слепили, но неуверенный кивок Яна Кир еще умудрился считать.       — Отведешь ее к нам, ясно? — встряхнул он племянника за плечо. — Спрячешь в надежном месте и посадишь Жужу сторожить. Никого не пустишь. Никто не посмеет тронуть твоего друга. Ты понял? Жуже скомандуешь фас.       Голос сипел, продираясь сквозь пески пересушенного горла. Дождался очередного заторможенного кивка и все равно повторил упрямо, чтобы до племянника дошло наверняка:       — Будешь защищать ее там.       — А ты? — раздалось внизу сдавленное и до жути перепуганное. Возможно, в этот миг Ян искал в себе храбрости, а может, нехотя признавал, что мал еще пока – без дяди проблемы решать. Что Кир на лице племянника видел точно, так это форменную растерянность, а чего по-прежнему не видел, так это готовности беспрекословно подчиняться приказам. Но делать было нечего и некогда – оставалось только положиться на Тимову кровь. В конце концов, перед ним стоял сын человека, который подвел его лишь единожды. Умерев.       — А я буду защищать ее здесь, — прошептал Кир. — А ты там. Ты сделаешь главную работу. Ты спасешь своего друга. Понял?       К этой секунде соображал Кир чудовищно плохо и оценивать качество усвоения информации в маленькой черепушке был уже не в состоянии. Мутнеющий взгляд фиксировал, как враг с усилием сдавливает ее щеки двумя пальцами, мозг высчитывал расстояние между их телами и соотношение сил. Напрягая слух, пытался уловить обрывки ее речи, и терпел фиаско. Не удавалось расшифровывать движения сложенных рыбкой обескровленных губ. Она попросила убираться? Или дала емкое определение его поведению? Окончательно заглох в голове Тимур, воздух напитался разрядами и напряжение рассыпалось порохом. Весь накопленный за месяц заряд ярости падал искрой на этот порох, и Кир понимал ясно: сегодня, сейчас, он зайдет далеко. И видеть этого не должен никто – ни Ян. Ни Сеня. Разве, может, Тим… Нет, никто. Он накроет свои глаза своей же ладонью. Никто.       — Родная, хватит выебываться, а, — не сводя с Еси глаз, раздраженно потребовал Олег. — Ну кому ты нужна?.. Ну никому. Возвращайся.       Все запретное, невысказанное и запертое на десятилетия, вся ненависть, самобичевание, сожаление, ужас, презрение к себе, весь стыд и порох обид, образовав зубодробительную смесь, сдетонировали в один миг. И перепуганного вопроса племянника Кир уже не разобрал. Схватившись за штакетник, рука резко рванула неподатливую калитку. Видел лишь самодовольное табло ухмыляющегося мудилы, лишь точки приклада, лишь тело врага, слышал лишь сбивчивое сопение за спиной и надеялся, что Ян сделает, как условились.       — Лапы! — вклиниваясь между Сеней и ее бывшим, спиной к первой, лицом к последнему, прохрипел Кир. Отпущенные руки, взлетев, с силой вдавили в широкие плечи.       Толчок.       Периферийным зрением фиксировал, как маленькая ручка хватает тонкие пальцы и тянет прочь. Как Еся безбожно тормозит [не замирай пожалуйста не стой], как стеклянный взгляд Олега останавливается на племяннике, как с его рожи медленно сходит высокомерное выражение и как в серо-льдистых глазах проступает удивление. На какие-то секунды враг оказался деморализован. Одной рукой нащупав Сеню и подтолкнув ее в направлении Яна, другой Кир вновь ожесточенно ударил Олега в плечо. Ярость, заглушив разум, лупила в висках и искрила в кулаках.       — Кир! Не надо…       Еще.       — Я предупреждал тебя, сука?! Говорил тебе сюда не соваться? — собственный голос Кир не узнавал, звук рвал связки вибрирующим утробным рычанием.       — Какие манеры… — протянул Олег ядовито. — Где ты такое быдло откопала? В каком навозе?       Подвели это чмо источники, предоставившие ему «справочки» – он явно не ожидал, что и впрямь столкнется здесь с ожесточенным сопротивлением. Табло его по-прежнему кривилось в гримасе презрения, а рот извергал кислотные остроты, однако настрой «быдла» он явно чувствовал и потому не спешил атаковать в ответ – отступал с дорожки на газон. А на физиономии ясно читалось: «Себе дороже».       Верно. В средней школе перевоспитанный Кир быстро получил от одноклассников кличку Рьяный. Черт. Это было бы пиздец как смешно, если бы не было так грустно.       — Ян, уведи! — рявкнул Кир, продолжая наступать. — Говорил я тебе к ней не приближаться?! Говорил, что встречу?! Че ж ты такой махровый долбоеб?!       Толчок.       Укрывшая мир пелена мешала оценивать происходящее на периферии, но, кажется, племянник с горем пополам справлялся – тянул Есю на себя, упираясь ногами в газон и мал-помалу продвигаясь в сторону калитки. А может, она и сама, читая с перекошенных злостью лиц, предчувствовала, что будет дальше, и, спасая Яна от зрелищ, не предназначенных для глаз ребенка, вяло поддавалась.       Безмолвные ужас и боль в блеске зеленых глаз ему больше не забыть. Он теперь будет видеть их в кошмарах.       Еще. Сильнее!       Ощущал, как теряет остатки самообладания, как ситуация стремительно выходит из-под контроля. Толчки становились все ожесточеннее, эмоции подчинялись воле все хуже, краски тускнели, мир истирался, адреналиновая дрожь била жестче, стиснутую челюсть свело, и когда Олег неосмотрительно шатнулся, в удар с левой Кир вложил всю свою неизжитую ненависть, все то, что искало ход десятилетиями.       За нее       За надменную рожу       За то, что дал ему себя заговорить       За нее       За то, какой ее сделал       За тех, кто это с ней сотворил       За их издевки       За Тимура       За ублюдка-Глеба       За нее       За то, что теперь к ней не подойти       За ее страх и ее чертей, ее ложь       …потерянную веру и боль       За себя – чахлое мнительное ссыкло       За то, что знает, что она чувствовала       За девчонку, которая в ней орет       За нее       Еще       За то, что остался таким в ее памяти       За то, что не заступился       Что занял их сторону       Что не успел!       Что не согрел!       За то, что права!       За то, какой ее сделал!       За свое малодушие и ничтожество!       Еще       Еще       Сука!       … … …

.

.

      С-с-сука…       — За- засужу…       Судилка не выросла.       Силы покинули. Хладнокровно вдавив колено в «судилку», Кир нанес очередной – положа руку на сердце, уже довольно слабый – удар по только что холеному и спесивому, а теперь рассеченному, раскрошенному лицу, и чудовищным усилием заставил себя остановиться. Разбитые костяшки сигналили в мозг о повреждениях, и в следующее мгновение его повело и обрушило на газон мешком картошки. Положение мозг оценивал как безопасное: тело слева вряд ли было способно в ближайшие минуты подняться с земли, с которой его так тщательно и упоенно смешивали.       — Еще раз, и тебе пизда, — шумно переводя дыхание, тяжело хватая воздух сухим горлом, предупредил Кир розовеющее небо. — Удобрю тобой ее газон… — кровавая слюна собиралась во рту и на губах, но схаркивать ее на глазах у врага он не собирался. — Только попробуй снова к ней сунуться, я тебя везде достану… В этот раз ясно?       Неразборчивое бульканье Кир предпочел принять за утвердительный ответ.       Ненависть – густая, липкая, несмиримая, – вся нашла выход и применение. Все пережитое, страх, горечь и обиды, позор, самоуничижение и унижение сплавились в единственное намерение – уничтожить.       Ненависть пахла соком рваной травы и землей, кровью и по́том, презрением к себе и металлической примесью жажды расплаты. Олег – вампирами, изменами и толпой одноклассников, загнавших ее в западню. А сам он не пах, но звучал: ее запертым криком отчаяния и жалким своим трусливым поскуливанием. После того случая она заболела до конца четверти, почти на весь декабрь, и пришла только на новогодний утренник, а в январе классная, даже не пытаясь скрыть облегчения, объявила, что класс поредел на одну ученицу. И он себе этого не простил. Класс поредел на одну ученицу, потому что одно ссыкующее чмо струхнуло огрести люлей. Поредела ее вера в людей. Не помнит, что чувствовал, пока бежал на третий, к рекреации, где на переменах порой можно было найти брата (если не там, тогда на школьных задворках). Помнит, что не успел. А на следующий день она не вышла в школу, и никогда больше к ним не вышла, только на утренник, и он себя презирал, плохо спал и ел и на глазах у Тимура хирел, хотя хиреть дальше было попросту некуда. Кажется, именно тогда он впервые и услышал от брата, что дорогих нужно защищать. Возможно. Не уверен.       Нет, соврал. Он пах. Как дерьмо.       Грохот пульса в ушах постепенно стихал, а резкое дыхание – успокаивалось. Плавно расслаблялись каменные плечи и челюсть, скопившееся в теле напряжение выплескивалось наружу дрожью; руки все еще жаждали удара, к коже возвращалась чувствительность, а земля оказалась теплой, нагретой июльским солнцем… Реальность пробивалась к сознанию пением кукушки далеко в лесу: кукушка сообщала о том, что он относительно цел и, так уж и быть, поживет еще.       Подняв правую руку, Кир вяло подвигал кистью перед носом и равнодушно отметил: грязная, в ссадинах и крови. Пустота в груди причудливо смешивалась с чувством мрачного удовлетворения, облегчения и ужаса от себя, минутой ранее ощущавшего острое нежелание прекращать избиение. Кажется, отпусти он себя – и убил бы. Удивительно – Олег был коренастее, шире в плечах и в целом визуально «масштабнее», но валялся сейчас, хрипя, на Еськином газоне. Всякий раз, оглядывая поверженного врага, Дохлик в Кире поражался приливу сил, а Тимур в башке насмешливо напоминал, что праведные убеждения и должный запал ярости дадут сил одолеть любого. Неплохая установка для труса, обнадеживающая. Вроде бы и наивная. Но вот ведь – работала. И сейчас сработала.       Слева раздались шорохи, и Кир, отвлекшись от плавающих мыслей, перекатил голову. Олег ожил и теперь пытался встать, кряхтел и сплевывал – вот бы вместе с обломками зубов – такую же кровавую слюну, что копилась во рту Кира. Сам Кир пока не шевелился: распластавшись на газоне, сквозь занавес приоткрытых ресниц наблюдал, как ее бывший, кое-как заняв вертикальное положение, хватается за голову. До ушей донесся сдавленный стон.       Добить тебя?..       — Ты понял, гандон? — просипел Кир, не двигаясь с места. — Еще раз – и дерьмо свое будешь жрать.       — Иди нахуй… — выплюнул Олег зло. Говорил он явно через боль, морщась от каждого движения мышц, и это хорошо – значит, запомнит. А небо сегодня было особенным – удивительно ярким, расцвеченным белыми прямыми идущих на высоте самолетов и розовыми закатными бликами. Если верить приметам, когда ласточки низко летают – это к дождю, но туч глаза не наблюдали.       — Урою, — следя за бреющим полетом пернатых, уже ровнее сообщил Кир. Перевел взгляд на врага. Пусть не сомневается – уроет. — И закопаю вон в том компосте.       — Что ты в этой тряпке нашел?.. — растягивая губы в не предвещающей ничего хорошего слабой ухмылке, поморщился Олег. Даже сейчас, находясь в столь плачевном положении, этот ублюдок умудрялся провоцировать. — Она того не стоит.       И не успевшая остыть кровь вновь вскипела в адреналиновом пламени. Каждая клетка тела ныла, каждая кость и мышца отзывалась на шевеление, но Кир чувствовал, как возвращаются силы на добитие.       — Завали ебало… И съебись.       Пока можешь       — Это она съебется, олух…       Олег таки умудрился подняться на ноги, шатнулся и с видом человека, только что оказавшего несведущему великую услугу, ступил в сторону калитки. Перекатившись на бок, Кир вытянул собственную граблю прямо по курсу движения врага, и тот, споткнувшись о «топор» ступни, полетел на четвереньки, а Кир, наоборот – взлетел с земли. Мгновение – и мысок кроссовка со всей дури врезался в мягкое подбрюшье. Правила? Болт на правила. В прошлую встречу с этим ублюдком он блефовал, ведя партию в покер. Все изменилось, партия в покер стала партией в похер.       Похер-поднимешься-ли-с-земли.       Олег едва слышно застонал и зашелся в приступе кашля.       — Вали, — впившись остановившимся взглядом в сгорбленный хребет, по которому так и подмывало захерачить пяткой, процедил Кир. — Последнее предупреждение.       — Думаешь, она тебя стоит? — схаркнув на газон и кое-как вновь поднявшись на ноги, усмехнулся Олег. Физически поверженный, он смотрел свысока, кажется, задавшись целью раздавить морально. — Она холодная как лягушка. Она пустая. Она не умеет чувствовать, — Что ж ты не отвянешь-то от нее тогда? — И трахаться, кстати, тоже, — Заткнись — И твоего геройства не оценит. Вот этого всего она не оценит, — Не нарывайся… — Не думай, что лучше меня — Не думаю — Пополнишь коллекцию лохов, — кривя разбитый рот в изломанной ухмылке, явно считывая в глазах оппонента подписанный приговор, самодовольно заключил Олег.       А партия в похер – партией в похороны.       «Тормози!» — заорал Тимур.       Поздно.       Когда вокруг черным-черно, это в мозгу, видать, префронтальная кора отключилась. Кир не помнит происходящего после того, как на глаза упали шоры – только звуки, привкусы и ощущения. Треск ткани – помнит. Терпкий, кислый вкус смешанной с кровью земли во рту – помнит. Помнит, как, возюкал гандона рожей по газону и как гандон отплевывался. Жри. Животную ярость, готовность вгрызться в острый кадык и выдрать его вместе с трахеей. Мерцание мушек и пятен, глухой стук ударов кулаков по ватному телу, живое мясо под проскальзывающими костяшками, запах железа, пота и смерти, резкую боль в плече, кровь-кровь-кровь, ушат колодезной воды за шкирку… Мат-мат-мат.       — Вы что же это тут устроили?! Ироды!       Прогремевший из ниоткуда голос должен был кому-то принадлежать и принадлежал – очнувшись, Кир понял, что Есиной соседке, пенсионерке на вид лет семидесяти. Бросив под ноги опустошенное жестяное ведро, уперев руки в дородные бока и угрожающе раздувая ноздри, она полным праведного возмущения взором взирала на склоку. Со своей стороны забора. Весь вид ее обещал возмутителям ее спокойствия не меньше чем кару небесную, если они немедленно не прекратят безобразие.       Пользуясь замешательством атаковавшего, жертва вырвалась и захромала в сторону, так что масштаб нанесенных увечий остался не ясен. А Кир, вновь обрушаясь на землю кульком, успел подумать о том, какой, однако, неординарный способ разнять дерущихся эта милая женщина выбрала. Так разгоняют двух сцепившихся в клубок котов или свору диких собак.       — Блядь, вали… — Сердце прорывало ребра, а противник выпал из поля зрения: сейчас Кир видел лишь небо и бегущие по нему облачка. — Раз… Два…       Свинцовые веки норовили схлопнуться, силы шевелиться кончились – все их, всю свою ярость, он вложил в удары и валялся теперь обесточенный, отлавливая за хвост мысль, что предстать перед хозяйкой участка в таком виде не готов. Повернув голову в сторону, обнаружил, как повиснув на калитке, Олег пытается отдышаться.       — Вызовите ментов… — прохрипела жертва активной агрессии. Кир сардонически хмыкнул – как ни странно, в унисон с Есиной соседкой. Серьезно?.. Ментов?..       — А и правда! Катись подобру-поздорову! — вскинув руки к небу и вновь уперев их в бока, воскликнула она. — Пока не накатала на тебя заяву.       Че?..       — Антонина Павловна, да как так?.. — возмутился Олежка. Откуда у него находились силы ворочать языком, Кир в душе не чаял, но факт оставался фактом. — Он же на меня напал! Вы же видели!       Ой, бля-я-я… Как она вообще на тебя повелась?..       — Кто напал? Вот этот милый мальчик? — в наигранном удивлении протянула Антонина Павловна. — Спасибо, конечно… Ну а кто? — Еще скажи, что это его малыш на тебя напал. Не-е-ет, Олег, ты мне тут не наговаривай. Это все ты, я все со своего крыльца видела… И в прошлый раз видела. Ты первый начал, а он свое защищал. Я лжесвидетельствовать перед законом не стану, за это у нас ответственность. И Галка подтвердит. Она хоть и слепая, подтвердит.       Такого вот-это-поворота Кир не ожидал, не думал, что найдет в лице Сениной соседки союзника. Он частенько видел ее на участке, когда приходил – то с лейкой она, то с граблями, то в парнике возилась – как правило, все в позе… хм… собаки мордой вниз, квадратной попой кверху. Кивал ей, если пересекались взгляды. Но ни разу они даже не здоровались, ни словом друг с другом за лето не обменялись, и Еся о ней ничего не говорила. Один раз слышал, как этот бабулек благодарил ее за какие-то усы.       — С-сука, — сплюнул Олег в сердцах. — Тварь…       — Захлопнись, — кое-как заставив себя сесть, пригрозил Кир. — Или я язык твой сам тебе в жопу засуну.       Однако за Антонину эту вступаться, видимо, нужды не было, она за словом в карман не лезла и, судя по ее воинственному виду, еще не такое за жизнь видала.       — Как был ты говна кусок, так и остался, — фыркнула женщина. — Как я рада, что кто-то тебя, козла, наконец по горбу отмудохал… Сколько ты ей боли причинил, теперь сам потерпи. И только попробуй к ним сунуться, я такого про тебя… Пожалеешь. Окаянный!       Окинув противника беглым взглядом, Кир понял, что ласковый прием тот точно запомнит. Грязь и сухая трава во всклоченных волосах и порванная, в багряных пятнах, одежда – это черт бы с ним. Заторможенная мимика Олега более не отражала надменности – лицо морщилось, язык шепелявил, а движения были вялы и осторожны. Плечи его были опущены, стоял он неровно, пошатываясь, взгляд его бегал – все больше в сторону машины. Уголки рта дергались, на лбу выступил пот, и весь он в общем и целом шел красными пятнами. Левый глаз налился кровью, прическа превратилась во всклоченный хаос. Тут и там взгляд фиксировал повсеместные ссадины и раны посерьезнее. Кир не без удивления отметил, что, оказывается, не только рассек ему бровь, но и сорвал серьгу, так что вздутой физиономией Олег не отделается – пострадали и уши, и длинный нос, о чем говорила кровяная корочка вокруг ноздрей. Судя по хромоте сплюнувшего в сторону соседки и заковылявшего прочь соперника, гордо расправить плечи он сможет нескоро. Да и смотреть свысока при таких повреждениях глаз тоже проблематично.       Рука потянулась стереть пот с собственного лица – и перед глазами потемнело, и вспыхнуло резью, а на ладони остался смазанный красный след, увидев который, Кир глухо усмехнулся: значит, тоже красавчик. Прислушался к боли в предплечье, которой не придал значения в праведном гневе боя. Неудобно, раздражающе, ограничивает – пожалуй. Не смертельно. Поморщившись, вновь рухнул на спину, на газон, мысленно дав себе пять минут, чтобы осознать случившиеся за последние полчаса. Где-то правее, за забором, сочувствующе вздохнула Антонина Павловна (любопытная дама), откуда-то издалека донеслось:       — Эх ты, горюшко. Ну надо же так, а.       Где-то далеко раздался звук автомобильного мотора. Во рту стоял привычный с детства вкус железа. А где-то начали брить газон. Ему тоже надо, а то участок вновь похож на дикий лес, а домик их с Аистом – на сказочную избушку.       — Обработаю давай.       Не открывая глаз, Кир скривил губы и мотнул головой. О чем он только не думал, лишь бы не думать об очевидном и главном. О газонах, лесах, леших и чудесах. Фамилия Али была связана с городом, с Казанью. Но Сеня ведь – Рязанцева… Рязанцева? И вообще, она Еся, а не Аля. Может, ошибка?       Интуиция отвечала: ошибки нет.       — Ну, как знаешь… Ты обращайся, если что. Всем помогу…       — Давно… — кое-как разлепив запекшиеся губы, начал Кир. — Вы давно Есю знаете?       — Так с горшка, — охотно откликнулась Антонина. — На моих глазах росла… — Ясно… — За нашим сарайчиком с подружкой своей клады зарывала… — запнулась было, но, видимо, в итоге приняла Кирово молчание за приглашение говорить, и продолжила: — Хорошая девчонка, хоть вы с сыночком разглядели…       Слыхал? — мысленно фыркнул Кир, хотя какое уж тут веселье – внутренности корежило от боли. И если бы от физической. Эта боль оказалась больше той, которую он был способен стоически вынести.       «Угу, — отозвался Тимур. — Ну че? Отпиздил – полегчало тебе?»       Словно бы да – попустило. Словно дыра наконец схлопнулась.       А на ее месте разверзлась новая – прямиком в преисподнюю. Подтверждение предположению, что Сеня его обманула и сделала это намеренно, распахнулось зияющей пустотой за ребрами, но то было не больнее и не мучительнее, чем возвращаться мыслями к начальной школе и видеть – наконец так четко видеть перед внутренним взором – себя и ее, двух отверженцев, двух париев третьего класса «А» под руководством Аллы Сергеевны Гитлимовой. Чудовищное время – темное, время, когда его трусость и слабохарактерность проявлялись во всей своей красе; период, в который он никогда не пытался вернуться памятью; позор на позоре, му́ка на муке, унижение за унижением и одна огромная, неизлечимая, гниющая, вонючая рана – уход затюканной, замученной девочки из школы сразу после зимних каникул. Пока он бегал за помощью (а если посмотреть в глаза постыдной правде, избегал избиения), они подстригли ее под... Часть прически превратилась в покоцаное каре, а часть осталась висеть не тронутая. А он – а он нихуя не сделал. Молчаливым своим потаканием он позволил такое с нею сотворить, оказавшись ничем не лучше тех, кто, чувствуя вседозволенность, чинит насилие над другими. Не лучше Милы. Не лучше Глеба. А ведь понимал ее. Хотел быть ей другом. Но выбрал себя.       Наверное, вот где прошел тот водораздел, вот где вылилась за края его чаша, вот где он преисполнился такого к себе презрения, что отказался впредь себя знать. До конца учебного года разлагался в самобичевании и позволял им беспрепятственно себя гнобить (поделом), за ее партой никто не хотел сидеть, пустота за спиной напоминала о том, какое же редкостное он говно. А потом, летом, Тимур основательно за него взялся, и вскрыл нарывы, и вытряхнул, и выпотрошил, и вымыл всю грязь и всю гниль, и пусть запоздало, но вложил в голову то, что должен был вложить отец. Это Тимур был тот, кто протянул руку, схватил крепко и выдернул к свету, все объяснил и все изменил. Тимур, не папа. И жизнь повернулась к задроту местом поприличнее, а чтобы наверняка закрепить достигнутое, годы тотальной немощи были удалены из памяти, как битый файл. Себя тогдашнего он стер. Кто-то скажет: «Ну и дурак», – но такой подход помог, по крайней мере, отражение в зеркале перестало вызывать приступы тошноты. Уже что-то.       Положа руку на сердце, ее не узнать. Психика оставила от нее прежней ничтожно мало – лишь эхо тревожных чувств. Сложно было сказать, где больше правды – в картинках и голосах из прошлого или в человеке перед ним. Ее же… Это точно она? Ту ведь звали иначе. Внутрянка шептала: «Она, точно ­– она». Осознание, что несколько месяцев упорно искал в картотеках имя, с которым – ну надо же! – никогда не сталкивался, откликалось раздражением. Потому что и не было у него никогда никакой Есении. Аля была. Алеся. Леся. Еся…       Бля.       Она издевается? Это такая изощренная форма мести, цель которой – чтобы он доломал свой вскипевший мозг и слетел-таки с катушек? Это ведь точно была она. Она.       Голова гудела, пытаясь перебрать вероятности. Помнит Алесю Казанцеву, а не Есю Рязанцеву, однако в остальном не оставляло ощущение безошибочного попадания в ответ. Исчезло преследующее денно и нощно чувство дежавю и нестерпимый зуд за ребрами. Даже запах – этот знакомо-незнакомый цитрусовый аромат – обнаружился в школьной поре рядом с Алей. Время от времени шлейф его доносился с задней парты. Он исходил от той, которая… нравилась? Уже не помнит, но охватившее его чувство совершенно точно было мучительным – с учетом мнения о себе. А аромат был… Ярким. Сначала раздавалось шуршание ручек и карандашей – она рылась в пенале, – а затем ноздрей достигал чуть пряный, травянистый запах с мягкой цитрусовой ноткой… Однажды он не выдержал и обернулся прямо посреди урока. Аля отдернула палец от щеки, оставляя на ней маслянистый след, по парте покатился какой-то бутылек, а под потолком разнеслось громоподобное: «Аверьянов, а ну перестань вертеться! Казанцева, не отвлекай!» Все тридцать голов повернулись к ним, головы зашушукались и заржали, а спустя минуту на стол приземлилась скомканная бумажка.

      «Дебил + дебилка»

      = любовь, а как же? По мнению класса, они были просто созданы друг для друга. Хэ зэ, но в ее присутствии он робел еще сильнее и блеял еще позорнее, чем в окружении десятка неприятелей.       Она… Еся… Точнее, Аля… Неважно… Кардинально изменилась. На карточках, которые Кир пытался осторожно очистить от налета времени, носом в тетрадь уткнулась русоволосая девочка с алым глянцевым рубцом, что зигзагом стремился от середины скулы к уху, бросаясь на каждого, кто смел его заметить (а не замечать его было невозможно). На этих карточках в пол смотрит девочка с темным вертикальным пятном ровнехонько посреди лба, словно у какой-нибудь индийской богини (словно у Блаженной), а россыпь веснушек тогда не кидалась в глаза, иначе к ее обидным прозвищам добавилась бы оригинальное «Конопатая», чего он не помнит хоть убей (лопатой). Она тогда носила очки и вроде, как и он, имела проблемы с прикусом.       Пятно исчезло, рубец невозможно заметить, если не вглядываться, но он там – видел. Она исправила прикус и сняла очки, а еще помножила веснушки на миллион, покрывшись ими с головы до пят. Из темно-русого цвет волос ушел в рыжеватый шатен (или это краска?) Она исчезла, чтобы спустя двадцать лет предстать перед ним совсем другой и той же самой. Нет, чтобы таки свести его с ума.       И он вылеживает на газоне, борясь с желанием вскочить, бежать и разложить ей за ложь. Никуда он, конечно же, не побежит – ни к ней, ни от нее – хорошо если поковыляет. Никому он, разумеется, не разложит.       Пора отсюда убираться.       Не без усилия сел и скосил глаза через забор, где его неожиданная союзница, опасливо поглядывая на доставивший хлопоты объект, занималась прополкой ближайшего к Есиному участку цветника. Здоровая рука потянулась к шее и, потерев позвонки, нерешительно замерла: вспомнилось, как пару недель назад их едва касались дрожащие холодные пальцы. Наутро Еся пропала, оставив его терзаться в догадках и тлеть до пепла. А вернувшись, выбрала врать.       Тот ларчик просто открывался.       — Ты бы ей сказал, мальчик, — вторгся в мысли голос Антонины. — Уж бы сказал.       Подбородок взлетел. Пытаясь скрыть замешательство, Кир насмешливо – и, пожалуй, ненароком надменно – взглянул на пенсионерку, а сам.... Идея «сказать ей» что бы то ни было гнала рябь липких мурашек вниз по загривку.       «Эй, привет, это я. Я оставил тебя на съедение волкам. Я – тот хилый трус. Помнишь?»       — А что она сама придет, не жди, — покачала головой соседка. — Нет у стреляной лани причин людям верить. И правильно.       «Эй. Это я разрешил им такое с тобой сделать. Узнала?»       Узнала.

***

      Что там?!       — Ян, ну пожалуйста!       Восклицание вышло настолько ужасающе громким, даже истеричным, что Еся сама себя испугалась, что говорить о маленьком ребенке, чьи предано смотрящие карие глазюки тут же заблестели влагой обиды. Только что, упираясь всеми конечностями, безостановочно тараторя: «Кир сказал», – он пытался вернуть ее на их участок. А она в попытке освободиться от цепкой хватки маленьких пальчиков не рассчитала силу, чересчур резко выдернула руку, и Ян, отлетев, приземлился на попу на пыльной дорожке.       — Шизичка, — раздалось самодовольное из-за забора. — Мальчики, у меня для вас хреновые новости: вы связались с шизичкой.       Так и есть…       И первый признак – неспособность выдержать этот мир и побег от него глубоко в себя: Еся понятия не имеет, сколько времени провела в оглушающей прострации. В прострации слушала Олега, в прострации позволила Яну заговорить себя и увести, в прострации доплелась до Аиста и бесконечно долго тырилась на гирьки часов с кукушкой, размышляя почему-то об их предназначении, а не о том, что происходит там. В прострации разговаривала с Яном, а сейчас даже не назовет, о чем. А разморозившись, причинила вред ребенку. Это уже ни в какие ворота. Мила права.       — Прости! Прости! — кинувшись перед Яном на колени и обхватывая ладонями пухлые щеки, зашептала Еся. — Я не хотела.       Облокотившись о забор, лениво наматывая блондинистую прядь на палец, Душечкина протянула:       — Просто есть у нее кое-кто и поважнее тебя. — Задорно подмигнув затихшему ребенку, Мила цокнула языком. — Но ты не грусти. Найдешь такую, которая будет любить только тебя. А вот эта... Променяет тебя на первого, кто на нее посмотрит.       Не...правда...       Мила права – шизичка. Потому что, если бы не забор, она «просто» вцепилась бы Миле в глотку, и выдрала бы ее грязный язык вместе с ее выжженными патлами, и выковыряла бы ее бесполезный мозг. И выколола бы злые глаза. И вогнала осиновый кол в... Сердце остервенело колотилось. В данный момент, прямо сейчас, в эти секунды, в том, что касается оценки ее состояния и даже приоритетов… Слова Душечкиной звучали правдой.       — Это неправда, Ян, не слушай ее, — крепче прижимая ребенка, взмолилась Еся. — Солнышко мое, ну пожалуйста! Я не могу больше сидеть тут и ждать! Прошло очень много времени…       А его все нет!       Честно сказать, сколько времени прошло в действительности, она не имела понятия: с тех пор, как Олег вновь бесцеремонно проломил ее границы, у нее паралич, коматоз и полная дезориентация в себе. Она как Ленка-Чучело – цепенеет перед угрозой на па́ру с застывающим временем. Вот и сейчас ничегошеньки не соображала, но калитка находилась на расстоянии вытянутой руки, и тело не слушало доводы разума, который просил оставаться с Яном столько, сколько потребуется. Ноги спружинили, поднимая хозяйку над землей и готовя к бегу.       — Видишь? — гаденько усмехнулась Мила. — Извини, малыш, но ты в пролете.       Колючий взгляд впился в Есю, и приторная улыбка, схлынув с ухоженного лица, сменилась оскалом. В холодных синих глазах читалось обещание испоганить ей не день, а сразу жизнь, чтобы впредь было неповадно посягать на «чужое». Чтобы «око за око»… Всматриваясь в их мертвую глубину, Еся читала клятву отомстить и думала о том, что если бы не позволила Яну себя увести, если бы последние десять минут не билась в припадке на виду у соседей, осталась бы Душечкина в неведении о ее плачевном состоянии и не слышал бы Ян этих кошмарных слов.       Перевела взгляд на Яна. В глазах Яна стояли вопросы и слезы.       — Закрой рот, — опомнившись, прошипела Еся. — Ян, это ложь. Я ни на кого тебя не променяю.       Лицо оппонентки вытянулось было, но тут же вернулось к издевательскому выражению, исказившись комическим «боюсь-боюсь», а сама Еся вновь пришла в неописуемый ужас от охватившей ее истерики. Волны накатывали на нее и отступали, вновь накатывали – сильнее, выше и беспощаднее – и отступали... Чтобы вновь накатить, и обрушиться, и утопить. У страха глаза велики и все в таком духе, однако неизвестность действительно лишала ее самообладания. Представить себе драку не выходило: Олег шире в плечах, он крупнее, но он слишком самолюбив и малодушен, чтобы допустить чей-то кулак до своего прекрасного, благородного, холеного лица, а Кир, он… Он… Пока все указывало на то, что даже пребывая во взведенном состоянии, Кир предпочитает решать проблемы словами. Она все пыталась как-то себя успокоить, все внушала, что до рукоприкладства не дойдет, а все же одни лишь допущения включали режим паники. Это Вселенная наказывала ее за мысли и поступки: «Сомневалась в нем? Обвиняла? Ну так смотри. Ты же этого хотела? Это ты во всем виновата», — вот в чем был Вселенский посыл.       Нет, драки не было. Не было! Олег – трус и демагог, а Кир – он... Он... Кто?..       Ян меж тем стал чернее самой черной тучи, Ян теперь отказывался на нее смотреть, не говоря уже о том, чтобы поддаваться ее уговорам. Бархатные щечки показательно надулись.       — Кир сказал, что мы с Жужей должны спрятать тебя тут и защищать! — протестующе замотал он головой, и нутро ошпарило кипящей кровью. — Так и сказал? Правда?.. Меня?.. — Я ему обещал! — Он взял с тебя слово?.. Прямо вот так?.. — Обещал, что мы никого не пустим и будем сидеть тут!       Но его нет! — очнулось поплывшее сознание.       — «Кир сказал»… — сверля в Есе дыру, тоненьким голоском передразнила повисшая на заборе Душечкина. — Он тебе еще не такое наплетет, а ты уши и развесил, дурашка. Глупый еще, вот и хаваешь. Впрочем…       — Замолчи! — не выдержав потока лжи, что извергался из Милы подобно прорвавшейся канализации, перебила Еся. — Ты его совсем не знаешь! Ян, не слушай! Эта тетя хочет нам зла.       Я тоже не буду это слушать...       Глаза Душечкиной сузились, рот скривился в брезгливом изломе, и Есе стало страшно: с такой неприкрытой ненавистью Мила на нее еще не смотрела. Как это ни ужасно, раздраконенное детское сердце было для бывшей королевы лишь «сопутствующим ущербом», на ребенка ей плевать. За что она так с ними сейчас? За то, что «Психичка» «позарилась»? Или за то, что Кир занял сторону? За то, что открыто высмеивал? За то, что сама осталась одна? Таня вчера упоминала, что после последней стычки и Рома ее послал… Потому что почувствовала себя той, кого всю жизнь травила?       Жарко. Душно. Плохо до головокружения, до плывущей земли. Однако проблески рассудка все же наблюдались. Скользя загнанным взглядом по неприязненно разглядывающей ее Миле, Еся осознавала три вещи: первое – здесь она не останется более ни на минуту; второе – брать с собой Яна нельзя, потому что вдруг там что-то ужасное; третье – она не может не взять с собой Яна, ведь это значит бросить его наедине с этой… сукой.       Присев перед мальчиком на корточки, Еся тихонько позвала:       — Пойдем со мной… Будешь защищать меня по дороге… Я скажу Киру, что заставила тебя, и ты будешь не виноват. Ян?..       Ян будто оглох: отчаянно хмурясь, с глазами на мокром месте, глядя куда угодно, только не на нее, он упорно высиживал на земле – там, куда из-за ее несдержанности упал. А ее терпение готовилось лопнуть под гнетом плещущей за края тревоги. И рука, потянувшись, легла на худенькое плечо.       — М-м-м… Как это мило… Вы все такие милые, — промурлыкала немилая Мила. Она явно наслаждалась и самим зрелищем, и своей властью, и тем счастливым стечением обстоятельств, что места на любое шоу на этом участке у нее всегда будут в первом ряду. — Ну что вы в этой мыши нашли?.. Да она же никакая…       — Ян?.. — игнорируя змеиное шипение, вновь позвала Еся. Что ей с этим ребенком делать? Что? Он вообще ее слышит?       Ян весь скукожился, сжался весь, лицо его исказилось истинной мукой. Может быть, чувство долга в мальчишке боролось с чувством страха перед гневом дяди или перед злостью этой тети за забором. А может, боролось с какими-то другими, неведомыми Есе чувствами, показывать которые он не хотел или не мог. А Кира все не было, и пусть логика отрицала возможность драки, а чудовищные картинки все равно вставали перед глазами, и растревоженное сердце металось по тесной клетке.       — Неужели ты не волнуешься? — в бессильном отчаянии прошептала Еся. Не знала, что делать и как разорваться между двумя своими мальчишками. — Он же… — чуть не ляпнула, что Кир ему единственный родной человек, но в последний момент прикусила язык.       — Волнуюсь… — засопев, накуксившись еще выразительней прежнего, все же отозвался Ян.       — Ему же может быть нужна помощь. А кто ему поможет, если мы здесь?       — Сейчас расплачусь, — встряла Душечкина под усилившееся сопение. Пропитанный гадючьим ядом голос по-прежнему не сулил ничего хорошего никому из них троих, включая Кира. — Прям один за всех и все за одного…       — Слушай, я не оставлю тебя с этой жабой! — зыркнув в сторону расплывшейся в самодовольной усмешке Милы, вскричала Еся. За забором картинно рассмеялись, а затем раздалось: «Уж лучше с жабой, чем с шизанутой. Скажи, Ян?»       — Ян, пошли! — раздраженно дернув ребенка за руку, Еся рывком подняла его с земли. И в третий раз за пять минут ужаснулась себе. Куда девалась ее бережность? Ее осознанность? Она обезумела, но неужели расплачиваться за ее безумие придется этому мальчику? Так нельзя.       Ойкнув, мальчуган скользнул по ее лицу раненым взглядом и молча отвернулся. Еся судорожно прижала его к животу, наклонилась и поцеловала в взлохмаченную макушку:       — Прости, малыш, я нечаянно. Я и правда сама не своя, — быстро-быстро зашептала она. Сознание вновь путалось, неизвестность истязала, ноги подкашивались, а распахнутая калитка звала в нее бежать.  — Так бывает, когда люди волнуются. Пожалуйста, я тебя очень прошу, Ян, солнышко, милый, пойдем.       Страх душил, так что на большее сейчас она действительно оказалась не способна.

.

.

      Кремовый хвост мелькнул в кустарнике, и уже спустя секунду Жужа оказалась на территории СНТ. Еся, в обычной жизни не способная похвастаться той же расторопностью и верткостью, сейчас фактически не уступала собаке в скорости – протиснулась в дыру меж прутьев и припустила вперед. Замыкая их скромный отряд, где-то позади плелся Ян.       — А если меня побьют, ты тоже будешь волноваться? — раздалось в спину.       — Конечно, — вглядываясь вдаль, откликнулась Еся. Пустынная Родниковая предстала перед ней, как на ладони, они быстро двигались, и вот уже на изгибе улицы появился розовый угол старого сарайчика. Перво-наперво мозг отметил, что крошечная лужайка перед постройкой пустовала: машины Олега, всегда выбиравшего этот пятачок для парковки, уже не было. И от сердца отлегло. При воспоминании о его появлении передернуло: ему вновь удалось застать ее врасплох, она вновь потеряла бдительность и вышла навстречу, как думала, Киру. Господи, когда же жизнь ее научит? Видимо, никогда. В этот раз Олег на цветах решил сэкономить и настроен был отнюдь не миролюбиво: явившись поквитаться за собственное поражение, он пошел в атаку стремительно.       — Очень-очень? — уточнил Ян.       — Очень-очень, — напряженно глядя вперед, машинально повторила Еся. Автомобиля действительно не было, так что обзору придомовой территории совсем ничего не мешало. Еще несколько шагов – и взгляду открылся покошенный фасад сарая. Там, на ступеньках, привалившись к прогнившей двери, приняв странную, сломано-уставшую позу, кто-то сидел. Издали сказать о том, кто это, было сложно, но… Но можно по желтым карго и белым кедам. И душа, разогнавшись, рванула вперед.       Не тут-то было: Ян решил, что отсутствие друга Сени в «здесь и сейчас» – верный знак, что пора брать измором.       — Сильнее, чем за Кира? — догнало кирпичом в затылок.       Пойманная в лассо детской тревоги, душа дернулась и рухнула на землю, не долетев до цели.       — Ян, — резко затормозив, Еся круто развернулась, присела на корточки и схватила подоспевшего мальчишку за плечи, — если с тобой что-то случится, я с ума сойду. Точно-точно. И меня упекут в сумасшедший дом.       — Это значит, сильнее? — нахмурился Ян. Взгляд, который он пять минут назад так тщательно прятал, высох и теперь то заискивающе блуждал по ее лицу, то летел над плечом в сторону сарайчика.       Ну почему ему так важно это знать? И как отвечать на такие вопросы? Как вообще можно сравнивать чувства к ним двоим? Это же как надежная земля и бездонное небо, как вода и огонь – живительные и потому оба нужные, как адажио и крещендо, как… Любовь к этому малышу – теплая баюкающая волна, это желание дарить ласку и укрывать от ветров, она живет внутри со спокойной уверенностью в своем существовании и своей силе. Чувство к Киру – пламя, затопившее собой все вокруг, необоримая тяга, в схватке с которой лишаешься последних сил на побег. Вкус жизни. Это Нечто, оно родилось и растет, и растет, и поднимается, и расширяется, и распирает, от него больно дышать, а без него – не дышится. Оно неподвластно запретам и страхам и уязвимо к каждому взгляду и ко всему ее опыту. Она не уверена, что оно ее не убьет.       Такой Еся себя не знала – не испытывала той щемящей нежности и желания защитить, что испытывает теперь к Яну. Прежде никто не вязал жгучих узлов в ее животе.       — Я сильно-сильно тебя люблю и волноваться тоже буду сильно-сильно, — упрямо мотнула Еся головой.       И это правда: в этом сезоне она поставила рекорд Гиннесса по волнению за других и заслужила страничку в Книге рекордов. В этом сезоне она наволновалась за десятки минувших замороженных лет.       — Как если бы ты была моей мамой? — уткнувшись носом в шею, выдохнул мальчуган.       Мамой?..       Язык отказал вместе с мозгом, или наоборот, мозг вместе с языком, что, в общем-то, было неважно, ведь ответ все равно дало сердце.        — Да… Как если бы я ею была, — скользнув ладонью по волосам, прошептала Еся. В носу щипало от нахлынувшего чувства единения с мальчиком и осознания, что, в сущности, боль у них одна на двоих. Она не могла заменить ему настоящую мать, но могла понять нужду его души и разделить неутолимую тоску.       Цепкие ручки обхватили крепко-крепко, раздался вздох, всхлип, снова вздох, и Еся прижала Яна к себе. Прямо перед ней, заключенный в крепкие объятия, находился кто-то очень важный, кто-то, кто в ней нуждался, ее выглянувшее после ядерной зимы Солнце. А прямо за ней, на расстоянии метров двухсот, находился другой важный – кто-то, в ком, несмотря на дурацкие шутки жизни, нуждалась она. Так странно, привыкши к вечной мерзлоте, ощущать себя меж двух огней: безобидного ласкового луча и бушующего, опаляющего пламени, в которое она все отчаяннее желала войти – и будь что будет.       — Пойдем… — пробормотала Еся. Отстранившись, Ян задрал мокрую просветлевшую моську, кивнул и рванул вперед. К Киру.       Конечно, к Киру, потому что лишь один выпендрежник на всю округу мог позволить себе месить местную грязь брендовыми кроссовками и обтирать прогнившие ступеньки новенькими карго. Пару секунд назад он ощупывал ладонью загривок, а сейчас повернул голову в их сторону ­– и резко отвернулся. Как будто порывался встать, но передумал – и вновь привалился спиной к двери… Теперь глаза различали темные пятна на горчичной брючине, порванный ворот белой футболки и испачканный травой рукав. Ноги ускоряли ход, дыхание сбоило, сознание мутило и картинка шла помехами. Быстрее! ...Различали содранную на локте, покрытую пылью земли кожу. Грязь и красноту на шее. Кровь! Там! Здесь! Ближе! Откинутые со лба, почему-то влажные волосы. Ноги давно перешли на бег. Неужели все-таки подрались? Почему он так упорно на них не смотрит? Ян!       Ян достиг цели первым и вынудил-таки Кира повернуться. Маленькая ручка потянулась к его лицу и осторожно коснулась, и Есе показалось, что Кир ободряюще ему улыбнулся… Даже с десятков метров она могла видеть задрожавший подбородок и широко распахнутый, вцепившийся в дядю взгляд. Кир что-то сказал, Ян ответил, и ушей достигло Кирово усталое: «Герой». Скорее! Не сводила с них глаз. Выражение лица Яна все менялось, и ушей достигло Яново отчаянное: «Я хотел спрятать ее на втором этаже, но она не хотела!» И следом: «Тебе сильно больно?» Коленки подкашивались, но ноги почти донесли. В ее сторону Кир даже не смотрел, покачал головой, шепнул ему что-то на ухо. Он что, правда мокрый?.. Где тут можно было искупаться?.. В канаве? Он утопил Олега в канаве?.. Страшнее и страшнее...       Боже мой       Затормозив напротив, Еся медленно заскользила взглядом от измазанных в траве и – мамочки – крови штанов к разодранным предплечьям, оттуда, ошалело, – к вороту испорченной, прилипшей к телу футболки и параллелям царапин на шее, оттуда, отупело, – к стертому подбородку, к спекшимся ссадинам в уголке рта и на скуле – ей дурно… – к носу, выше… К счастью, выше обошлось без серьезных повреждений: наконец подняв измазанное в земле лицо, Кир посмотрел в нее – пронзительно, пробирающе и словно бы укоризненно, с горькой, угрюмой усмешкой на дне черноты – так, что ей мгновенно стало не по себе – однако двумя вполне здоровыми глазами. Рассечение брови завершало картину. Точнее, ее завершала привычная кривая ухмылка. Потом как в замедленной съемке открылся его рот.       — Классная у тебя соседка, — фыркнул Кир. Сглотнул. — Боевая.       Потянулся к Яну и, чуть поморщившись, одобрительно похлопал его по плечу. «Молоток». Каша из противоречивых чувств булькала внутри… Она отомщена. За нее заступились, впервые вмазали! Только…       — Боже… — протянула Еся, едва справляясь с собой. Ладонь сама потянулась ко рту. — Это же не она?..       Нет, голова все еще отказывалась принимать то очевидное, в общем-то, обстоятельство, что и сейчас, и с неделю назад, с Ромой, и месяц назад, с Олегом, и с Милой, и с Милиной сворой, с Таней – с самого начала Кир был на ее стороне. Взрослый Кир – открыто был. Но для того, чтобы она сняла с него диагноз, Вселенной пришлось довести до рукоприкладства. Иллюзия рассеялась, явив факты, однако радоваться ответу на свой вопрос не получалось: от себя Есе было тошно.       На ее невнятное мямляние Кир лишь дернул уголком рта и руками развел, что трактовалось как угодно – от «извини» до «так вышло» и «забей». Он выглядел не поверженным, но разбитым, а его обычно теплый взгляд безжалостно жег: в его глазах – ее тихой гавани – она видела сомнение и разочарование, сполохи вопросов и боли. А еще он вновь потемнел, его взгляд, исчез глубинный свет: там теперь ночь сменяла сумерки. И внутри все обрушалось.       Что Олег успел ему наплести?       Ян, взирающий на своего дядю с нарастающим восторгом, перестав сдерживать эмоции, заключил его в свои страстные, пусть детские, а все равно медвежьи объятия, а ей только и оставалось, что завидовать детской непосредственности и смотреть, как Кир, обхватив племянника одной рукой, ободряюще похлопал ладонью по худенькому плечу, как при попытке Яна стиснуть крепче скривился Киров рот и зажмурились веки; ей оставалось ловить слухом сдавленное кряхтение, сменившееся шумным выдохом.       Накликала…       — Подожди минуту, — с трудом протолкнула Еся вставший в горле ком. — Ян, побудь здесь…       Постереги…       Обещанная минута – и вот на трухлявых ступеньках материализовались миска с колодезной водой и бутыльки с перекисью водорода. Ян, не далее как полчаса назад устроивший ей натуральный бунт, превратился в покладистого мальчика и вертелся теперь рядом с дядей, предано заглядывая в глаза и рот в попытке выцыганить у него подробности стычки. К слову, безуспешно. А Кир вел себя странно: Еся не могла избавиться от пекущего грудь ощущения, будто исподволь он следит за каждым ее движением, за каждым, самым незначительным, действием, отмечает каждый, самый мелкий, жест. Ей казалось, он вслушивается в ее дыхание и читает мысли. И делает все это, не отпустив ни единого комментария. Все внутри занималось и трещало пышущим пламенем, и не помогал ласковый вечерний ветерок.       Зато Антонина Павловна решила, вестимо, что время поболтать настало самое что ни на есть подходящее.       — Ох, Сенька, не сунется сюда больше твой-то, — наблюдая за Есиной суетой из-за собственного забора, на едином выдохе сообщила она. — Надо было видеть. Отползал, поджамши хвост!       Победное восклицание соседка завершила смачным цоканьем. Видимо, дорисовать картину в нужных тонах и представить степень соседкиного восторга Есе с Яном предлагалось самостоятельно. И если Ян, захлебываясь в экстазе, по новой насел на Кира с требованием рассказать, то ее из жара бросило в холод. Аккуратно убирая грязь со ссаженного подбородка, Еся пробовала представить отползающего бывшего. Удавалось с трудом. Зато остальное, благодаря разбитому лицу прямо перед ней, теперь представлялось на ура.       — На своих двоих он уходил, — мрачно возразил Кир. — Не преувеличивайте, Антонина Павловна.       Ты знаешь, как ее зовут?.. Откуда?..       Он подозрительным образом не шевелился, покорно позволяя ей продолжать, а во взгляде исподлобья, под густой тенью ресниц она видела налитые низкие тучи и отсветы далекой грозы. Видела что-то и, робея, прятала глаза. И возвращала. И прятала. И вновь… Тяжело дышалось.       — Отползал-отползал. Как псина побитая! — протестующе и самодовольно, будто и впрямь сама принимала в склоке участие, воскликнула соседка. — Ты уж не прибедняйся, Кирюша, хорошо ты его отмутузил. Не сунется он сюда больше.       Глаза Яна сделались круглыми-круглыми, восторженными-восторженными, а Кир свои закатил, оставив Есе гадать, реагировал ли так на чужеродное имя или на оценку, которую не считал объективной. На информацию о состоянии Олега все в Есе отзывалось равнодушием. Он годами изводил ее и дрессировал: он выжал из нее все соки, выжег веру и выжил из тела душу; он уничтожил ее надежды и способность чувствовать, он стер ее как личность, на пять лет забрав жизнь. Вот и получил, чего добивался: ей было абсолютно, совершенно, категорически плевать, в каком виде он отсюда уехал и насколько больно ему было, есть и будет в ближайшие минуты, часы и дни.       Но у нее тряслись руки. Поджилки. Все в ней звенело и сотрясалось, угрожая не выдержать катаклизма и обвалиться, она словно вышла из тела. Утопив в холодной воде полотенце и слабо его отжав, пальцы приложили кончик тряпицы к содранной коже на испачканной землей скуле. Вот только-только она промывала разбитые коленки Яна, и еще незнакомый на тот момент мальчуган смотрел не нее немного испуганно и вместе с тем завороженно. А теперь, пытаясь одолеть жгучее смущение, она промывает лицо другого мальчика, взрослого мальчика, вмазавшего за нее мальчика, и под неотступным тяжелым взглядом этого мальчика вот-вот сгорит. Кир не только не шевелился, Кир, кажется, и не моргал. Кир не размыкал плотно сомкнутых губ. Кир едва поморщился, когда над рассеченной бровью запенилась перекись, Кир стиснул челюсти – и не более того. Кир выглядел обесточенным и пустым. Кир будто намеренно игнорировал окружение – Кир следовал за ней, ее читая. Они были наедине на глазах у всех. И ее трясло все сильнее, и сердце заходилось в панике, и лупило разрядами, но она из последних сил делала вид, что ничего не происходит.       Ян вертелся рядом и тараторил без умолку, только она не разбирала смыслов – вообще ничего не разбирала. Ян обнимал то ее, то его, Ян перетягивал на себя внимание, из Яна сыпалась тысяча идей, как провести этот вечер, Ян придумал два десятка маршрутов вокруг СНТ, которые желал исследовать в ее компании. Сегодня. А она как попка-дурак повторяла «да-да», и безуспешно пыталась стереть запекшуюся в уголке рта кровь полотенцем.       …Какая она ужасная: придумала маленькому мальчику поручение, чтобы на минуту остаться с другим мальчиком. Отправила Яна за пластырями, а Кира оставила сидеть. И в голове звучал, нарастая, белый шум...       …Безотчетно убрала образовавшуюся корочку подушечкой большого пальца и, опомнившись, отдернула руку. Щеки пылали, во рту пересохло, а ребра не выдерживали необъятного размера Того, что разрослось внутри и безжалостно распирало грудную клетку в попытке освободиться.       …Чересчур близко – она чувствовала скольжение его дыхания по щеке. Нужно отойти от него, отодвинуться, нужно дальше.       …Ближе.       Почему она раньше не замечала этих охристых песчинок в карей радужке?..       Кир не мигал, только губы разомкнулись в мнимом намерении сказать. И не сказали. Кир не двигался, будто желая донести, что не причинит ей зла. В его глазах ей чудился вопрос: «Казанцева, я ведь никогда тебя не трогал». Язык его застывшего тела сообщал: «Друг Сеня, ты тыщу раз мне ясно показала, я все понял и не нарушу твоих границ». Может ли быть, что он испытывал ее, проверяя, надолго ли ее хватит? Да или нет – ее не хватало!       Это невыносимо. Душно. Жарко. Не опускать глаза на обветренные губы и непобедимую корочку в их уголке, дышать ровнее, глубже, держать себя на месте, не сорваться прочь, не показать дикаркой, не давать себе повод подумать, что…       Ни одного просвета в затянутых мглой глазах. Ни одного…       Это тревожно! Невозможно!       Что?..       — Что?.. — едва за спиной хлопнула дверь хозблока, выдохнула Еся. Нервно, бесконтрольно облизнула пересохшие губы. Пусть бы он не заметил.       Болезненно поморщившись, откинувшись спиной к двери и тем увеличив расстояние между ними до пропасти, Кир задрал лицо к небу. А глаза по-прежнему смотрели прямо на нее, и это был до того проникающий, пронзительный взгляд, и такая безысходность в нем отражалась, что она вновь сдалась – низко опустив голову, принялась яростно промывать предплечье. Послышался шумный выдох, и внутри все застыло.       — Я должен был раньше за тебя въебать, — неслышно заключил он.       Хлынув в голову, кровь выжгла разум. Не удержав эмоций, ведомая страхом и жаждой увидеть ответ, Еся резко вскинула подбородок. Но Кир как специально прикрыл веки, как специально накинул на лицо нечитаемое выражение, он как будто и родился специально – специально, чтобы вести ее, вести и однажды таки довести. До безумия. Нет. Нет. Нет. Он не мог… Она до вранья скатилась, лишь бы он не мог, она стала совсем другая, – совсем! – у нее даже шрама теперь почти нет, нет ни очков, ни пятна… У нее волосы другие! Даже имя теперь другое! Не мог?       В мозгу оглушающей сиреной завывал вопрос «КОГДА?», но голосу не удалось прорвать блокаду намертво сшитых губ. Одно и то же всякий раз – она становится как рыба… Немая рыба... Открывающая рот беззвучная глупая рыба. Он же это про Олега, да? Правда?.. Про прошлый раз? Смятение доводило угасающее сознание до состояния исступления, вгоняя в агонию, а следом – в неизбежный паралич.       — Спасибо, — вот что она, трусиха, выдавила вместо «когда». — Наверное, он действительно больше не появится…       Сердце пыталось выкинуться из груди через горло, не желая тонуть во тьме его глаз, видеть его реакцию и знать приговор, господи, зачем она ему соврала, зачем? Но подрагивающие ресницы разомкнулись и спокойный, даже показалось, смиренный и вместе с тем все тот же тягучий взгляд остановился на ней.       — Надеюсь.       Кир видел насквозь ее всю, всю ее внутрянку. Не размыкая губ, он что-то спрашивал, но она оказалась не в силах расшифровать суть вопроса. Хотелось накрыть его глаза своей ладонью и попросить его больше так на нее не смотреть. Так остро и глубоко, подбирая резкость. Хотелось накрыть его глаза своей ладонью и спрятать от него То, Что он в ней видит. За спиной вновь раздался хлопок двери и вопль «Сеня, я нашел!», что означало, что украденная минутка наедине подошла к концу. Еще немного помедлив, Кир отлепился от дверцы сарайчика и тяжело поднялся на ноги. Шатнулся, но вид сделал, что оступился. И это наблюдение, весь его вид, его взгляд, Ян, Олег, все, что навалилось за день, ввергало в состояние тихой истерики.       — Не буду отжимать тебя у Яна, у него на меня и так уже зуб, — пробормотал Кир себе под нос. Нахмурился, поморщился и отвернулся, высматривая что-то в рощице за сараем.       Останься…       — Оставайся... — озадаченно протянула Еся. — Я... Мне надо... Я еще не закончила.       Не понимала, чего от него хочет, но и как отпустить, не понимала. Душа извелась в тревоге и мольбах остаться рядом с ним; наперекор всем страхам просилась в его руки, ведь уже знала, что там успокоятся ее бури. Просила заключить его в свои руки. И никуда не пустить. Или хотя бы просто коснуться и ощутить под пальцами тепло. Живительное, нужное… Такое есть только у него…       — Не, — мотнув головой, Кир сунул руки в карманы брюк и вид приобрел отстраненно-непринужденный. — Тусите.       С Центральной на Родниковую повернула Таня с дочкой, и Кир, резко развернувшись и низко склонив голову, как всегда не заботясь о впечатлении, которое оставит, двинул в противоположном направлении – в сторону леса. А Еся, в растерянности глядя вслед ссутулившейся фигуре, вдруг осознала, что именно в прозрачной глубине темных омутов так напугало ее и растревожило. Обнаженная откровенность – вот что. Кир ее не прятал – вот что. Кир никогда прежде так на нее не смотрел. Нет, он не просто смотрел – он всматривался. Погружался в нее и наблюдал, ощупывал, цеплялся, изучал и анализировал – с несвойственной ему задумчивостью и со всем вниманием. Это был притушенный усталостью и разочарованием, но живой, пронизывающий взгляд человека, который увидел ее иначе. Взгляд смятенный, исследующий и разоблачающий, озадаченный и расстроенный.       Это было. Это только что было: Кир смотрел на нее так, словно видел впервые. Как реставратор, осторожно счищающий пыль веков с обнаруженного портрета.       Как давний знакомый, что ищет в другом изменения при встрече после долгой разлуки.       Все это было. Было. А если не было, значит, она тихо сошла с ума.