Глава 28. Часть 3. Судная ночь

Таргариены изменчивы, как драконы, а драконы изменчивы, как огонь. Эта фраза преследовала Деймона с юных лет, подобно второму, неофициальному девизу их одиозного дома. Всякие свои пакость и жестокость драконьи лорды объясняли волей свыше и беспомощно разводили руками, не в силах вмешиваться в божий промысел. Быть Таргариеном — значило быть непогрешимым, быть Таргариеном — значило быть далеким от мирских проблем. К сожалению, или же к счастью, Деймону не удалось побороть второй пункт этой занятной аксиомы. Алисента Хайтауэр оказалась сильнее. Порочный принц и Зеленая королева наслаждались полумраком трапезной залы, окутанные хрупкой тишиной. В воздухе витало напряжение, но оно не было тягостным. Скорее, это было напряжение ожидания, когда каждый из них надеялся, что другой нарушит молчание. Но никто не решался заговорить. Вернее портить прекрасный момент. Да и что было сказать, если перед этим они уже успели обменяться любезностями, касаемо дневного инцидента? Алисента открыто назвала Деймона бессовестным убийцей, почти натурально сыграла безутешную скорбь по Веймонду Велариону, чья голова, по неприятному стечению обстоятельств и благодаря крепкой руке Деймона, раскололась надвое, демонстрируя всем присутствующим его не столь выдающиеся мозги. Деймон, в свою очередь, напомнил «мягкосердечной» королеве насколько ему плевать на общепринятые правила приличия, а затем безоговорочно принял каждое ее обвинение. Теперь же они молча коротали время в ненавистном обществе друг друга. Сами себе противореча. Алисента сидела напротив него, слегка оперевшись на резную спинку массивного кресла. Принц смотрел на нее не отрываясь, будто бы пытался выискать изъяны, которых не было. И это раздражало. Каждый ее жест был точно выверенным, каждая скупая эмоция тошнотворно — идеальной. Безупречные манеры, сводящие с ума своей правильностью. Неуместные рядом с ним. Вся ее поза была полна ленивой грации, перемешанной с тщательно скрываемой усталостью. Левая ее рука покоилась на бархатном подлокотнике, а в правой она держала практически полный стеклянный кубок с вином. Она не торопилась пить, крутя его в пальцах, внимательно следя за кровавой жидкостью, завораживающе переливавшейся в хрустальных гранях и изредка вдыхая ее терпкий аромат, раскрывающийся прекрасным букетом. Очевидно, что за все годы, проведенные в статусе королевы, она так и не пристрастилась к напитку, дарующему ни с чем несравнимое чувство легкости и эйфории. Но ведь каждый человек должен иметь какую — нибудь отдушину, чтобы не сойти с ума от скучности бытия? Взгляд Деймона скользнул дальше, захватывая полотно ее вечернего, богатого платья. Зеленое (кто бы сомневался), искусно вышитое растительными мотивами, идеального кроя и посадки, демонстрирующее девичью фигуру и при этом не выходящее из рамок приличия. Этот наряд не шел ни в какое сравнение с платьем, одетым днем. Темное, бархатное, закрытое по горло, лишенное броских украшений, оно выглядело ничуть не хуже, чем броня, которую носили мужчины. Разве кто — то посмел бы осудить столь набожную и верующую женщину? Разве кто — то посмел бы усомниться в чистоте ее помыслов и намерений? Разве кто — то узрел бы в ее действиях корысть и тонкий расчет? Алисента Хайтауэр умела играть в эту игру. Она могла выразить свое настроение сущей безделушкой и внимательные глаза придворных видели это, искусно читая каждое ее скрытое послание. Из этого слагались сплетни, приправленные ворохом небылиц, а королева даже не скрывала праздного довольства. Она уже делала нечто подобное. Деймон спрятал улыбку, вспоминая событие почти двадцатилетней давности. Помолвку Рейниры, переросшую в наспех слепленную свадьбу, на которой ее мачеха одним жестом перетянула внимание на себя, оставив незадачливую невесту не у дел. И сейчас, спустя столько лет, Деймон вновь видел этот триумф зеленого. Строгость днем и вольность ночью. Да, она совсем не изменилась. Если, конечно, не считать заметно раздувшейся толщины золотых браслетов, обвивающих тонкие руки не хуже, чем тюремные кандалы. — Что занимает твои мысли? — Деймон не выдержал первым, устав без дела наблюдать за ее отрешенным лицом. Было очевидно, что она строила новые планы. Коварные, разумеется. — Я не могу простить Люцериса, — призналась Алисента. — Спустя столько лет в моей памяти все еще жив тот вечер, разделивший наши жизни на до и после. Боль моего ребенка не утихла. Не утихла и моя жажда мести, хоть разумом я и понимаю, что это жестоко. А ты, Порочный принц? Утихли ли в тебе чувства? То, с чем ты живешь столько лет? — Ни одни мои чувства не утихли, — ответил Деймон, не сводя с нее взгляда проницательных глаз. — Сердце мое пылает, а годы, что должны были притупить опасные желания, вырастили их до размеров чудовищ. Порой я боюсь своего разума. Я боюсь мыслей, что нашептывают мне мои демоны. — Искажение, — она усмехнулась. — Я всегда чувствовала в тебе искажение. — Ты и сама теперь не лучше меня, — заметил принц. — Власть изменила тебя, растерзала прежнюю девчонку Хайтауэр, вырастила шипы на твоем теле. — Шипы — удел Тиреллов. Меня же часто бросали в яму с волками, я научилась защищаться и защищать то, что мне дорого. Тех, кто мне дорог. — Это не было упреком. — Это не было оправданием. — Что — то еще? — Сыновья Рейниры разительно отличаются от нее, — задумчиво проговорила королева. — Я не могу понять, на кого они больше похожи. Что в них преобладает? Легкомыслие матери, насильно привитые нормы Веларионов или глупая честность Стронгов? Достаточно ли в них смирения и понимания, чтобы не превратить грядущий ужин в кровавое побоище? Точнее, насколько они терпеливы, чтобы выдержать нападки моих сыновей? — Ты не ручаешься за собственных детей? — захохотал Деймон. — Ты видел их, — пожала плечами королева. — Меня не беспокоят Эйгон и Дейрон, но вот Эймонд… Он вспыхнет от любого неосторожного вздоха и мне не хотелось бы, чтобы это случилось на виду ваших любопытных глаз. — Вот это уже невежливо! Мы ведь одна большая и очень дружная семья, — голос Деймона так и сквозил сарказмом. — Безусловно. Вот только я бы предпочла любить вас на расстоянии, — съязвила королева. — Если твои ребятишки проявят такт, то наши точно не начнут первыми. Скандалы и ссоры они не жалуют. — Если, — она невесело усмехнулась. — Знаешь, Джекейрис показался мне разумным и уравновешенным юношей, то, как он себя вел на совете, было достойно уважения. Люцерис, — имя ненавистного мальчишки Алисента выплюнула с нескрываемым отвращением, — еще не умеет держать лицо. Он выглядел сломленным и уничтоженным обвинениями в свою сторону и в адрес любимой матушки. Джоффри? Пожалуй, он нравится мне больше всего. Он еще ребенок, его мысли явно не успели пропитаться враждой. — Как и принц Дейрон, — верно отметил Деймон. — Я долго смотрел на него, желая поймать презрительный взгляд. Тщетно. Как тебе удалось? Сохранить его сердце чистым? — Я не возлагала на его плечи своих непомерных надежд, — Алисента задумалась, прежде чем дать ответ. — Об этом сложно признаваться самой себе, не то что говорить вслух, однако…я скажу, как чувствую. Эйгон был моим первенцем, ребенком, который рос под прицелом внимания всего Вестероса. Он не любил утруждать себя обязательствами, а потому мне приходилось напоминать ему о них. Порой жестоко, порой больно, а порой путем сравнения. Я дала ему понять, что будет, если он меня подведет. С Эймондом было проще. Мой мальчик всегда был привязан ко мне, мое слово и мнение имели для него большую ценность. Я старалась воплотить в его лице все светлые мечты, которые были отвергнуты Эйгоном. И все шло хорошо, до того момента, как Люцерис выколол ему глаз. В ту ночь умер послушный и покладистый Эймонд, а на его место пришел яростный и бессердечный Таргариен. Эйгон и Эймонд. У них была своя роль. У Дейрона ее не было. Он родился в Староместе, в моем родовом замке, в сердце веры. Я позволила себе просто любить его, наслаждаться материнством, не держаться за правила и устои, улыбаться, проявлять настоящие эмоции. Обнимать, холить, лелеять. Деймон понимающе кивнул головой. Наверное, этой же философии придерживался и он в отношении дочерей. Бейла и Рейна, рожденные от прекрасной женщины, подарившей ему душевное спокойствие на долгие годы, не обремененные долгом, напоминали Деймону о крупицах светлого, что еще хранились в его сердце. Сыновья, рожденные Рейнирой, значили куда больше. Именно они были его будущим, именно они должны были воплотить все его смелые мечты. От этой мысли ему стало тошно. Он вдруг ощутил усталость от этой нудной гонки, которая еще не началась. — Я ненавижу тебя, Алисента Хайтауэр, однако, Неведомый побери, я ни с кем не могу чувствовать себя так хорошо, как с тобой. Как ты это делаешь? — Наши чувства взаимны, — усмехнулась зеленая королева. Деймона приятно обожгло это определение. «Наши». Она намеренно сыграла словами? Или это была случайность? — Думаю, дело в этом. В ненависти, — добавила она, наконец отпивая маленький глоток вина. — Эти «милые» беседы по ночам стали входить в привычку, не находишь? Полумрак, свечи, вино, порочный брат короля и его непорочная жена…не боишься осуждений и сплетен? — Разве мы занимаемся чем — то постыдным, мой принц? — королева изогнула бровь и поморщилась, чувствуя, как противно заныли затекшие мышцы тела. Отставив кубок в сторону, она совсем не по — королевски выгнула спину, прогоняя неприятные ощущения. Деймон в этот момент испытал практически физическое удовольствие. Было отрадно видеть ее живой. Из плоти и крови, что порой доставляют дискомфорт. — К тому же, вспомни сколько мне лет, а затем вспомни лица близнецов, что встречали вас у входа в Тронный зал. Это мои внуки! Словом, я давно уже не юная дева, сплетни последнее, что меня волнует. Да и едва ли можно назвать привычкой то, что происходит раз в десять лет. В прошлый раз мы расстались на не слишком приятной ноте, — Алисента поморщилась, имея ввиду злосчастное событие на Дрифтмарке. — Кажется, я был груб и невежественен, — пробормотал принц, припоминая свои угрозы у ложа Эймонда. — Тебе не кажется, — парировала Алисента, чье лицо тотчас утратило игривую улыбку. Она вновь задумалась, глядя перед собой. — Дерзость тебе к лицу, — Деймон не позволил ей уйти в мысли, перетягивая внимание на себя. — Признаю, что ты не зря потратила годы в уютном гнездышке Красного замка. Хотя, честно говоря, уместнее было бы переименовать его в «Зеленый». Что за маниакальная страсть? — Я знала, что ты не оценишь обновленного убранства твердыни Таргариенов. Мужчины часто бывают лишены хорошего вкуса. — Я ненавижу этот цвет, он напоминает мне болота, а Семиконечная звезда так и вопит о твоем лицемерии, — он явно имел ввиду увесистый кулон, которым королева разбавила свой строгий дневной образ. — Как твоя шея не сломалась под такой тяжестью? — И это все? Больше не будет никаких издевок, касаемых веры и меня? Предпочитаешь называть меня шлюхой за глаза? — Вряд ли это определение применимо к тебе. Уж честь ты блюла слишком усердно. — Какие благостные слова с уст величайшего распутника. И все же, как вы обзываете меня между собой? Ты и Рейнира? — Я не хочу говорить о своей жене и о твоем муже. Если тебя не затруднит, — Деймон весьма прозрачно намекнул, что не станет отвечать на провокационный вопрос. — И почему же? — Потому что они оба пресытились мне. Лучше ответь, к чему это показушничество и лживая богобоязненность? Неужели гобелены с Семиконечной звездой и статуи Семерых, заменяющие символику правящего дома возвышают тебя в глазах этих же богов? Ты пытаешься обмануть себя или окружающих, что буквально готовы возвести тебя в ранг восьмого божества? — Я не святая. — Уж мне ли этого не знать. — Дорн остается непокоренным, однако это не мешает нам считать его своей вотчиной и с охотой упоминать при любом удобном случае. Вестерос поделен на семь королевств, над которыми возвышается фигура единовластного короля, подобно богу, что правит в семи своих ликах. Это андальские традиции, оставшиеся нерушимыми после завоевания. Вера — орудие мягкой силы и я лишь поддерживаю ее так, как считаю нужным. Вера — это то, что объединяет богачей и бедняков, короля и ничтожного слугу, королеву и простую женщину. Перед ликами богов мы все едины. Вернее, людям нравится думать, что мы едины. Мне нравится позволять им так думать. — Что — то повеяло неискренностью, которую ты так презирала. Нельзя притворяться всю жизнь. — У нас получается, не так ли? — Да. У нас получается. — Я вижу осуждение в твоих глазах, Деймон, однако не стану оправдываться. Корона изящна лишь на первый взгляд, все остальное — тяжелая, изнурительная работа. В первую очередь над собой, над своими желаниями и пороками, что грозятся одержать верх. — Это перекладывание ответственности на богов, у которых на попечении и без того бесчисленное количество заблудших душ, — пожал плечами Деймон. — Уж прости, понять тебя я не смогу, никогда не имел привычки надеяться на помощь призрачного. — Ты считаешь веру бесполезным атрибутом? А как насчет того, что власть всякого короля растет и множится именно с ее помощью? — Таргариены берут не верой. Точно нет. — Но Таргариены правят как божьи помазанники, чья воля и желания неоспоримы, ведь они имеют божественное начало. Ты задумывался о том, как жил Вестерос до вторжения твоих легендарных предков? Как высшие слои общества управляли низшими, как первые люди соседствовали с андалами и что объединяло их под одним невидимым, но очень прочным куполом? На чем же держалась власть, когда эти небеса не разрезались крыльями смертоносных созданий? — Меня не интересует прошлое, Алисента, каким бы впечатляющим оно ни было. — Завоеватель распространил свои власть и влияние через силу и подчинение. Страх перед драконами поставил людей на колени, боязнь мести заставила гордых лордов склонить головы ниже и лишь немногие нашли в себе мужество ответить на вторжение сопротивлением. Долгие годы Таргариены жгли и уничтожали неугодных, усмиряли бунты и каждый раз доказывали свою силу и исключительность. Сейчас Железный Трон — уродливое напоминание насилия, а королевский венец — тяжелое бремя, что со временем искривляет спины и тянет плечи вниз. Королей Таргариенов почитают и боятся, но страх — ненадежное чувство. Все имеет свое начало и конец, невозможно вечно держать людей в узде, внушая им неминуемую кару за предательство. — Неминуемая, как ты выразилась, кара Таргариенов, вещь осуществимая и вполне реальная, а вот красочный мир преисподних, так яро описываемых в божественных писаниях и проповедях древних септонов…кто — то видел это наяву, чтобы подтвердить или опровергнуть? — Если мы чего — то не видим, это не значит, что этого нет. — О да! Конечно. — Если бы на Железный Трон взошел Деймон Таргариен, какое будущее ждало бы Вестерос? Чего бы король Деймон желал больше всего на свете? Тебя. Деймон вовремя одернул себя и увел взгляд в сторону, имитируя бурную мыслительную деятельность. Алисента задала простой вопрос, вызвавший в его душе настоящее смятенье. Никто и никогда не спрашивал его о подобном. Его боялись, избегали и даже в мыслях не подпускали к сверкающим лезвиям желанного трона. Кому были интересны его мечты? Он заметно колебался, желая ответить правдой и тем самым позволить ненавистной королеве затянуть еще один узел на его шее. Искренность он всегда считал пороком, а откровения — слабостью. — Я хотел бы построить новую Валирию, — ответ слетел с его губ раньше, чем был полностью продуман в голове. Короткая, голая истина, которая насмешила бы многих мудрых людей их времени. — Я хотел бы вернуть выжившему валирийскому наследию утраченные мощь и величие. Алисента понимающе кивнула головой, чем взбесила его. Деймон не терпел этого снисходительного взгляда, которым, обычно, матери смотрят на нашкодивших детей, перед тем как хорошенько их наказать. Ему было бы куда проще, если бы она презрительно поджала губы и высказала бы что — то остроумное. — Ты нигде не можешь почувствовать себя дома, не так ли? — ее неожиданный вопрос заставил Деймона пожалеть о душевном порыве невиданной откровенности. — Где бы ни ступала твоя нога, с кем бы ты не общался, ты не в состоянии успокоить сердце, твердящее о том, что в этом мире тебе нет места? — Такова наша натура, — Деймон не слишком изящно ушел от ответа. Он шумно вздохнул и подлил себе вина. — Тоску по родине, как и нашу связь с драконами, сложно объяснить, моя королева. Ее не видно, но она чувствуется. Как наконечник стрелы, оставленный в теле. Разве ты не скучаешь по Староместу, по дому, где ты родилась и где прошло твое детство? — Иногда. Но как можно тосковать по тому, чего никогда не видели твои глаза? — Алисента улыбнулась, но в этой улыбке не было ядовитого сарказма. — В моем мире есть много вещей, которых я не касался. И каждая вещь мной любима, — Деймон отсалютовал ей кубком. — Ты больше ничего не скажешь? — Сказала бы, но тебе не понравится, — предупредила Алисента. — И все же? — Валирия была порождением высших сил, мой принц. Величайшее государство распалось на острые осколки, потому что иссякла магия, поддерживающее все это в равенстве. Воссоздать это, даже в малом масштабе, не представляется возможным. Деймон закатил глаза, жалея о том, что попросил у нее комментария. Разве могло быть иначе? Разве могла эта женщина удержаться от соблазна ткнуть его лицом в мерзкие факты? Никогда. — Магия не иссякла, — он несогласно покачал головой. — Посмотри в небо и увидишь явное тому доказательство. — Драконы — не панацея и не решение всех проблем. — Драконы — это доказательство нашей исключительности. — Мы возвращаемся к тому, с чего начали, — Алисента устало покачала головой, — я не встречала человека более преданного своим убеждениям, нежели ты. — Может, ты просто не умеешь убеждать? — Валирия была остовом магии и колдовства, драконы — ошметки этой магии, разлетевшиеся во все стороны. Великая империя низвергнута в пучину разрушительного забвения благодаря воле богов, стихии или чего — то еще, причина не так важна. Важно то, что она больше не поднимется с колен, не воспрянет из пепла, не соберет воедино то, что было безвозвратно утрачено. Магия, Деймон, не бесконечна. Рано или поздно, но Таргариены останутся без своего главного оружия. И что тогда? Как ваш дом станет следовать своему девизу? Чем вы будете сеять пламя и кровь? Быть может, пришло время, подумать о другом пути развития? Отпустить прошлое и создать что — то новое? Уникальное? — Я слышу голос твоего отца. Мерзкий и сиплый, отравленным дурманом льющийся в наивные уши моего брата. Не стоило Таргариенам якшаться с Хайтауэрами. Для дракона нет иного пути развития, оттенок зеленого не вписывается в наши знамена. В Староместе сильно ошибаются, если думают иначе. — Старомест — сердце веры и науки, а Хайтауэры — хранители культуры Вестероса. Так было всегда, и я надеюсь, что так будет впредь. Зеленый цвет на знаменах Таргариенов — это попытка обрести нечто большее, это попытка сделать кроваво — черный мир светлее. У тебя возвышенные мечты и цели, но как быть с унылой реальностью, что нас окружает? Способна ли магия побороть мор, голод, нищету и предотвратить войны? Или же это сделают люди, отдавшие жизни во имя знаний? Что эффективнее, колдовство или проверенное лекарство? Твои желания — воспаленные грезы, которым никогда не суждено осуществиться. Хайтауэры жили на этой земле тысячелетиями, Таргариенам же еще предстоит отстоять свое право на существование. Сотня лет — слишком малый срок. — Десять лет назад ты сказала похожие слова. И я спрошу тот же вопрос. За что ты так нас ненавидишь? Наш дом, нашу власть, наши мечты? — Я не ненавижу. Я пытаюсь научиться жить среди вас и не потерять то, что было мне дорого. Я жена Таргариена, я мать Таргариенов, я королева Таргариенов, но я не Таргариен. Я видела нищету, болезни и несправедливость, Деймон. Пока вы живете в мире иллюзий, я годами решаю насущные проблемы. Визерис не садился на трон уже несколько лет, многие уже успели забыть его лик. Весь груз правления опустился на мои плечи и поверь, ноша эта воистину тяжела. Прости, что меня не трогают твои романтические мечты о былом величии. Прости, что меня не будоражат драконы, которые способны лишь сеять разрушения и лишены возможности созидать. Я лишь следую девизу своего дома, освещая путь людям, которым нужна моя помощь. Я не идеальна, но я стараюсь быть полезной. Я не пытаюсь вернуться в прошлое, я стараюсь жить в настоящем. — Мой отец был таким, — Деймон печально усмехнулся, признавая горькую, но правоту Алисенты. — Прагматичным, жестоким к мечтам, требовательным к целям. Ты бы пришлась ему по нраву. — Он был хорошим человеком, — королева ободряюще улыбнулась, — я видела его лишь несколько раз, однако успела проникнуться детской симпатией. Я также помню и день, когда его не стало. Очень яркое воспоминание… Что же, за принца Бейлона! — она подняла кубок, наблюдая поразительную смену эмоций на лице Деймона. — Он мечтал о приземленных вещах. О мире и спокойствии, о развитии, о прибыльных дипломатических отношениях и выгодных альянсах. Он жаждал продолжить дело своего отца, он хотел сохранить то величие, которое Джейхейрис привнес в свое правление. Визерис разделял его мнение. Он правил страной на протяжении стольких лет, но так и не предпринял попыток что — либо изменить. Завоевать хотя бы тот же клятый Дорн! Разве не было бы прекрасно? Расширить наши границы, воспеть наши подвиги, увековечить нашу славу. Ты права, Алисента, никому из нас не достичь величия Валирийского Фригольда. Но мы могли хотя бы попытаться. Если уж мечтать, то о чем — то грандиозном. Выдающемся. И я не оставлю своих грез, пока сердце будет биться в груди. Я застану новую эпоху. — Деймон… — За мягкую силу! — он поднял свой кубок, не позволяя ей что — либо сказать. — И, пожалуй, я бы не отказался от этого инструмента, если бы у меня был выбор. Ответом ему служило молчание. Тягостное, нечитаемое, двусмысленное. Деймон подался вперед, так страстно желая ее реакции. То, что он сказал — почти признание. Не намек, не игра слов, а прямое признание! — Чем закончится этот ужин, Деймон? Ты веришь в хорошее? — Алисента стойко выдержала его взгляд, ничем не выдав волнения, всколыхнувшегося в душе. — Тем же, что и всегда, — принц виртуозно скрыл разочарование, возвращая себе привычное выражение вечно хмурого лица. — Отец приголубит блудную дочь, а тебя вновь смешают с грязью, заставив улыбаться ей во все лицо. И я советую улыбаться искренне, ведь совсем скоро вы вновь будете жить под одной крышей. — Я не стану делить с ней одно пространство. — Вряд ли тебя спросят. — Меня спросят. Рейнира сбежала от меня, бросив отца, сторонников, народ, перед которым должна была мелькать алым мотыльком. Теперь же она желает вернуться и заявить права? Здесь не осталось ничего, что могло бы принадлежать ей. Произошедшее днем должно было ее в этом убедить. — Надеешься, что твой статус спасет тебя от плахи, Алисента? Чем ты отличаешься от глупца Веймонда? Чем от него отличаются твои сыновья, в открытую называющие сыновей моей жены Стронгами? — Да, в этом они неправы. Бастардов Речных земель принято звать Риверсами. И что же? Ты поднимешь на меня руку? Наставишь на меня острие Темной Сестры? — На тебя? Нет. А твои сыновья могут пострадать, если не уяснят простую закономерность. — Что это, Деймон? Так ли дороги тебе бастарды, раз ты готов защищать их права даже в обход своим детям? — Осторожнее. Ты ступаешь на тонкий лед. — Этот лед никогда не был толстым. И где же откровенность, мой принц? — Ты плохо меня знаешь, если думаешь, что сможешь подловить на таких глупостях. — Мне нет нужды ловить тебя, Деймон. Все очевидно. — Я для тебя раскрытая книга? — Смятая, вырванная страница. Деймон от души расхохотался. Так элегантно его еще не оскорбляли. — Действительно ли тебя расстроила смерть Веймонда Велариона? — Меня расстроили упущенные возможности. — Это можно считать признанием в измене? — Почему ты так жаждешь поймать меня на измене? — Мне нужно с кем — то разделить клеймо «предателя». — Я всего лишь хочу защитить права своих детей. — Как и Рейнира. — Как и Рейнира. Ты не ответил на мой вопрос. Что ты скрываешь? Для чего это все? Какую игру ты намерен вести? Я не поверю в то, что ты отрубил голову Веймонду Велариону лишь по доброте душевной, отстаивая права пасынка. Или кем тебе приходится Люцерис? — Я слишком пьян, чтобы высчитать наше родство. Просто, видишь ли, я старею, — шумно выдохнул принц. — А старость, как оказалось, приносит с собой то, что раньше было мне абсолютно чуждо. Эти мальчики выросли на моих глазах. Я хочу помочь им, пока еще могу это сделать. Только и всего, — невинный тон Деймона с лихвой оправдал все опасения Алисенты. То, что не стоило озвучивать вслух. То, что понимал каждый, кто хоть немного знал истинную суть Порочного принца. — Посмотрим, что ты мне скажешь в следующую нашу встречу, — Алисента откинулась на спинку кресла с весьма недовольным лицом. — Думаешь, мы еще увидимся? Вот так, в одной зале, за одним столом, наедине? — в голосе Деймона мелькнула странная горечь, а насмешливая ухмылка слетела с лица. — Кто — то из нас явно будет низвергнут в самое пекло, — равнодушно пожала плечами Алисента. — Я лишь молюсь, чтобы сердце моего мужа как можно дольше не знало покоя. Это гнусно и мерзко, но лишь его усохшая тень держит нас на краю пропасти. — Тебе еще не поздно отступить, Алисента. Уйти в сторону, отказаться от крамольных идей и планов, выбрать правильный путь. Ну же, ты всегда была умной, ты знаешь, чем закончится столкновение со мной! Его тон был ледяным, а ее взгляд колючим. Их взоры схлестнулись, утратив всякую мягкость. Сейчас друг на друга смотрели непримиримые враги. — Значит нас ждет столкновение именно с тобой? — Я верен обещаниям, которые давал. И могу повторить то, что сказал десять лет назад, на Дрифтмарке. Хочешь услышать это вновь? — Не утруждайся, у меня великолепная память. Война будет, Деймон. С тобой, с твоей женой, с вашими сторонниками. Я не сдамся так просто, испугавшись твоих угроз. — Перешагнешь черту и назад пути не будет. — У меня нет пути назад с того дня, как я впервые стала матерью. — В таком случае молись усерднее, моя королева. Посмотрим, что окажется сильнее. Вера матери или моя жестокость. — Больше всего мне нравится в тебе эта непоколебимая уверенность в собственном успехе. Будет так, как ты сказал и никто не посмеет отклониться с намеченного тобой курса. Это прекрасно и достойно уважения, однако есть одно но, Деймон. Видишь ли, твои мальчики еще слишком малы, а ты сам не так молод и силен, как раньше. Кроме тебя за мечту Рейниры некому сражаться, не считая ее старших сыновей. Я нисколько не умаляю их способностей и верю, что умом они пошли куда дальше, нежели их мать, однако их происхождение станет серьезным препятствием на столь тернистом пути. Мои же сыновья — взрослые мужчины и драконьи всадники, законные наследники и носители клятой безупречной валирийской внешности. Их мать, по мнению большинства, отвергнутая и недолюбленная женщина, все эти годы заменявшая счастье властью, вскормившая их молоком ненависти, насаждавшая им чувства превосходства и исключительности. Ты видел их и понимаешь, что я не лгу и не пытаюсь выставить их сильнее, чем они есть. Теперь скажи, у кого больше шансов увидеть новую эпоху, о которой ты говорил? У тебя или у меня? И устроит ли тебя зрительское место на пиках Красного замка?

***

Видение растаяло. Лопнуло подобно гигантскому мыльному пузырю. Деймон жадно вдохнул полной грудью, оглядываясь через плечо. Объятая пожаром столица виднелась позади, весла усиленно скользили по волнам, оставляя пенный след на неспокойной глади Черноводной. Дальше его ждал корабль и непростое решение, которое нужно было принять. — Не стоит так резко шевелиться, — вкрадчивый голос давнего знакомого пробрался до его слуха, сквозь плеск воды. — Вам нельзя потерять сознание. Слишком рано. Ухоженные мужские руки промакнули бисеринки пота с его лба, а затем с заботой вытерли капли крови, успевшие стечь с раны, из которой торчал легендарный кинжал Завоевателя. — О чем задумались? — Что, по — вашему, сильнее? Молитва матери или приговор Неведомого? — Деймон ответил вопросом на вопрос. — В смерть я верю больше. — И я. Но впервые мне хочется отринуть эту веру, лорд Ларис. — Не тратьте силы, ваше величество. Все кончено, остальное не имеет значения. Деймон последовал его совету. Он и без того сделал больше, чем должен был. А может, ему просто хотелось в это верить?