XXV. Будь по-твоему

      Налитые губы колет и печет. Жжет и пульсирует слабыми токами. И на каждое движение – будь то вдох через рот или осторожное касание языком – они реагируют остро, чувствительностью.         Прикусил нижнюю. То ли глянец натянутой кожицы и так готовился лопнуть, то ли переусердствовал с нажимом, да только пронзающая, заставившая зажмуриться боль, теплая липкая соль и возникший во рту привкус металла намекнули – явь. Вариант второй – что никакая это не явь, а галлюцинации жестко сбоящего мозга, – хотелось бы исключить, однако очевидные проблемы с психикой намекали на то, что надеяться на трезвое мировосприятие особо не стоит.         Прикрыл глаза. Посчитал до десяти. Открыл. Нет, сбой вычеркиваем – он продолжал это видеть, слышать и ощущать… За окном светало, проснулись первые птахи, укрытая сумраком комната плавно являла очертания, а прямо под рукой, уткнувшись носом в шею, неслышно щекоча кожу теплым дыханием, спала она. Она. ОНА! И сознание нарушалось, грозясь взорваться аффектом, и глаза отказывались моргать, легкие – двигаться, сердце трепетало в детском восторге, а волны возбуждения накатывали и топили. Все вокруг дышало жизнью в полную грудь. Мир заряжал краски, и нутро расцветало всей их палитрой.         Это была ее душистая макушка и локоны ее струящихся шелком волос.          Ее угловатые плечи под байкой его рубашки, косточки ее ключиц и разлет ее лопаток под ладонью. Ее согнутые в локтях, сложенные в детском жесте защиты руки – это она свернулась клубочком под его рукой. Это от ее затылка исходил тонкий, будоражащий аромат. Это мерно поднималась и опускалась ее грудь. Это она так доверчиво льнула, он видел невинное выражение ее лица. Ощущал ее тепло и беззащитность. А ропот, расстояние и страх – те исчезли. Все истерлось об уязвимую честность, растаяло во тьме и ушло с грозой.         Манила. Зарыться бы пальцами в волосы, безотчетно двигаться кончиком носа вдоль виска (кажется, так он и задремал – носом в висок), касаться хрупкой кожи опухшими губами… и забыться. Нет, разбудит. Все же не удержался: осторожно приподняв краешек одеяла, скользнул рукой на талию и прижал надежней – грудь к груди, живот к животу, ноги к ногам, до кончиков пальцев голых, внезапно холодных ступней. Пока не знал, насколько такое положение могло стеснить ее, а его, как выяснилось, да: мощный удар крови в мозг и не только напомнил о причине, по которой чертово одеяло между ними вообще возникло.         Похоже, она пришла в его жизнь испытывать его шаткую выдержку. Но чтобы сохранить ее подле, он и не то потерпит. Даже к роли каменного изваяния готов.         Нет, не готов.         Прикрыл глаза и, отодвинувшись, постарался абстрагироваться от навязчивых, распаляющих желаний, однако те преследовали вместе с обрывками воспоминаний. Нет, ночью он совершенно точно себя контролировал, не распускал рук и ни к чему не склонял, более того, гребаное одеяло допер использовать в качестве страховки и маскировки, лишь бы не допустить ситуации, в которой у Еси появится повод подумать, что он воспользовался ее слабостью, и сигануть от него через пропасть.         Нет, раздельно ему не нравится.         Придвинулся. Прижал крепче. И еще немного крепче. Для надежности. Смиряясь с незавидной своей участью, медленно, глубоко вдохнул запах от макушки, ее запах. Вот так лучше. Стократ лучше. Так – нравится.          Нравится.         В торжественном молчании утра прислушиваться к ее едва слышному дыханию.          Возвращаться взглядом к дверному замку, снова и снова убеждаясь: вдавлен, значит, закрыт.         Осязать ее тело каждым сантиметром собственного и погружаться в дурман, позволяя себе на мгновения терять связь с действительностью.          Прямо сквозь кожу, сквозь мышцы и ребра чувствовать размеренное биение соседнего сердца, бездумно вести большим пальцем по лопатке и мечтать разбудить легким касанием губ.          Ощущать ток импульсов по венам и пробуждаться самому, в волнении и удивлении открывая, что не успел закостенеть. Что трепетная близость весит больше драгоценного уединения, что оказался способен иступлено желать. Желать ей открыться.         Нравится жить мгновением и бережно перебирать уже отгоревшие. Возвращаться в минуту неверия в то, что взаправду держит ее в руках; вспоминать, как тщетно пытался унять неукротимую дрожь, как боялся спугнуть, посягнуть, раздавить в тисках, как стремился к шее и ключицам, как опасался, что она вдруг очнется, как неистово хотел забрать все ее страхи, успокоить и убаюкать, как в висках тревожно стучало:          Не убегай         Не прогоняй         Не оставляй         Как, путаясь пальцами в волосах, бормотал обещания и пытался слушать звуки дома, как, уткнувшись носом в плечо, она затихала. Как безотчетно тянулись в улыбку стертые, пылающие губы, как распершая грудную клетку нежность превратила его в того, кого он не знает. Таким он себя не знает.         Как весна пришла поперек календаря.         Как сошел с ума. Совершенно точно сошел, раз допустил такие опасные мысли, а его сердце совершенно точно отказалось ему принадлежать: прорвавшись сквозь прутья раскрывшихся ребер, взметнулось высоко в поднебесье. И понимает оттуда и Тимура, и Костю, и Егора, и даже Аньку – даже бедовую подругу свою понимает.         Сердце любуется, сердце ликует, рвется и вопрос задает лишь один.          Как сказать Яну?..        

.

        Ты единственный зритель в заброшенной зале, так что выходит, что поломанный скрипач на далекой сцене исполняет партию только для тебя. Скрипка надрывается нервом, и ты откуда-то знаешь – звучит последнее соло: музыкант отдает своему инструменту дань и прощается с ним навсегда. В рассеянном свете одинокого софита клубится пыль десятилетий. А вокруг никого, лишь смычок рвет струны и сердце, жалобно плача под куполом неба.          И пусть глаза слепы, не видно лица, зато зряча душа. Знаешь – ты его знаешь.         Ты знаешь: на сцену он вышел ради мечты, а уйдет ради тебя. Покинет подмостки в оглушающе безразличной тишине, что разорвет отстраненную пустоту.  

.

        Тело не чувствовало тепла тела, а слух не улавливал шепота дыхания. В мозг ворвалось смятенное «нету», и по сигналу тревоги распахнулись веки. Нету. Повернул голову. Нету. Перевернулся на спину и уперся взглядом в угрожающе нависший потолок, а после вскинул к глазам руку с цифровым циферблатом. Опухшие губы по-прежнему саднило, и все попытки осознать тягучую реальность проваливались – реальность от него ускользала.         Реальность – девять. Девять утра. За окном хмарь и птицы. Ее здесь нету.          — А сегодня ты тоже будешь тут спать? — раздалось за стенкой вместе с шуршанием одеял. Нутро возликовало, грудная клетка наполнилась воздухом и...          Есть! Она здесь! Есть!         Голос племянника звучал как у любопытной Варвары, с которой на базаре приключилось известно что, но, главное, конечно, – это реакция адресата вопроса. Резко втянув носом воздух, Кир затаил дыхание, словно эта нехитрая манипуляция могла помочь ему лучше слышать.          — Нет, солнышко, не буду. Просто ночью была сильная гроза и… Мне стало очень страшно идти домой.          Ура…         При звуке второго, малость дрожащего и откровенно сконфуженного, голоса в груди все сладко сжалось, по мышцам разлилась нега, и внутренний взор мгновенно воспроизвел череду кадров: как нависает над ней под козырьком веранды, как вглядывается в распахнутые глаза в надежде прочесть, что прощен, и чувствует, что идет ко дну и шанса на спасение нет; как едва сдерживается, чтобы не вдавить ее в стенку и не дать волю собственным бесам. Как безуспешно остывает в холодном душе под грохот и слепящие вспышки, осознавая всю безнадежность плачевного своего положения. Как Она возникает в дверном проеме в огромном белом коконе. Как оказывается настолько близко, что в полночной глубине ее глаз он видит все до одной потерянные галактики, как вибрирует заряженное пространство и пульсирует в висках, и как в момент, когда она едва слышно лепечет, что он забыл про подбородок, остатки контроля херятся к чертям. Забыл? Как бы не так. Если что он к тому моменту и забыл, так это себя. Напрочь. Вдрызг был. И, отсчитывая от тысячи к одному, пытался найтись. Тщетно.         Сейчас Есин голос звучал… извинением, стеснением и даже сомнением, но дом наполнялся жизнью, и уголки губ вновь растянулись в дебильной улыбке. Возьми зеркало и убедись – стопроцентно дебильной: бесконтрольной, счастливой улыбке мечтателя.         «Шо творится… Ты ли это?»         Не я…         — Ты боишься грозы? — потрясенно протянул Ян.          — Ужасно боюсь, — покаялась Еся. После чего там, у них, настала предсказуемая тишина, заставившая заподозрить, что прямо сейчас маленькая головушка генерирует с десяток уточняющих вопросов.         — А когда мы бежали… Ну, тогда, когда тоже была гроза… Когда мы купались и я потерял кроссовки… Тогда ты тоже боялась?         Ян тараторил так, что должен бы был захлебнуться воздухом. А Киру вновь подумалось, что, если бы на его глазах молнией убило человека, он бы тоже – тоже «ужасно боялся». Бедная – что ей довелось пережить тогда на просеке… А он (молодец!) еще и наездом заполировал. Позорник. Не в оправдание, но объяснение себе у него теперь есть, причем донельзя примитивное: просто уже тогда он чувствовал, насколько глубокой, зазубренной занозой она вошла в сердце, уже тогда предвидел боль, которая придет, когда настанет пора ее расковыривать и доставать. Он знал наперед, как будет кровоточить, ощущал себя в западне и не понимал, куда слить ревность и злость бессилия. Вот и поквитался с той, кто породил в нем бурю. Прекрасно он помнит, как швыряло о камни в температурном бреду.           Что Еся ответила Яну, Кир не услышал, как ни напрягал слух. Может, просто кивнула, но представилось, как прошептала на ухо, будто доверяя секрет.         — А я не боюсь, — не без хвастовства сообщил Ян. — А ты спала прямо здесь? На этом диване?         Застыл. Вот эти вкрадчивые интонации в голосе племянника он изучил прекрасно: когда они появлялись, значило это лишь одно – Ян успел распереживаться, но пока сам не понял: а) что именно его волнует б) и почему. А может, как «настоящий мужчина», стыдился признаться в тревогах. У Тимура, например, все «лучше всех» было даже тогда, когда и близко не было.         — Угу, — глухо угукнула Еся. Даже представилось, как отвернулась к окну. Интересно, чего ей стоило сие наглое вранье? Краснеет? Бледнеет? Обдумывает пути к побегу? Следом пришло подозрение, что Ян предусмотрительно поработал на два фронта, а значит, и ее тоже самым что ни на есть душераздирающим, прямолинейным, а местами и вопиюще-манипулятивно-ультимативным способом обработали.            — А Кир? Там?         Кир аж на локтях приподнялся, чтобы лучше слышать. Он мог поклясться, что прямо сейчас Ян всматривается в лицо своего друга Сени и, вероятно, даже смешно хмурится, как хмурился Тим, пытаясь вывести своего «братиша» на чистую воду и заставить признать что бы то ни было. А еще совершенно точно прямо сейчас Ян громко сопит, только из-за стенки этого не расслышать. А вот выражение лица жертвы пыток представить больше не получалось, что, откровенно сказать, напрягало. Ситуация не то что выходила из-под контроля, ситуация под контроль и не попадала. А поскольку ее непосредственным участником была Еся, то воображение упорно рисовало единственный – уже хорошо знакомый ему – сценарий.          Нет. Не отпущу         «Не отпущу». Это тревожное понимание застряло внутри с ночи – заметалось лихорадочной мыслью в момент, когда Еся внезапно оказалась в его руках, и с тех пор его не покинуло. Убедить его ее отпустить не могло даже осознание, что шансы на поимку с поличным стремятся к ста сорока шести процентам. Помнит собственное безотчетное уже, пьяное: «К черту, пусть увидит». Пусть. Он более не в силах себе противостоять, он ее не отпустит. Пусть Ян увидит, пусть поймет, и тогда придется найти для него какие-то слова. Поговорить, прости господи, по-мужски.         К утру желание расставить все точки над i лишь окрепло.          — Ну да, — натужно усмехнулась Еся. — А где же ему спать? В сарае?         Действительно.         А вот кое-кто, кажись, в правду-матку не готов. И если этот кто-то и пытается звучать «честно-пречестно», то получается у него паршиво-препаршиво, потому что смешок у этого кое-кого вышел безбожно фальшивым.          Кир с наслаждением потянулся во все стороны сразу – ну неужели это действительно происходит? – а после нахмурился и сел в кровати. Кажется, пора ее спасать.  

.

        Наверное, со стороны немая сцена выглядела комично: двое, застывших в ворохе одеял, и один, застывший в дверном проеме, молча друг на друга взирающих. Кир ловил себя на припозднившийся мысли, которая гласила, что прежде чем распахивать дверь навстречу судьбе, мог бы и пригладить воронье гнездо на башке, и футболку на свежую поменять. Эту мысль сбивала другая – о том, что Еся в своей детской сконфуженности и лохматости, со своими этими ярко-красными губами очаровательна. Данное приятное мимолетное наблюдение он позволил себе перед тем, как открыть рот и не прочищенным после ночи горлом прохрипеть «Доброе утро».         — Как спалось? — нацепив на физиономию невинное выражение, поинтересовался Кир у взирающей на него публики. Вопрошающий взгляд, мазнув по помятой моське племянника, остановился на девушке в пуховой горе, и уголки рта дрогнули. На Есином лице ни следа сна обнаружить не удалось. Зато удалось обнаружить медленно розовеющие щеки, потупленный взор, взбитое облако волос и приоткрывшиеся губы. Умопомрачительные. В пятнах свежих ранок. Кто же их оставил?.. В животе что-то сладко стянулось, а тело окатило волной жара.         Видимо, содержание его черепушки светилось неоном на его же лбу, потому как Есины розовые щечки вспыхнули пунцовым. Смущать человека пуще прежнего в планы Кира не входило, но зрелище оказалось до того завораживающим, что он тянул удовольствие. Ян заерзал на том конце дивана.         — Норм, — буркнул племянник.         — Хорошо… — опустив ресницы в одеяло и нервно потерев ключицу, прошелестела Еся. — А… Тебе?         —  Прекрасно, — осознавая, что не в состоянии оторвать от нее взгляд, признал Кир.         Как никогда          Краешки рта совершенно ему не подчинялись – жили собственной жизнью. Какое палево, право слово! Теперь Еся теребила пальцами уголок одеяла, а на покрытой веснушками, раздраженной растиранием коже проступили четкие красные полосы. Наблюдая за их появлением под воротом своей же рубашки, Кир себя похвалил. Он так и без понятия, как ночью ему удалось сдержаться, но кровоподтеков его блуждающий взгляд не обнаружил. А значит, у всяких там маленьких мальчиков не появится поводов для всяких там дурацких вопросов не в бровь, а в глаз.         Сознания коснулся далекий голос:         — Соня сказала, что мама ей сказала, что сейчас будет много грозы. Потому что пришел какой-то циклоп, — Пф-ф-ф… — Значит, Сеня будет спать у нас?         Внимание, обращенное было к вещающему, резко переключилось на Есю. О, он был бы совсем не против подобного расклада. Он был бы только за. К слову, намека на солнце за окном действительно не наблюдалось, наоборот – по небу ходили тучи. Вот бы и правда ливануло. Подумалось, какое это было бы счастье – наверху бы компенсировали за все его страдания. О чем думала Еся, за шторами волос, увы, не угадывалось.          — Нет, я… — Еся запнулась и опустила голову ниже прежнего: — я буду дома.         Почему?       Ее не-спокойствие потихоньку насыщало воздух: взгляд фиксировал, как все выше вздымается грудь, а ухо улавливало сбитые вдохи и выдохи. Неровное дыхание сообщало о мыслях этой девушки поболее выражения ее лица, и в душе вдруг зазудела ставшая уже привычной, когда речь идет о ней, тревога. Может быть, он слишком самонадеян?         Даже не думай…         — Будешь «ужасно бояться» одна? — опираясь плечом о косяк, прищурился Кир. — Вместе-то не так страшно.          В грузном небе на миг выглянуло солнце, блеснуло лучом на стекле, и под этот блеск воздух вошел в Есины легкие с таким шумом, словно только что прозвучала возмутительная непристойность. Она поспешила уставиться в окно. Щеки, шея и грудь под воротом рубашки расцветились алыми пятнами. Кир мог биться о заклад, что будь несчастный уголок одеяла не уголком, а котеночком, котеночек тот был бы уже придушен – с такой бессознательно неистовой силой, буквально до побелевших костяшек, она его стиснула. Она сама была, как беззащитный котенок, и он думал только о том, как бы в охапку ее сгрести. О том, насколько, должно быть, она уязвима, раз реагирует так ярко на сущую ерунду.         Но, по правде, пусть уж лучше чувствует себя уязвимой, чем не чувствует ничего или и того хуже – жалеет о случившимся. Неплохая новость заключалась в том, что бежать, сверкая пятками, Еся вроде не торопилась: в глазах ее он читал вопросы, а не намерения. Плохая – в том, что внутри творилось черт знает что, он не мог справиться с собственным лицом, кривящимся в счастье ртом и прилипшим к ней взглядом, а значит, Яновы страхи воплощались в жизнь прямо на глазах племянника. До кучи внутренний голос язвительно любопытствовал: а) как так вышло, что эмоциональная стабильность Яна оказалась важнее собственных острейших (!) потребностей? б) как ему вести себя в присутствии мелкого ревнивца? в) и почему вообще его все это парит?         — Ян, — нехотя оторвавшись от Еси, Кир повернулся к зарывшемуся во второе одеяло мальчугану. — Умываться.         — Не хочу, — натянув одеяло на голову, капризно заявил тот. — Я с Сеней останусь.         Вот же ж засранец…         Что ж, по крайней мере, появилась легальная причина вновь на нее смотреть. Прилипнув к косяку, сложив руки на груди, Кир снова перевел вопрошающий взгляд на Есю, и губы, вопреки всем попыткам держать себя в узде, вновь растянулись во все стороны. Он совершенно себя не контролировал, она напоминала ему взлохмаченного, с ног до головы покрытого румянцем смущения, чертовски привлекательного… бесенка. Или домовенка. А в распахнутых теплых глазах читалась память о минувшей ночи и немой вопрос: «Что делать?»          Отличный, отличный вопрос. Можно о нем не думать?         — Ладно, — равнодушно, словно вовсе не взывает ни к чьей совести, пожал Кир плечами. Вернув взгляд к племяннику, принялся методично сверлить в нем дыру. — Тогда я первый. Если поможешь, завтрак будет через десять минут, не поможешь – через двадцать.          — Я могу… Тебе помочь, — выдавив из себя неловкую улыбку, пробормотала Еся.       М-м-м...       Против воли представилась кухня, и как сажает ее прямо на стол (или пусть подоконник), как тыкается лбом в лоб и, положив ладони на лицо, жадно осторожно целует. Какая же шикарная возможность, но тут вопрос встал ребром. Ибо кое-кто бунт на корабле устроил.         — Спасибо, — кивнул Кир. — Но ты в гостях.          Повернулся к Яну, и брови вопросительно поднялись в ожидании, когда у того проснется совесть. Нет, ничего там просыпаться не собиралось, наоборот: пользуясь благосклонностью взрослых, Ян подобрался к Сене поближе и, демонстративно обхватив тощими ручонками воздушный кокон, который она вокруг себя создала, замотал головой, что следовало читать однозначно.         — Я хотел Сене кое-что рассказать. Но только это секрет.         Маленький террорист эгоист шантажист провокатор узурпатор.          Взгляд, пролетев над кучерявой макушкой, столкнулся с тихой растерянностью в глазах цвета мха, зафиксировал напряженные плечи и пылающий румянец, – и пазл сложился. Еся тоже все это видит. Реально. И тоже не знает, как быть. Ночью их каким-то чудом пронесло, не иначе на то была воля Вселенной (в происки которой он не верит)… А теперь Вселенная говорит ему: «Воу-воу-воу, остынь, парень, хорошего понемножку» (придется поверить).         Лишь бы не жалела.          — Окей, — неохотно прервав игру в гляделки и отлепившись от косяка, выдохнул Кир с недовольством. — Тискайтесь.         «Тискайтесь». Дурацкое слово, но Ян аж просиял (что и требовалось доказать). Устроившись на спине, положил голову Есе на колени и проникновенно заглянул в лицо в ожидании ласки. Счастливчик. Вот кому здесь было и будет позволено абсолютно все.           «Тискайтесь». Дурацкое слово, и нутро отозвалось раздражением. Ей-богу, какой раз он уже вот так отступает, уступая ее под протестующий вой нутра. Ей-богу, в более нелепых ситуациях бывать ему пока не доводилось, ему в горячечном сне не могло присниться, что право на влюбленность придется отвоевывать – и отвоевывать, судя по всему, с боем.          И у кого? У сироты? Ребенка, лишенного родительской заботы и любви? Чтобы тот почувствовал себя не нужным вообще никому на всем белом свете?          И кто он будет после этого?..         Известно кто. Последний Гандон.  

.

.

        — Эй… — позвал за спиной нерешительный шепот. Нож, чуть не заехав по пальцу, застыл на батоне докторской, сердце обвалилось камнем, и Кир на мгновение замер у стола. Вдохнул. Задергавшимися уголками губ изобразил улыбку. И обернулся на робкое, зыбкое «эй». Еся стояла у входа на террасу и, в сомнении поглядывая на него, теребила кое-как заплетенную косу. Прежде чем открылся его рот, успелось подуматься, что его клетчатая, расстегнутая на верхнюю пуговицу рубашка весьма ей к лицу и что нужно подарить; что шероховатая байка подчеркивает хрустальную хрупкость ее кожи и что его это волнует. Что она нравится ему в его одежде и не в его и что при взгляде на нее кровь повышает градус. Расстегнуть бы несколько пуговиц, рассмотреть бы ключицы получше, взглянуть на россыпь теплых искорок на груди и попробовать их посчитать. Губами. …Расплести косу и сплести пальцы, успокоить ее. И себя.          Успелось подуматься, что все легально – и теперь он может пялиться на нее без опаски быть понятым верно. Вот, поди, умора, если глянуть со стороны. Какая нелепая у него, должно быть, физиономия. А Тимуру, поди, потеха за ним со своих облачков наблюдать. Интересно, выдают ли на небесах попкорн?         Да наверняка.         — Не говори, что это ошибка, — пытаясь поймать Есин ускользающий взгляд, в смятении выдохнул Кир. И осознал: а) он только что засек под стыдливо опустившимися ресницами ворох вопросов б) он только что ей сдался в) интуиция окончательно проснулась, а проснувшись, заверещала, что Еся не определилась г) нужно учесть, что в любую секунду из-за ее спины как черт из табакерки может выскочить любопытная Варвара, непременно желающая узнать, о какой еще ошибке речь, а значит, нужно следить за языком.          Еся молчала, лишь брови слегка комично стремились друг к другу, а глаза стали блестючими, как у мультяшного олененка. Машинально поднесла большой палец ко рту и тут же принялась грызть валик кожи. Нервничала? Тишина звучала выстрелом на дуэли и входила тяжелым свинцом в солнечное сплетение, рука с ножом повисла в растерянном бессилии, а сердце так и вовсе устремилось в пол, сквозь бетонную толщу личных защит, к стылой земле печального опыта.         Не говори…         — Не ошибка? — еще пуще алея щеками и немного – ушами, протянула она. Наконец вскинула глаза и, к своему облегчению, в ее взгляде Кир не увидел привычного напряжения и недоверия, а увидел признание, что больше ей не чужой. Уязвимость увидел, которую готов был прикрыть собой, если только она позволит.         И щепоть надежды.         — Где этот мелкий собственник? — не двигаясь с места, тихо поинтересовался он. Чувствовал, как потихоньку отпускают тиски. Кажется, лишь его, потому что поползшую по ее губам усмешку иначе как натянутой и не назвать. Принужденно хмыкнув, Еся повернула голову в сторону гостиной.          — Отправила переодеваться, — дернув уголком рта, она вновь опустила очи долу. — Обещал быстро.         Последнее прозвучало, как предупреждение. «У тебя очень мало времени, парень», — примерно такое. «Пять секунд, чтобы объяснить мне, почему я об этом не пожалею».         В два шага преодолев расстояние, оказавшись с ней нос к носу, Кир легонько толкнул дверь в гостиную, и та неслышно захлопнулась. Только сейчас он заметил, как высоко поднимается ее грудь, какими белыми стали костяшки сжимающих полы рубашки пальцев. Прикрывшись занавесом ресниц, застыв там, где стояла, Еся теперь разглядывала собственные мыски, и ладонь сама потянулась к ее левой скуле.          — Семь…          Дернувшись, она устремила наверх растерянный, повлажневший взгляд. Нет, в ее глазах и впрямь больше не было привычных преград, а была в них тень замешательства, признание свершившегося, тревожное выжидание, капля осторожности и… Она и сама в нем что-то искала и, смущаясь, все же пускала в себя заглянуть. А на кончике языка вертелось: «Я видел тебя спящей, без защиты. Настоящей». Срывалось: «Ты ведь уже мне доверилась. Не уходи».         — В левом уголке рта у тебя семь веснушек, — тыкаясь лбом в лоб, хрипло пояснил Кир. — А у правого три. Не надо. Пожалуйста… Есь?..         Не убегай…         Может, нужно было что-то возвышенное задвинуть, но у него мозг набекрень встал: дышать вдруг стало так трудно, сознание заволокло туманом, и сквозь эту муть он туго осознавал Есин паралич: едва приоткрыв рот, будто намереваясь что-то сказать, она замерла перед ним в покорном ожидании, а звук все не шел. Впрочем, такое с ней часто. Впрочем, неважно. Важно, что прямо сейчас оба они слышали одно: топот маленьких ног вниз по лестнице. Это Ян кубарем катился вниз, торопясь занять место в первом ряду. Никогда еще племянник с таким энтузиазмом не стремился на завтрак. Никогда еще Кир не был сильнее раздосадован фактом его неизбежного, необратимого, навязчивого, несвоевременного присутствия в собственной жизни.         Не было бы Яна – и ее бы не было.         Ч-черт…         Прикрыв глаза, Кир сделал широкий шаг назад, к кухонной столешнице, и схватился за первое, что под руку попалось – за заварочный чайник. Сеня отскочила в сторону обеденного стола и схватилась за единственное, за что оставалось хвататься – за нож и колбасу. Вот и все – только что они, не проронив ни звука, все друг другу сказали.         Распахнув прикрытую дверь, Ян вкатился на террасу.         — Ян, партзадание тебе, — не давая малому и слова вставить, процедил Кир раздраженно. Беглый осмотр пространства в попытке срочно придумать партзадание гениальную мысль не породил. — Принеси мне мяту. Но не мелиссу, а перечную. И смородиновый лист. Но не красный, а черный. Давай пять. Только здоровых, не свернутых, не пузырчатых. Где искать, знаешь?         Голос рубил воздух резкими акцентами, и едва ли присутствующие этого не заметили.         — У нашего леса? — распахнув глазищи, неуверенно предположил племянник. Ну агнец агнцом, право слово. Черт кучерявый.         Не знаешь. Тем лучше         Кстати, не имеет представления, что там за разговоры у них с Есей велись после того, как сам он отправился умываться, но Ян будто немного успокоился. По крайней мере, ревнивым взглядом его больше не сверлили и за дорогого друга всеми четырьмя конечностями не хватались.           — А можно, Сеня со мной?..          А. Показалось.         — Сеня на бутерах, — прикидываясь, что и сам страшно занят перебором столовых приборов, свернул раскатанную было губу Кир. Спиной чувствовал ее взгляд меж лопаток. Пытался заставить себя звучать ласковее, но Эгоист в нем упорно протестовал против ситуации в целом, и интонации получились чуть ли не угрожающими, взвинченно нетерпеливыми и напряженными. — Давай-давай, хватит отлынивать, внеси вклад в общий завтрак. Перечная у сарая, там, где верстак, смородина у калитки, ближе к углу участка, к левому. У перечной листочки мельче, толще, темно-зеленые и душистые: пахнет она мятой, а не лимоном.         — Ладно, — вздохнув, задумчиво почесав ногу, Ян еще немного помялся и таки изволил выполнять. — Я быстро! — прокричал он он уже в прыжке через Жужу.       В том, что он «быстро», никто тут не сомневался. Легкие раскрылись, жадно вбирая приличную дозу кислорода, а рот раскрылся, чтобы говорить. Кир в душе не чаял, какие слова способны убедить Есю дать им шанс, но так или иначе он их найдет. За всю его жизнь его так не прихлопывало и не глушило, за всю его сознательную жизнь ни к кому, кроме брата, он не устремлялся с такой неукротимой, непобедимой тягой. Может, гроза миновала и теперь Еся и видит в произошедшем лишь сиюминутный импульс, но для него здесь ошибки нет. Конечно, нет. Это все происки судьбы. Да-да, той самой, над которой он в открытую смеется. И которая столкнула их второй раз, даря ему возможность исправить прошлое и переписать будущее. Какая же это ошибка?          Нет, это Фатум. Проведение. Предопределение.         — Ладно.         Ладно?         Ее щекотное теплое дыхание обдуло шею, ее шепот обжег мозг, руки змеями заскользили вокруг торса, и Кир в напряжении замер, ощутив, как она льнет к спине: неуверенно, будто вопросительно, оставляя между ними пространство на случай, если таки ошибка. Непорядок. Резко развернувшись, метнув взгляд поверх ее макушки и убедившись, что племянник ускакал достаточно далеко, а значит, несколько минут у них есть, загреб в охапку, склонился и быстро (Жужа, не пялься!) коснулся губами приоткрытых губ. Снова коснулся, еще, и опять, проверяя. С нажимом, напором, требовательно, теряя себя. Еся не отталкивала, наоборот, поддавалась, открывалась и путалась пальцами в волосах, и осознание ее покорности погружало в исступление на два счета: ведь делай с ней, что хочешь... Не мог он позволить себе такой роскоши. И из последних сил цеплялся за реальность, прислушиваясь к учащенному, обрывочному дыханию, к канкану собственного сердца в висках и к звукам улицы (нет, пока никто, намереваясь обломать ему весь кайф, не бежал). Пространство кренилось и мутилось... ...А душа мучилась, умоляя разрешить ей пуститься в полет и слиться с другой душой. Целовать до умопомрачения. До искр из глаз и молочно-кровавого тумана, момента, когда остановить себя уже не выйдет, как ни пытайся... Сгорать, вжимая в стенку, и пусть все чувствует. Искры – вот они, они уже, пожалуйста… Огни… Сполохи... Точно чувствует. Телу не прикажешь вести себя прилично.          Остановиться. Остановиться… Остановиться, пока способен.         — Идиотизм же… — нехотя прерываясь, выдохнул Кир в губы. Подернутый пеленой взгляд, мазнув по яркому румянцу и рыжеватой макушке, остановился на пейзаже за окном: это мозг пытался оценить обстановку на подступах к дому. — Или я параноик и мне кажется то, чего нет.         А руки не желали подчиняться контролю разума и жили своей жизнью – притягивали сокровище к себе, играли с рассыпавшимися прядями и скользили пальцами по лопаткам. К его огромному облегчению, Есю такое стесненное положение устраивало, по крайней мере, высвободиться она пока не пробовала. Вот как, значит? Значит, «ладно»? Кир не переставал изумляться происходящему: звезды далекой галактики плыли прямо перед его глазами.          — Или мы два параноика, — обернувшись через плечо и никого на дорожке не обнаружив, подняв к нему лицо и тут же спрятав его на плече, пробормотала Еся сконфуженно. — Но мне кажется, тебе не кажется.         Жесть… Я на такое не подписывался…         — Я не готов придумывать ему тыщу дел и щемиться по углам…          Подтвердил сказанное, прижав к сердцу. Краешком помутневшего сознания еще был способен отмечать необычайно розовые щеки и опущенные дрожащие ресницы, и как трогательно она жмется, пусть в глазах ее одни вопросы, а в каждом жесте – робость. Пальцы несмело заигрывали с полами байковой рубашки, желая проникнуть под ткань и узнать ее наощупь: провести по коже живота и подняться к решетке ребер, а потом пробежаться по позвонкам. А правая рука как одержимая тянулась к сглаженному, едва заметному глазу рубцу. Какая же хрупкая, господи… Эфемерная, трепетная. Как парашютик одуванчика и ломкий летний сухоцвет, тончайшая вуаль льда на осенней воде, как неповторимая снежинка на шерстяной перчатке – один выдох, и исчезнет. Как проклюнувшийся из-под согретой земли росток.         Как она выжила в этом неприветливом, безжалостном мире? Почему мир так слеп и так груб к своим детям?          — Кир…  — вновь поспешно оглянувшись и убедившись в отсутствии «угрозы», Еся устроилась в объятиях удобнее и обняла увереннее. «Ладно». «Ладно». Она сказала «ладно». А он просто влюбленный дурак, который боится лишиться чудом обретенного, вот ему и мерещится. Всякое. Например, что она не определилась и сбежать собралась. Но вот же – ее ладошки на его лопатках, ее щека на его груди, нутро делает кульбит, сознание салютует и бренный мир уверенно кренится. Сегодня его имя в ее устах звучит мягко. — Пойми его: матери не было, отца отняли, вот-вот дядю отнимут… — второпях зашептала Еся. Кожу опаляло горячим воздухом, и вслед за миром уплывали мысли. — Ему и так сложно. Конечно, он будет болезненно реагировать. Ему же кажется, что я на тебя покушаюсь… Что я у него тебя отниму.         — Ему кажется, что это я покушаюсь. На тебя, — недовольно пробурчал Кир, краем глаза наблюдая, как племянник усердно исполняет наказ, пытаясь найти на смородиновом кусте здоровые листочки (таковых там нет – проверено многократно).  — Ну… Что тут скажешь?.. Это правда, крыть мне нечем.          А еще он собрался на тебе жениться         — Какой ужас… — продолжая тыкаться носом в ключицу, тихонько засмеялась она. А потом замолчала: подняла посерьёзневший взгляд, провела пальцами по линии челюсти, по скуле, запустила их в волосы, и Киру стали как день ясны три вещи: первая – «ладно»; вторая – разговор у них пусть и экспресс, но конкретный; третья – он конкретно попал. Он пропал, всё, финита ля комедия, адьос. Неужели Тимуру нужно было умереть, чтобы с ним вот такое приключилось?.. — Кир, представь себя на его месте: ни матери, ни отца, ни дяди, ни друга – всех отобрали, он опять один.         — И представлять не надо… — таки добравшись до позвонков под байкой, пробормотал он. Пытаясь защититься от немых вопросов, провел по лбу щекой и прикрыл глаза. О чем они вообще сейчас? Зачем? Почему все так сложно? Почему нельзя, чтобы просто? Дурачиться, обниматься, целоваться, вглядываться и видеть по-новому, открываться и доверчиво пускать в себя, знакомиться и никуда не спешить, и пусть весь мир… Да пошел он к черту, мир этот. Нет их. Вот, чего просила душа. Ее! Быть рядом. Держать крепко, пока дают такую возможность, потому что потом черт знает когда.          Вот же угораздило их с Яном на одно сердце претендовать. Можно закрывать глаза сколько угодно, но как ни крути, Еся права: глазами Яна ситуация будет выглядеть, как конец света, а они с ней – как два предателя. И что делать? Что ему сейчас делать? От всего отказаться, от нее отказаться, от полета, от возможности открываться? От тысячи тысяч мгновений, которые не случатся лишь потому, что одной маленькой сломленной психике не по силам выдержать сближение важных? Неужели нужно принести на алтарь долга и этого агнца? Что сказал бы Тимур? Не перебор, нет? Жизнь ведь одна, другой не будет.         Лопатки под рукой поднялись и опустились.            — Может, мы эгоисты? — негромко спросила Еся, и в голосе ее он отчетливо различил звон и дрожь. — Нет! — Может, нам нужно быть ответственнее? О нем думать? Не о себе?         Пришлось разлеплять зажмуренные веки и перво-наперво оценивать обстановку за окном сквозь наплывшую муть. Тихо.         — Есь, зачем эти жертвы? — И где им конец? — Ян не станет счастливее, если его дядя будет вечно зол и причину всех своих зол будет видеть в нем, — И так… — Я стараюсь в ответственность, все, что могу, я даю, осенью оформлю постоянку, все у него будет. Но это – это перебор. Я к такому не готов…          — Не готов? — заглянула она в лицо. Взгляд у нее стал до того внимательный, пронзающий насквозь, такой стал взгляд-рентген, что Кир не удержался – ткнул пальцем в кончик носа, желая немного ее расслабить. И себя заодно.         — Нет, — опуская глаза на так и не закрывшийся рот, подтвердил он. Конечно, нет. Ибо доколе? Карьеру на алтарь долга он принес, свободу принес, жизненное пространство – принес, даже убеждения – и те принес. Но любовь? Может она ему светит одна до самой смерти. Да легко! Ведь прежде не пела душа. Любовь он тоже должен принести?       Нет.         Вид (им!) искусанных губ вновь сбивал дыхание и баламутил разум. Увы, приходилось послеживать и за маячившим у забора племянником: справившись со смородиной, тот поскакал к сараю, а у сарая все просто, а это значит, что их время неумолимо иссякало.         — И оформишь постоянку? — помолчав, переспросила Еся, словно того, что он сказал минуту назад, было недостаточно.         — Угу.          Ну до чего очаровательно она краснеет. А его с ночи не покидает ощущение, будто ничего ему больше и не надо, лишь бы она, бесконечно далекая еще вчера, продолжала доверчиво даваться в руки. И чтобы вот такими глазами смотрела, звездными. Из-под туманности длинных ресниц.         Вновь ткнулся лбом в лоб. В сознании шумело, все не верил, влажные губы манили, не мог оторвать от них глаз и отказывался отпускать. Ну сколько им отвели секунд до мгновения, как Ян ворвется на террасу с воплем: «Я все собрал!»? Сорок? Пятьдесят? Максимум минуту. Где лежат пределы потворствования детским желаниям? А как же его собственные чувства? Может, пусть лучше и впрямь сейчас всё увидит? Вот прямо сейчас... Ведь скольких мучений получится избежать.         — Ладно, — пробормотала Еся, и в голосе ее наконец послышалось нечто, отдаленно напоминающее спокойствие. — Но давай не сейчас, он пока морально не готов, — Да блин… — Я попробую ему объяснить. Попозже. Пусть сначала поймет, что никого у него не отбирают.          Это будет нескоро         — Все-таки ныкаться? — обнимая крепче, протянул Кир с тоскливой обреченностью. Знал уже, понял, что да. Но на иной вариант – признать «ошибку» и пойти на убийство того святого, что в нем наконец родилось – был категорически не согласен. Разочарование оседало на святом вязкой тиной.         — Какое-то время, — вздохнула Еся.         Зато она не пытается откатить – наверное, вот что главное. «Ладно». Если ей так будет спокойнее, то пусть. Ладно.         — Может, сказать ему, что тебя обижает злой Карабас, так что ты пока поживешь с нами? — пробормотал Кир. Без особой, впрочем, надежды, на согласие, но надо же было попробовать.         Еся побледнела, дернулись уголки губ, к которым по-прежнему был приклеен взгляд. И Кир тут же отругал себя за посягательства на границы, за то, что гонит коней, «и вообще». Он бы нашел еще с десяток причин для самоедства, но уши уже слышали, как от сарая на всех парах несется Ян.          Вот и все – кончились их медовые пять минут. Время вышло.         — Кир? — осторожно позвала Еся.         — М-м-м?         — Когда ты так смотришь, я ужасно смущаюсь, — опустив глаза, прошептала она.          Как? Плотоядно?         Фиг знает, как «так», но эти алеющие щечки и трепещущие реснички ему, черт возьми, нравились. Они, черт возьми, заводили, волновала ее воздушная хрупкость, а беззащитность в глазах рождала желание закрыть собой. Времени оставалось в обрез, риски росли, и все же Кир не удержался: приподняв подбородок пальцами, легко коснулся губ, в облегчении убеждаясь: все в порядке. Как остановить верчение Земли? С сожалением выдохнул, рука нехотя соскользнула с талии…          Будь по-твоему…         А теперь три широких шага к заварочному чайнику.         — Прости. Просто я устал шифроваться, — усмехнулся он, искоса оценивая Есину милую растрепанность – и ведь не только внешнюю. А уже спустя мгновение состоялось громкое явление племянника народу – с букетиком мяты в одном кулачке и пучком смородиновых листьев в другом.         — Я собрал! — возвестил с крыльца запыхавшийся племянник. Кир бросил в сторону Яна короткий взгляд. Вид тот имел победный. Смотри-ка, действительно собрал, действительно мяту и здоровую смородину. Даже не отошлешь переделывать.          — Угу, — подходя к мальчугану и забирая добычу, пробормотал Кир. Два внимательных, неравнодушных взгляда – один, инспекторский, в лицо, другой, сверлящий, в лопатки, – заставляли нервничать. Чувствовал себя, как застуканный на месте преступления вор, чья поимка за руку – вопрос секунды или двух. — Спасибо. А теперь марш умываться.         — Кир! — не двигаясь с места, позвал Ян.         — М?         — А что такое шифроваться?         Твою ж...    

***

    13:06 От кого: Ульяна: Привет. Ну что, как там у тебя дела? Собралась с духом?         От осознания, кто именно про нее вспомнил, сердце благодарно екнуло, и губы растянулись в глуповатой улыбке. Что за чудесный день! Восхитительный!   13:06 Кому: Ульяна: Ну… Можно и так сказать. Привет)   13:07 От кого: Ульяна: Серьезно?! Погоди… Уже?!    13:07 От кого: Ульяна: Так… Я что-то не уверена, что правильно понимаю. Ты сказала или не сказала? А он?         А он… А что он?.. Еся вскинула глаза от экрана и обнаружила его там же, где и десять, и пять, и две минуты назад – в сарае. Кир явно задался целью навести на вверенных ему владениях порядок, прямо при ней набрал дочери Галины Петровны Маше и запросил добро на генеральную уборку в угодьях дядь Саши. И теперь из недр постройки на улицу бодро летела всякая рухлядь вроде сгнивших мотков веревок и бечевок, ржавых ведер и треснувших пластиковых леек с пробитыми днищами и зубастыми проломами на месте когда-то аккуратных отверстий для набора воды. Сам Кир то появлялся в покосившемся дверном проеме, то исчезал. Внутри расцветало фейерверками, искрило и пылало, она бы наблюдала за этой картиной вечность, ей нравилось, как ткань его майки собралась гармошкой на плоском крепком торсе, нравилось, как ее белый цвет подчеркивает загустевший загар, и выточенный рельеф линии плеча ей тоже нравился, ее тянуло туда – вновь убедиться, что все по самому что ни на есть всамделишному. Ее тянуло рассматривать узоры в густой карамели радужки; набраться смелости и коснуться губами твердого подбородка, пустить ладони под майку – со спины ли или по прессу – и еще немного об него погреться. Но рядом, на пледе, играл в телефон Ян, и лишний раз привлекать его внимание к своему вниманию Еся опасалась. Она вообще с трудом представляла, как ей теперь вести себя с мальчуганом. Наверное, разговор с Яном нужно начать с темы дружбы, сказать, что они ее друзья, что она дорожит обоими и обоих любит. А там уж как-нибудь аккуратненько вывести к тому, что любовь бывает разной и что своими оттенками и необъятностью прекрасна…          Покосилась на кучерявую макушку. Ян меряет любовь проведенным вместе временем и вниманием к себе. Что ему эта философская дребедень про оттенки?    13:08 Кому: Ульяна: :)         Глупый смайл, Ульяна точно за дурочку ее примет, но от воспоминаний о том, что и как «а он», кровь в венах закипала, уши загорались и приходил сладкий, липкий, опаляющий паралич. При мысли о «нем» губы тянулись в блуждающую улыбку, а душа то пускалась в пляс эйфории, то, приходя в себя, боязливо заглядывала в покрытое туманом завтра. То цеплялась за ощущения полета в поднебесье, то нехотя прислушивалась к призывам очнуться и перестать предаваться мечтам на пустом месте. «Он» забрал все до одной ее мысли, «он» пришел на ее выжженные земли и вдохнул в них жизнь. И теперь Еся пыталась сберечь в памяти каждую секунду минувших суток и все, «им» в ней рожденное – нестерпимо яркое, ликующее, фееричное и причудливое… Пульсирующее, распирающее и раздирающее, живое, обжигающее, неизведанное и потому пугающее. Напитавшись нежностью досыта, Нечто взорвалось новой Вселенной, и утром она открыла глаза другой – пригретой, такой, принятой со всеми зияющими дырами и пустотами, страхами и уродствами, умиротворенная, счастливая и желающая взять от минут, которые украла у сна.          Все кончилось к половине седьмого, когда трезвость пришла к ней вместе с прозрением. Когда на безоблачном своем небосводе она вдруг разглядела не только притягательные вихры и мирно сомкнутые, едва подрагивающие, веки, не только длинные, чуть изогнутые ресницы, широкие густые брови и обкусанные губы, не только прочерченную прямую подбородка, но и надвигающийся смерч. Когда под подушечками пальцев ощутила не только намек на щетину, а кожей – не только мерно вздымающуюся грудную клетку и щекотное дыхание, но и резкие порывы ветра. Когда глухой стук его сердца превратился в раскаты далеких гроз. Все кончилось, когда она обнаружила огромную тучу, наползшую на ее ночное солнце. Туча была до того гигантской, господи, лишь ослепленный счастьем ее не заметит! Была заслоняющей собою ясное небо, чернее его волос и необъятнее ее надежд! По сравнению с этой тучей их общее прошлое выглядело истаявшим облачком.          Чем она вообще думала этой ночью?          Если смотреть правде в глаза, ночью она была не в состоянии думать – не в состоянии более удерживать в темнице рвущуюся к нему душу.         Туча омрачала горизонт. Чем пристальней Еся ее разглядывала, тем более налитой и ультимативной она становилась, обещая пролиться на головы ледяным ливнем. Ведь как? Весь ее опыт общения с детьми и собственная память подсказывали, что в мире маленького ребенка еще нет серого, его мышление черно-белое, категоричное и эгоцентричное. Сможет ли раненый, обездоленный Ян стойко пройти очередное лишение – принять, что ни дядя, ни друг Сеня больше не принадлежат только ему? У Яна никого, Яна нельзя взять и просто поставить перед фактом, что теперь ему придется делиться. Яна нужно подготовить, найти момент и слова, иначе какой она друг? Она тогда не друг, она тогда предатель.          Впрочем, Кир дал понять, что устал «шифроваться» и долго эту лямку тянуть не станет.          Вот так просто и сказал, да. Устал. Шифроваться. Вот так. А у нее теперь нон-стоп ламбада в груди. Выходит, это сколько же он… Шифровался? Как стояли на бревнах, вспомнилось, как сплетал пальцы вечером, считал веснушки ночью и целовал утром – поначалу украдкой, а после кружа ей голову. Как молча «разговаривал» с ней, застыв в дверном проеме спальни – взъерошенный и помятый с подушки, и такой притягательный, боже. А лукавые искорки в глазах жгли ее кожу. А запах ямочки меж его ключиц так и остался стоять в ноздрях. Его запах, его шепот в ушах и солоноватый, с оттенком металла, вкус обветренных губ, колкость щетины на кончиках пальцев – самое сокровенное и интимное, что она могла незаметно украсть и носить с собой.         Кир… Кир выключал ее разум, просто на нее глядя, отправлял на околоземную ее бедное сердце. В длинной тени его ресниц она видела языки полыхающего пламени, и не в состоянии противиться, тянулась навстречу продрогшей своей, озябшей душой. Никто никогда так на нее не смотрел… Никто. Никогда. Никто. Разве можно такое сыграть?         Пламя пожирает сознание и упрямо питает надежды. А сердце теперь парит в невесомости.   13:13 От кого: Ульяна: Кого-то мне твои смайлы напоминают. Меня. Помню, как Юлька (это моя ближайшая подруга) докапывалась, зачем мне с Егором ехать загород и что между нами вообще происходит. А у нас к тому утру все только-только случилось, у меня от смущения пылали щеки, в голове стоял туман, и я юлила. Кошмар, какая я стала болтливая. Это все гормоны, вообще-то я не такая. Мне кажется, Егор уже от меня вешается. Вы все уже должны от меня вещаться. Извини!         Щеки вспыхнули, губы снова поползли в дурацкой – и очень-очень понимающей – улыбке, и пальцы торопливо отстучали в ответ: «:) Мне нравится тебя слушать! Просто тут Ян – палит».         Нет, правда – пусть бы болтала сколько угодно. Эта девушка даже не представляет, насколько острый дефицит общения восполняет. Нутро чувствовало в Ульяне что-то теплое и искреннее: ее открытость подкупала, рассуждения – успокаивали, а ее взгляд на мир, людей и отношения воодушевлял. А еще с ней было так легко и непринужденно, словно с родной. Не удивительно, почему Егор так ее бережет. Глядя на Ульяну, хотелось Ульяной стать. А упомянутой Юльке завидовалось.         Вновь украдкой глянула в сторону сарая, но в этот раз ничего интересного обнаружить не удалось: все интересное происходило сейчас внутри, на что намекал доносящийся из его недр грохот. Можно ли считать, что теперь они пара? Или пока рано задаваться такими вопросами? Не рано? Пойти бы… Узнать… Погреться… Убедиться… Помочь…. Да…          Нет. Надо остаться с Яном, чтобы понял, что опасности нет. Нужно морально его подготовить. Однако те слова почему-то не находились, а которые находились, были не те. «Я так рада, что вы сняли эту дачу. У меня появилось целых два друга, а долгие годы не было ни одного»…          Честно сказать, что… Да как это сказать-то?..         Потянувшись за бутылкой воды, что валялась в траве, Еся бездумно открутила крышку и, не отрывая взгляда от черного проема сарая, сделала внушительный глоток.         — Когда я вырасту, я на тебе женюсь, — сквозь ленивый зевок обронил Ян. — Я даже Киру сказал.          Вода пошла не в то горло, и Еся закашлялась взахлеб.         Отлепив ясный свой взор от экрана телефона, Ян оценил плачевное состояние опешившего друга, понял, что дело дрянь, и вскочил, чтобы постучать ее, задыхающуюся, по спине.         — Кхм-кхм-ко-когда? Кхм-кхм-сказал? — прокашляла Еся. Приступ удалось усмирить, однако огорошенное сердце не испытывало ни малейших сомнений в неслучайности оброненной фразы.          Мальчуган задумался, но ненадолго.         — Давно. Когда тот человек приехал.         Какой… ужас…         Сквозь набежавшие от кашля слезы метнула взгляд в сторону сарая и жестом показала застывшему в проеме Киру: все ок, сейчас не подходи. Еще немного постояв, похмурившись, тот в конце концов нехотя кивнул и скрылся внутри, а Ян упал на спину и раскинул руки в стороны. Глазищи его блестели, как две маленькие звездочки.          Детали пугающей картинки складывались с поразительной скоростью. Так вот, значит, что имел в виду Кир, объявляя себя параноиком. Вот что имел, сказав, что у Яна на него уже зуб. Не знает, как оценивает масштаб катастрофы Кир, а для нее только что все стало выглядеть куда хуже, чем ранним утром, когда она возвращалась из теплого гнезда на холодный диван в твердой убежденности, что Яну рано видеть их вдвоем. Туча засверкала разрядами.         — И что сказал Кир? — стараясь звучать безразличнее, уточнила Еся. Сердце замедлялось в предчувствии уготованной западни, и собственное оцепенение она пыталась спрятать за натянутой полуулыбкой.          Он тебе объяснил?.. Объяснил, что ты путаешь чувства?!         Ян неопределенно повел плечами, сорвал травинку и сунул ее в рот, копируя дядю, которому этот жест чертовски шел. А затем, глядя на нее кристальным взглядом невинного дитя, доверительно сообщил:         — Что жениться – это не для него. — Вот как? — И что отношения ранят. — Говорил такое… — И еще про большую ответственность, — мальчик на мгновение замолк, а потом уточнил: — И сто квадратов. Только я не понял. Гипоте… Те… Он еще кое-что сказал, но только я тебе не могу это сказать, потому что он попросил меня не говорить. Я же не трепло, — закончил Ян важно, как взрослый.         Из состояния мерзлого ступора вытряхнул тренькнувший уведомлением телефон.    13:27 От кого: Таня: слууушай, Есь, я тут подумала, а не пойти ли ему в баню?!           От откровений, которые без предупреждения вывалил из-за пазухи Ян, голова пошла кругом, воздух в легких резко кончился, а на фразе про «большую ответственность» внутри и вовсе помертвело. Но вообще-то, она и сама когда-то говорила Яну, что не выйдет замуж, потому что потому. Потому что хватит с нее, по горло сыта – вот! И вообще!   13:28 От кого: Таня: и тебе с ним за компанию.          — Когда ты вырастешь, я буду глубокой пенсионеркой, солнышко, — кисло усмехнулась Сеня. Тема разговора оказалась слишком щекотливой, и лицо неконтролируемо дергало и вело. — Бабулькой со склерозом и клюкой, с дрожащими ручками в коричневых пятнах и забором из золотых зубов. Озабоченной только тлей на своей помидорной рассаде. Как тебе такая невеста, м?          Приоткрыв рот, Ян уставился на нее с некоторым сомнением во взгляде: возможно, такого варианта развития событий эта маленькая кучерявая головушка не допускала, полагая, предположим, что близкие навсегда застынут в своем возрасте. Ну, насчет «глубокой пенсионерки» – это она, конечно, махнула, но под пятьдесят к тому моменту, когда Ян действительно «вырастет», ей будет. Если доживет.           — Обычно в спутники жизни люди выбирают плюс-минус ровесников, — наблюдая за полетом запущенного ровесником старого пластикового стула, мрачно продолжила Еся. Там, в черноте дверного проема, мелькнула и исчезла расчерченная бурлящими реками вен рука. Минувшей ночью эта рука прижимала ее к груди, под этой рукой было тепло, спокойно и упоительно правильно. Из-под этой руки она так не хотела выбираться поутру. Эта же рука покоилась сегодня на ее пояснице, как бы между делом демонстрируя мнение хозяина о происходящем.         Ну и что, что жениться не для него, и ладно. Кир не считал их ошибкой, напротив – разве не это сейчас главное?          Тогда отчего вдруг так резко заморосило и заморозило внутри?         — Значит, ты тоже умрешь?.. — протянул Ян, и в голосе его отчетливо звякнул страх.         Господи…         — Иди сюда, — притянув мальчика к себе, Еся прижала маленькую спинку к груди и сложила в замок руки. Вот дурында ­– совсем уже со своей любовью... Отказывался смещаться ее фокус, хоть что делай. — Нескоро. Ты успеешь вырасти, я увижу твоих детей, а может, и детей твоих детей.          — А я все равно буду тебя любить, — задирая голову, чтобы заглянуть ей в лицо, упрямо припечатал Ян. — А ты будешь меня любить, когда будешь бабулькой?          — Конечно, малыш, — краем глаза наблюдая, как из нутра сарая с лязгом и грохотом летит садовый инвентарь, подтвердила Еся. — Буду любить тебя, день пенсии, даченьку и корвалол.         — Но меня больше всех? — беспокойно поерзав, уточнил Ян.         — Я буду очень тебя любить, — потрепала Еся кучерявые вихры. — Очень-преочень.          И своего дедульку… Пусть бы он у меня был           Сердце росло и ширилось, готовое любить весь мир, и Еся в изумлении прислушивалась к себе, осознавая, как много, оказывается, оно способно вместить. Потенциальный дедулька меж тем не обращал на них ровнехонько никакого внимания, самозабвенно избавляя покосившуюся постройку от столетней рухляди. А вообще – интересно, этот увлекательный спектакль одной роли под названием «Я давно про вас забыл» разыгрывается специально для племянника или и правда забыл?.. В груди беспокойно кольнуло… Но зародившуюся было тревожную мысль вновь оборвало спасительное треньканье, и, высвободив одну руку, Еся потянулась к телефону.   13:32 От кого: Таня: Без шуток. У меня тут баня простаивает. Детей я займу, маму нейтрализую. Будет классно. Глядишь и помиритесь, заодно глянем, есть ли там по чему вздыхать))) В общем, зови его и приходите! Или я сама до него дойду и позову! Ты ж знаешь, я не обломаюсь *злодейский смех за кадром*          Боже… Нет, все-таки люди не меняются: вот Таня – она всегда Таня, что в десять лет, что почти в тридцатник – ей бы лишь чужие отношения двигать да обсуждать. Лишь бы строить грандиозные планы по сведению подружки с неприветливым парнем из дома у леса. Что ж, надо признать, звучал ее план-перехват… Волнующе. Все в нем было прекрасно, и плевать, что Танину логику проследить не удавалось. Ведь что ни говори, а странно звать в баню того, с кем по актуальным еще на вчера данным находишься в разладе. Как Таня себе это представляет? «Эй, Аверьянов. Ты от меня бегаешь, и мне это надоело. Я запрусь с тобой в бане и заставлю за все ответить. А откажешь, позову подмогу». Так, что ли? Странно и есть.         Впрочем, этим летом странного в ее жизни социопата много, так что пора бы смириться. Например, вокруг вдруг стало столько людей, сколько она отродясь не видела! Вот хотя бы прямо сейчас она в вялотекущем режиме переписывается сразу с двумя неравнодушными знакомыми, в то время как один «претендент» на руку и сердце дрыгает ногой под боком, а еще один… Еще один… Ни на что, как выяснилось, не претендующий…          Где же он? Что-то затаился…    13:34 Кому: Таня: Привет. Вздыхать точно есть по чему :)          А вот он!         Кир наконец объявился на дышащих на ладан ступеньках. Майку он к сему моменту благополучно угваздал то ли в масле, то ли в ржавчине, а к карго цвета хаки прицепилось что-то вроде стружки – издалека нюансов не разглядеть. В каком виде могли пребывать очередные его понтовые кеды, Есе страшно было представить, но сам он пребывал в очень… будоражащем виде. Запустив пятерню в волосы, небрежным движением откинул их со лба, и что-то в ней в очередной раз жалобно пискнуло и сдалось. Нельзя таким быть! Ну нельзя! Ну неужели все это – ей?           — Ян, сгоняй в подсобку за картонной коробкой! — раздалось от сарая приказное. Еся на автомате разжала объятия, освобождая парню путь. — Я там у тебя на втором пустую видел.          Ян и ухом не повел. Скосив глаза вниз, Еся обнаружила на экране его телефона какого-то колобка, на космической скорости несущегося к неведомой цели сквозь устрашающие препятствия. То ли и впрямь не расслышал, то ли лень ему, то ли что… Чего только не покажется, когда себя накрутишь.         Спустя минуту в проеме двери материализовалась многометровая деревянная лестница: Кир развел бурную деятельность – выволок ее на улицу и прислонил к стене. Кажется, энергия в нем в принципе не заканчивалась. Ян же, не покидая раскрытых рук, всячески прикидывался, что увлечен игрой. Точно прикидывался: уже пять секунд Еся наблюдала на экране результаты пройденного уровня.         — Давай-давай, дуй! — обнаружив, что племянник и не думает реагировать, потребовал Кир строго. — В окно ее выбрось, будет весело!         Тон его не предполагал ни возражений, ни сопротивления, прямо сейчас Кира запросто можно было бы принять за молодого отца этого упрямца, и по коже невольно побежали мурашки осознания. Но поддался Ян, лишь когда она, наклонившись, шепнула на ухо, что вести себя так некрасиво. Недовольно замычав, нехотя отложив гаджет, мальчик поднялся с покрывала и поплелся в сторону Дома. Всем своим видом он демонстрировал недовольство, лень и вынужденную покорность.         — Сень, лестницу подержишь? — позвал меж тем Кир. — Надо барахло на чердак убрать. А эта хрень вот-вот развалится.         Конечно, подержит! Еще как подержит! Не хватало еще, чтобы он с этой «хрени» навернулся!          Воображение бодро живописало, как сомнительного вида конструкция рассыпается в щепки прямо под этим прекрасным сухопарым брюнетом в живописно обтягивающей торс, укокошенной майке, и как он летит на газон метров так эдак с двух-трех, всенепременно что-нибудь себе ломая, ну или, на худой конец, подворачивая или растягивая. Как ему плохо, как больно и как она не находит себе места от волнения. Вскочив с покрывала, Еся бросилась на зов. Наконец пригодилась ему, а то лежит – штаны пролеживает, пока он там горбится под тяжестями. Однако чем ближе она подходила, тем отчетливее видела разгоревшийся под ресницами плутовской огонь.         — С лестницей я как-нибудь управлюсь, — бросая стремительный взгляд через ее плечо, рассеянно пробормотал он. Секунда – и ощутила давление и соль на губах и удар крови в голову; и коленки, ослабев, подкосились, и за талию придержала рука. Две – и кинуло в жар, и чернота поглотила, и воздух стал сырым и прохладным, а дыхание – частым и шумным, и узлом скрутило живот.           — Как дела? — слегка отстранившись, выдохнул Кир. Его вкрадчивый, шероховатый голос глушил и без того опьяневшее сознание. Он звучал заговорщицки, глаза его в отсутствие света превратились в две бездонные дыры, и в то же время в их выражении Еся улавливала неясную тревогу. — Все окей?         Он словно всматривался в нее, принюхивался, он словно ей не доверял. И правильно делал...         И руки в ответ взлетели, обвились вокруг покрытой испариной шеи в попытке снять одно на двоих напряжение. Неужели все это и правда происходит с ней? Неужели это она так настойчиво к нему льнет? Она, которая боялась войти в ту же реку, опасалась приближаться и пряталась от него в большом городе?         Она.         — Да, — уверила Еся. Затуманенный взгляд, скользнув вверх, по груди и косточкам ключиц, по заветной ямочке меж ними, уперся в подбородок и изящно изогнутые, четкие линии сомкнутых губ. Почему-то подумалось: «Как у кота». Если он про Яна, то про Яна, его чистосердечные признания и выболтанные секреты как-нибудь потом поговорят. Сейчас хотелось совсем другого, совсем… Целоваться. Обниматься. Греться. Убеждаться. Ловить каждое отведенное только им мгновение.         Разомкнулись. Его губы плавно разомкнулись.          — И не хочется сбежать? — усмехаясь точеным краешком рта, недоверчиво уточнил Кир. Хорошо же он ее изучил. Он дурманил, лишал воли, памяти, страха и инстинкта самосохранения. Искорки тепла, проникая под кожу, пробуждали звериное – доселе незнакомое, зудящее и сжигающее.         — М-м-м… Нет, — вскинув ресницы, покачала она головой. — Наоборот…         Последнее прошепталось. Совсем осмелела...         Ее встретили глубокие омуты, нутро ошпарило, и не успела Еся вспомнить, что ведь просила так не смотреть, как ощутила его ладони на бедрах, короткий полет сердца к горлу и шершавую поверхность верстака под попой. Миг – и обнаружила себя с Киром нос к носу.         — Я долго так не протяну, — не сводя с нее пронзительного янтарно-черного взгляда, сообщил он севшим голосом. Прозвучало как покаяние. А может, и предупреждение – последнее. Его доверительное бормотание проникло в самую сердцевину нутра и сожгло там все к чертям. Его близость мгновенно взволновала. От него пахло машинным маслом и уайт-спиритом, его руки остались покоиться на бедрах, настойчиво их сжимая, его дыхание стало тяжелым, и ее окислившийся мозг сдался прикидываться, что ориентируется в реальности. Реальность размывалась в пульсации вен и нарастающем шуме в ушах.          — Тогда поторопись… — зачарованно глядя в мерцающую бездну глаз, прошептала Еся. Боже, это что, она такое сказала?.. Последнее воспоминание перед провалом в бессознательное, это как расширилась бездна, как, качнувшись назад под весом его тела, коснулась лопатками цепких, колких спилов в дровнице. Как до ощущения опаленной дыханием кожи схлопнулся целый мир. А дальше урывками – теплые сухие ладони на щеках, натиск горячих губ – везде: на губах, подбородке, скулах, шее… Как прогибалась в спине под скользящими пальцами, как исчезали опоры и сбоило навстречу сердце. Все вспышками кадров, ожогами чувств.         Они были как дети… Двое запертых, дорвавшихся детей в телах взрослых.         …Как на его бедро легла ее нога… Вторая… Нетерпение в дыхании и движениях, как впечаталась в него, вдавилась, как, теряя контакт с собой, прикусила его губу… Полухрип-полустон-свой-его-боже. Сполохи, сполохи, слепящие сполохи, муть в сознании, баламуть, пылающий огонь желания…          Кто она? Где? Зачем?         Потом ­­– тьма. Он ее выключил.         …Резкую боль во взлетевшей в воздух руке и грохот жести об пол, салют из звезд, и как объемно зазвенело. Бесплодные попытки срочно вернуться на Землю. И тихое чертыхание. Как грузно, усыпая пол гвоздями и гайками, катилась железная банка из-под кофе… Как широкая ладонь перехватила отбитую кисть, как губы коснулись места ушиба. Те самые губы, которые только что ввергали в исступление, касаясь кожи под мочкой уха. Те, что пускали токи по клеткам… Только что было горячо, влажно и щекотно, только что эта ладонь придерживала под спину. А теперь…         — Блин, — быстро притягивая к губам, а затем наскоро осматривая руку со всех сторон, пробормотал Кир. — Ты как? Больно?         Грудь его поднималась, а темный взгляд тревожился: он высматривал в ней правду – ответ, которого у нее не было.          — Нет. Нет, все… — дыхание пока не восстановилось, поджилки тряслись, а еще Еся ощущала, как пылает живот и предательски полыхают щеки. И вовсе не больно. Совсем нет.         Очень больно. Больно на двадцать девятом году со всей отчетливостью осознать тщету минувших лет. Особенно последних пяти, проведенных посреди бутафории. Больно, что все эти годы она не дышала. Не чувствовала, а лишь внушала себе, что чувствует. И получается, что не жила.         — Все в порядке, — растерянно наблюдая за тем, как, двигаясь с предельной осторожностью, Кир ощупывает поврежденную кисть, пробормотала Еся. — Сама виновата.         — Ты-то тут при чем?.. — вскидывая на нее глаза, вздохнул он. О чем-то еще хотел сказать. Если верить помрачневшему лицу, то, вероятно, о том, что знал, что игрища в прятки до добра не доведут, но тут взгляд его, брошенный через ее плечо, зацепился за что-то в окне. — Черт…         Ушей коснулись едва слышные матюки. Выхватив из кармана телефон и врубив фонарик, Кир поспешно вложил гаджет в ее здоровую ладонь и опустился на колено.         — Самое время для шапито, — пробормотал он раздосадовано. — Посвети, пожалуйста.         Что?..         Только сейчас слух уловил топот и глухой стук картона на ветру. Рука с телефоном взлетела выше, и тусклый свет упал на пол, по которому Кир теперь елозил ладонью, собирая рассыпанные гайки и гвозди. Весь его разобранный вид сообщал об одном: плевать он на них хотел.          — Здесь нет электричества? — болтая ногами в воздухе, уточнила Еся. И в следующую секунду отругала себя за дурацкие вопросы. Это все от желания быть к нему ближе.          — К счастью, — фыркнул Кир. — Но вообще… — раздался глубокий вздох, — не представления сейчас я бы хотел давать…            — А чего? Хотел бы?         «А чего», она прочла в многообещающем выражении вскинутого к ней лица, в тонкой усмешке намертво слепленных губ. В искорках усмиренного пламени под прядями упавшей на лоб челки. Кир оставил ответ себе, и хорошо, потому что в противном случае она бы точно помешалась на смыслах. Сегодня, сейчас он был ее, был с ней, был в ней – ласковым светом в темной душе, был вокруг, а ей по-прежнему не верилось, что самые ее болезненные фантазии обернулись вдруг явью. Мгновение, и в проеме, держа за крышку добычу – картонную коробку необъятных размеров, – нарисовался Ян.          — Я принес! — воскликнул мальчуган. В каком бы настроении он не отправлялся по поручению дяди, а назад вернулся победителем и звучал, как обычно бывает в таких случаях – экзальтированно. — Ой... — поднял он на Есю недоуменный взгляд. — А что это?..         Отбитая ладонь немела. Немел прилипший к нёбу язык.         — Спасибо. Я банку с гвоздями рассыпал… — пробубнил Кир раздраженно. — Посветишь тоже? А то не вижу ни фига.  

.

    15:06 Кому: Ульяна: Все в порядке, у меня просто тоже уши горят :) Как твое самочувствие?   15:07 Кому: Таня: Приходи – надо кое-что рассказать.   15:10 От кого: Ульяна [аудиосообщение]: Погоди! Давай я все-таки уточню, а то вдруг я совсем с этой беременностью отупела и не догоняю… Ты призналась и оказалось взаимно?   15:11 Кому: Ульяна: Да :)   15:12 От кого: Ульяна [аудиосообщение]: Я так и знала! Так и знала! Боже, я так за вас рада!   15:13 От кого: Ульяна [аудиосообщение]: Да как же я рада!!! Я знала это! Я же видела! 15:15 От кого: Таня: Полчаса! Жди   15:20 Кому: Ульяна: Если хотите, приезжайте в гости :) Вдвоем. Тебе, наверное, нужен свежий воздух. У меня много свободного места.         Офигеть.         О-фи-геть.