1.1. Константин Студеникин

Что ж, у меня мелькала мысль, что наши пляски походили на карусель, но не настолько же буквально, чёрт бы их побрал! Мы ожили вновь под восторженные восклицания: — Костя! Константин! Константин Студени́кин! Ты вернулся! Мы выстроились в организованный круг, выводя некого Студеникина в центр. По счастливой случайности я оказалась лицом к лицу с звездой сегодняшнего дня. Что же, спасибо, что в ваших глазах я тоже звезда! Все промолчали, когда я стала терять равновесие на этом подвижном сублимировании чувств и энергии в мою нетерпеливую рвоту. — Константин Студеникин наконец-то излечился! — праздновали Лиловые, щурясь от новорождённого бесцветного света очей Константина, пока я распутывала подкашивающиеся ножки, — Он наконец-то восстал из ослепших! Я сказала, пока я распутывала подкашивающиеся ножки. Слишком уж мне непривычен мне аттракцион скрученного желудка. Излишне головокружительное и весьма унизительное развлечение. Удостоившиеся местечка на окружности у центра конструкции лошадки стояли на коленках, демонстрируя своё многогранное уродство и практически утыкаясь носом в своих собратьев, не менее уродливых, что и давали круговороту тошноты шевелиться. Кажется, лошадки дают себе право мешать последним, изредка меняя позы, потягиваясь, скручиваясь и изгибаясь. Всё ещё арабеск! Трансформация! Каркас карусели, состоящий из самых непримечательных Лиловых то поднимал лошадок вверх, то тащил их обратно вниз, служил бесполезными крышей и столбом в самом-самом центре карусели, где найти Константина Студеникина не довелось. Думаю, там задохнувшиеся точно найдутся. Либо они привыкли. И я тоже привыкну со временем. Я на цыпочках подкралась к другому концу тошниловки, где нашла Студеникина и даже ни разу не споткнулась! Арабеск! Трансформация! Хоть в создании зрелищных издевательств над вестибулярным аппаратом вы, Лиловые, хороши, швеи вы отвратительные. — Он наконец-то получил право не быть Скорлупой! — чевствовали Лиловые, в частности, Лошадки, — Он снова зрячий! Он вынырнул из неизвестности и даровал себеподобным минутку заслуженных оваций! Будем благодарить его за это как следует! Сегодня Боженькой-спасителем будет он! Полагаю, мне не стоит забывать, что ничьи мысли не принадлежат их источникам. Знают ли дети, кто на самом деле Боженька, кто Спаситель? А знаю ли я, ради всего святого?! Раз уж так, то кто владеет моими мыслями? Может, Костя Студеникин? Может быть. Возможно, он лишь тот, кто поможет мне выяснить! В любом случае, ему нельзя позволить уйти без должных ответов, ведь знание владельца своих больных фантазий гарантирует дорогу домой! — Студеникин! Будь так добр, расскажи, с какого дна ты всплыл? Откуда явился очаровывать Лиловых? — нежно спросила я. — Прямиком со Скорлупы! — радушно отозвался тот. Как я и думала. Очередной ничем непримечательный лысый Лиловый с отстранённым сиянием и бездушным выражением лица. — Со Скорлупы! — поддакивали лошадки, подпевая всеобщей ублажающей слух песне. — А что такое Скорлупа? — начала расспрашивать я. — Мембрана, охраняющая наше Лиловое пристанище и сделанная из незрячих и неизве-е-е-есстных! — Неизве-е-е-естных! — А как становятся незрячими и неизве-е-е-естными? — Перекричать Лиловое веселье становилось всё труднее, как и разглядеть Костю Студеникина. Неудивлюсь, если я тоже теряю зрение. — Это те мерзавцы, которые однажды решили оставить всё сияние своих глаз себе любимому! — объяснял Студеникин. — Себе любимому! — всё следовали своему временному объекту обожания Лошадки. — У таких эгоистов случается передозировка сиянием, и оно погасает, насквозь прожигая виновнику глаза. В конечном итоге Лиловый остаётся без зрения и не видит, куда плывёт! — Не видит, куда плывёт, не видит, куда плывёт! — Течение благородных и честных Лиловых приводит грешника наружу, и он прилипает к внешней стороне стены Лилового дома, как мёртвая мошка! Прилипает. Прилипает, ослепший и вынудивший себя думать, что стоит на ступень выше нас! Зло остаётся снаружи, а остальные детишки могут продолжать играть и веселиться! — Играть и веселиться, играть и веселиться! Лошадки решили осторожно подняться на ноги. Я слышала хруст их уставших костей. Я увидела сгнивающую кожу в отверстиях их позорно вытекших глаз. — Но как ты тогда вернулся на пьедестал, Студеникин? — в искреннем изумлении задала я очередной вопрос, не пытаясь отвести взгляд с Лошадок, изогнувшихся как самый настоящий арабеск. Трансформация! Их конечности заслужили активного отдыха. Хотя, не буду врать, в их положении ампутация сослужила бы куда более эффективным лекарством. — Чем больше ты думаешь о том, как сильно ты провинился, тем больше неискреннего сияния к тебе возвращается, — рассуждал Константин, — Своё настоящее ты уже всё истратил. Ты променял свою страсть на пустые страхи о том, что в жизни нет никакого смысла! Уж где, а в Лиловом доме все обязаны соблюдать забвение! Когда ты к нему вернёшься, клеймо всё ещё не отмоется. Ты будешь просто продолжать выполнять свою работу, но с назойливой мыслью, что сам для себя ты неизвестный. Тебе неизвестна твоя угаснувшая персона, а остальным – всё, кроме пользы, которую ты приносишь. — Какую пользу можно принести детям? — возражала я, — О какой выгоде они могут думать? — Игры. Точнее, счастье. Это же дети. — Значит, ты неизвестный, Константин. Мне, как ребёнку, ты счастья не приносишь. — Я принёс его остальным Лиловым. — А мне? — А тебе бы не смог никогда. Знаешь, почему? — И почему же? Студеникин рассмеялся, после чего взял меня за щёки, над которыми глаза и их способность видеть стали затуманиваться. — Я не неизвестный, Фрутти, я неискренний. Я свечусь так, как должен. Я помогаю карусели, и поднял на ноги ещё нескольких неизвестных, хоть и ненадолго. Меня все благодарят, потому что я позитивно влияю на их систему. Их. Ты здесь чужая. Ты даже не лиловая, посмотри на себя. Я взглянула на свои руки. К счастью, всё ещё бежевые, даже сквозь пелену ухудшегося зрения. — Но почему я тогда слепну? — Потому что это проклятье работает на всех. Ты думаешь слишком много. Тебя изгонят. Советую бежать отсюда самой, пока ты способна различить мой силуэт. — Один вопрос, пока я ещё здесь. — Какой же? — Сам для себя ты кто? — В каком смысле? — Сам для себя ты «неискренний»? Или всё ещё неизвестный? Константин призадумался, а я продолжила говорить: — Ты потерялся. Ты всё ещё неизвестен. О тебе бы никто и не вспомнил, если б твоё эго не потребовало дороги назад. Ты такой же неизвестный, как и эти окружающие нас Лошадки. И кажется, я их уже видела. Вот Варвара... Какая-то. Сейчас бы ещё запоминать эти бесполезные фамилии. Вот Маргарита... Некая. Артур... Какой-то. О них в Лиловом доме знают столько же, сколько и о тебе – то, что вы всё ещё способны приносить радость, которая здесь решает всё! Студеникин Костя всё ещё не выходил из своих мыслей. Таким же безжизненным взглядом он взглянул в мои глаза и процедил: — Советую бежать отсюда. Но не советую выяснять, как излечиться. Лошадки подхватили меня со всей грацией и под вальсовый ритм окунули меня в последний путь; к скорлупе. Айть, та-та. Айть, та-та. Раз, два, три. Мои глаза сбросили с себя обузу слепоты сами, и я смогла улицезреть очаровательный город всех-всех человечков. Я висела на ползущей стене и поднималась вверх. Ощущалось это так, словно меня подвешивают. Солнце уже зашло, оставалось тёмно-синее звёздное небо. Неугомонная карусель донесла меня до центра крыши и заставила рассматривать исключительно звёзды. На этой ноте Лиловый дом вновь уснул, следуя неизвестному мне расписанию. Я огляделась. Меня окружали такие же брошенные Лиловые, ослеплённые потерей сияния и экзистенциальным кризисом. Неживые, недышащие, не сожалеющие. Я такая же. Но я необычная неизвестная, ведь я могу уйти. Всё думаю, а если бы весь-весь мир был звёздным небом – могу ли я быть в нём новолунием?