Глава 31. Эхо прошлых грехов

Мальчишка крепко вцепился в отполированное, нагретое солнцем дерево, но все равно не удержал равновесия. Корабль ощутимо качнуло, ослабленное тело повело в сторону и лишь вытянутые вперед руки спасли юношеское лицо от тесного знакомства с вонючей обшивкой палубы. Утренняя солоноватая похлебка и кусок ржаного сухаря взбунтовались в его желудке, требуя немедленной свободы.        — Поднимись, салага! Чего разлегся? — привычные морские волки с громким гоготом подняли его под руки и хорошенько встряхнули. — Не стыдно перед дамой?        Он судорожно оглянулся и увидел стройную женскую фигуру, чей пристальный взгляд буравил его не столь широкую спину.        — Прошу прощения, госпожа. Оказывается, я ненавижу море и все, что с ним связано, — едва слышно пролепетал юноша и тут же отвернулся, чувствуя новый революционный толчок где — то в недрах своего многострадального тела.        Она сочувственно поджала губы, заметив, как на позеленевшем лице несчастного выступил холодный пот. Сдавленный стон вырвался из его груди и парня согнуло пополам. Желчь и полупереваренная пища брызнули за борт, смешиваясь с солеными брызгами волн. Он закашлялся, чувствуя, как горький привкус разъедает горло. Женщина тяжело вздохнула, кутаясь в свой темный бархатный плащ, подбитый алой тканью и уверенно шагнула к нему. — Тебе нечего стыдиться. Морские глубины не для всех, — она вытащила из кармана белоснежный платок и протянула его юноше. Тот принял сей нехитрый дар с великой благодарностью, не упустив попытки увидеть ее при свете дня. Тщетно. Капюшон, глубоко надвинутый на лицо, скрывал большую часть ее черт, оставляя лишь проблеск бледной кожи и, возможно, отблеск темных глаз, смотрящих из-под него.        Старый моряк, обветренный и просоленный до костей, бросил на них недоверчивый взгляд. Присутствие этой женщины тревожило его и чем ближе они подходили к пункту назначения, тем острее он чувствовал нечто злое и темное. Совсем как ее странное одеяние, поглощающее весь свет вокруг себя.              

***

Они взошли на корабль одновременно. Этот тощий проныра, с дырявым мешком за спиной и таинственная госпожа, в сопровождении двух наемников, что не отходили от нее ни на шаг, контролируя вздох каждого, кто смел глядеть в сторону их хозяйки. Плавание выдалось долгим и тяжелым, погода сменялась с каждым часом: то жара беспощадно жгла легкие, то холодные ветра пронизывали до костей, то ледяные дожди оросили мощный остов торгового судна. Леди тосковала, бесцельно меряя шагами просторную каюту, за которую заплатила весьма щедрую цену. А вокруг нее, назойливой мухой, вился тот самый мальчишка. И она сдалась, хоть и могла приказать своим стражам убрать от себя подальше это невыносимое создание. Согласилась на его общество. То ли от скуки, то ли от одиночества. Он был словно тень, этот юноша. Худощавый, с острыми скулами и пронзительным взглядом темных, как оникс, глаз. Его волосы, густые и непокорные, постоянно выбивались из-под поношенного капюшона, обрамляя бледное лицо. Одет он был в мешковатую, явно не по размеру, одежду — выцветшую тунику и штаны, залатанные в нескольких местах. — Миледи, позвольте мне поведать вам анекдот, достойный ушей самого короля! — воскликнул он, тут же начав рассказывать про осла и пчелиные соты. Шутейка, конечно, была стара как мир, и леди слышала ее уже не раз, разумеется, в самых острых версиях и при самых неожиданных концовках. Однако, несмотря на это, она терпеливо дождалась, пока юноша закончит, стараясь не выдать раньше времени скучающего зевка.        — О, быть может, вас позабавит история о том, как выживший при крушении корабля моряк, встретил Подводного короля и был спасен им? Поговаривали, что у этого чудища хвост, как у быка, блестящие рога и трезубец, которым он может баламутить моря и играться людьми в смешных деревянных посудинах!        — Моряк твой, видно, перепил рома, да слишком долго лежал под солнцем, — госпожа равнодушно пожала плечами и махнула рукой, будто бы веля своему новоиспеченному шуту придумать что — то более интересное и хотя бы смешное. О качестве юмора говорить не приходилось.        Огорчившись, что дама не особо впечатлилась невыдуманными историями, о которых невозможно было молчать, мальчик принялся рассказывать о своих подвигах на охоте (и это не та охота, о которой вы подумали, наверняка представив густые леса, непроходимые тропы и зверей), о своих познаниях в поэзии (которые ограничивались парой заученных сонетов дешевых уличных писак, слагающих стихи о женских прелестях) и о своих замыленных планах на будущее (которым, скорее всего, никогда не суждено было сбыться). Все его попытки рассмешить ее примитивными анекдотами или плоскими каламбурами закончились лишь вежливой, вернее снисходительной улыбкой. Но он не унывал, попытавшись развлечь ее жонглированием яблок, но, какая жалость, уронил их одно за другим, вызывая лишь новую легкую усмешку на ее губах. Потом он предложил ей сыграть в кости, но быстро проиграл, пытаясь скрыть свое разочарование. Только дама выдохнула с облегчением, решив, что ее навязчивый новый знакомый исчерпал свои таланты, как тот начал предлагать ей всяческие услуги, без которых, по его мнению, не могла обойтись благородная, зажиточная и главное, одинокая леди. Юноша был готов трудиться телохранителем (на этом слове грозные охранники госпожи насмешливо переглянулись друг с другом), носильщиком багажа (здесь стражники довольно кивнули головами), поваренком и даже исполнять обязанности камеристки, если, конечно, леди позволит его грязным ручонкам коснуться дорогого шелка и своей белоснежной кожи. — Послушай, быть может, я просто разделю с тобой ужин и ты больше не станешь мне досаждать? — женщина явно жалела о щедром душевном порыве, устав от такого пристального внимания и была готова откупиться столь малодушным способом. — Я был бы счастлив, — на ее удивление, юноша моментально согласился и перестал дурачиться, принимая весьма серьезный и задумчивый вид. Они провели всю ночь в беседе, подобно лучшим друзьям, знакомым тьму лет и прошедшим вместе множество опасных троп. Его голос, неожиданно глубокий для его возраста, звучал уверенно и мелодично. Он сыпал остротами, словно монетами и рассуждал о вещах, непостижимых для большинства его сверстников. Он мог увлеченно говорить о политике и интригах, о тайнах алхимии и забытых легендах, о философии и природе человеческой души. Его речь оказалась богатой и витиеватой, словно гобелен, сотканный из слов. И это наблюдение подействовало на женщину как ушат ледяной воды. Откровения, которые она вытащила из сундуков памяти, были нещадно отправлены на прежнее место. Этот мальчишка явно притворялся тем, кем не был и именно этот факт, изначально, привлек ее внимание к его весьма непритязательной персоне. Теперь же, когда смутные подозрения оформились в ясную мысль, женщина заняла роль слушателя, чтобы позже вынужденно признать — в его компании время пролетело незаметно, и даже она, угрюмейшая из всех его собеседниц, не смогла устоять перед его обаянием и остроумием. Утром, прощаясь с ним, она отметила про себя простую истину. Мальчик напомнил ей драгоценный камень, спрятанный в грубой оправе, — неприметный снаружи, но невероятно ценный внутри. Как и она. Когда — то. Очень давно.        — Мы проговорили до рассвета, а я так и не узнал вашего имени, — юноша обернулся у выхода из каюты, даже не надеясь, что получит ответ на свой простой и одновременно сложный вопрос.        — Я не ищу ни дружбы, ни сочувствия, мой юный друг, — она, как и предполагалось, оставила свою личность в секрете.        Он понимающе кивнул головой и пробормотав извинения, сонным шагом поплелся прочь. Следом за ним вышли и стражники, решив, что им все равно с какой стороны подпирать шатающиеся судовые двери. Женщина, оставшись одна, сбросила с головы капюшон, а затем и вовсе избавилась от плаща, оставаясь в одном тонком платье. В руках ее мелькнуло изящное зеркало, в глади которого сверкнули ее глаза. Огромные, черные, обведенные густой сурьмой. Яркие, словно нарисованные, губы алели в свете дрожащей свечи. Цвет их был неестественно насыщенным, словно капля крови, застывшая на фоне бледного лица, будто выточенного из лунного камня, почти прозрачного, с едва заметной синевой под тонкой кожей, разбавленного высокими скулами и острым подбородком. Аристократическая утонченность или дьявольская красота на грани болезненности? Она усмехнулась. Кто — то боялся ее резких черт, а кто — то звал первой красавицей Семи Королевств. Мужчины обожали ее, а женщины, над которыми довлела черная зависть, насмешливо дразнили ее Бледной Пиявкой. Все было не так.

***

       Она росла около воды, она любила апельсины и готова был продать душу за оливки, вымоченные в уксусе. Она была простой девчонкой, в порванной и грязной одежде, не всегда умытой, еще реже причесанной, с кучей болячек на ногах и разодранными, от вечного лазания по камням, руками. Тогда у нее не было ничего — ни цели, ни стремлений, ни мечтаний о будущем и даже имени, которое, годами позже, будет шептать сам принц дома Таргариенов, жарко целуя ее и признаваясь в любви. Любви не к ней, конечно, но разве это имело значение?        Она звалась Мисарией и это имя, как и все остальное в ее жизни, было лишь маской. Или единственной нитью, связывающей ее с прошлым, о котором не хотелось говорить. Мисария родилась в славном городе Лисе, расположенном в теплых водах Летнего моря и этим вытянула свой счастливый билет. Праздник для чувств, бальзам для души… Лис был средоточием сладостного разврата и обителью каждого, кто ценил красоту и удовольствие во всем. Мисария любила свою родину, но сейчас, проведя на ней практически двадцать лет, затосковала по суровой и безжалостной земле Вестероса. По городу, в котором пережила столько волнительных чувств, по лицам, что вознесли ее на вершину своеобразной пищевой цепочки. Что же, знакомство с Деймоном Таргариеном ни для кого и никогда не проходило бесследно. И, обычно, масштаб бедствия зависел от того, насколько тесным было это самое знакомство. Время, которое боги отвели для их встречи, было неспокойным — правящий дом Таргариенов терпел одно поражение за другим. Драконы, воплощенные в человеческих, хрупких и ненадежных телах умирали, приближая нечто темное, странное и, несомненно, опасное, ведь из тринадцати детей, рожденных благословенным чревом доброй королевы Алисанны, не осталось никого, кто смог бы продолжить дело Джейхейриса Миротворца. Именно поэтому, созыв Великого совета стал единственным выходом из сложившейся ситуации и причиной для бурных обсуждений среди посетителей, коротавших ночи в домах удовольствий. Впрочем, Мисария никогда не интересовалась темами, что не могли принести ей практической, осязаемой пользы. Кто бы не сел на Железный Трон Таргариенов, ее положение осталось бы неизменным, ведь мужчины во все времена были порочны и сладострастны. Так она думала до той самой судьбоносной ночи, разделившей ее жизнь на до и после.        Ей было четырнадцать, когда он впервые оказался в их заведении, окруженный двумя дюжинами опасных мужчин, вооруженных до зубов и готовых идти в самое пекло вслед за своим господином. Молодой и своенравный принц Деймон сразу же обратил на нее внимание, ведь он привык к лучшему с детства, будучи жутко избалованным и напрочь лишенным благостного воспитания, которым его должна была одарить благородная орда приживал королевского двора.        Позже, проведя подле него восемь долгих лет и вспоминая о нем после, Мисария всегда приходила к неутешительным выводам. Совершенно очевидно, что Деймон был решителен до безрассудства. Он не знал компромиссов, не признавал полумер. Он был предан своим целям и был готов идти ради них по трупам. Он видел гниль, разъедающую страну изнутри: продажность лордов и их подковерные интриги, уязвимость закона и самое главное, слабость короля, который все чаще и чаще засматривался в стылое небо, мысленно прося Неведомого как можно быстрее прибрать его в чертоги смерти.        Злость клокотала в нем, как лава в жерле вулкана. Он был готов на все и не испытывал угрызений совести, считая, что цель оправдывает средства. Он был уверен, что история рассудит его, что потомки будут помнить его не как тирана, а как спасителя. И ради этой памяти он был готов пожертвовать всем, даже собственной душой. В его сердце уже тогда не было места для любви, для сострадания, для милосердия. Только холодный, расчетливый ум и неутолимая жажда власти. Да, принц Деймон был опасен. Как клинок, отточенный до бритвенной остроты, готовый вонзиться в любого, кто встанет на его пути. И в его глазах горел огонь, предвещающий бурю, которая должна была смести старый мир и возвести на его руинах новый.        Казалось, они были идеальной парой. Он — жестокий и бессердечный, а она…кем же была она? Под покровом ночи, когда луна серебрила черепичные крыши Королевской Гавани, Мисария была танцовщицей — грациозной, гибкой, словно лоза, оплетающая сердце зрителя. В свете факелов, в душных тавернах и роскошных борделях, Мисария кружилась перед мужчинами в вихре шелка и кружев, ее смех звенел, как хрустальный колокольчик, ее бездонные глаза заманивали в опасные сети, ловко расставленные превосходной охотницей. Она знала, как очаровать, как заставить их терять голову и выбалтывать секреты, которые стоили целых королевств. Ее дни были наполнены самолюбованием, подбором нарядов и заумными беседами, а ночи — опасными встречами в темных переулках, передачей зашифрованных посланий и выслушиванием чужих тайн. Она умела сливаться с толпой, быть незаметной тенью, слышащей все и не говорящей ничего. Мисария жила на грани, балансируя между жизнью и смертью, между правдой и ложью. Она знала, что один неверный шаг, одно неосторожное слово могут стоить ей головы. Но она продолжала идти по тонкому краю, потому что в этом видела свою судьбу, свою миссию.        Лишь иногда, глядя на свое отражение в мутном зеркале, она задавалась вопросом, кто она на самом деле — танцовщица, шпионка, личная шлюха мятежного Таргариена или просто марионетка в чужой игре? Но, зачастую, ответ ускользал, растворяясь в дымке интриг и тайн, окружавших ее на протяжении всей не столь долгой жизни.        Деймон Таргариен. Тот, с кого началось падение Мисарии. Тот, кто толкнул ее на эту тернистую тропу, даже не подозревая об этом. Тот, кто заставил ее нарушить обет, что каждая из них повторяла как молитву. Ведь даже у проституток были заповеди.        Она влюбилась. Влюбилась, как падают в пропасть — стремительно и без оглядки. Влюбилась в мужчину, который не принадлежал ей, в мужчину, чье сердце было тверже камня, в мужчину, чья судьба была предрешена задолго до их встречи. Искры от жарких встреч разгорелись в пламя, пожирающее ее изнутри и хоть Мисария пыталась бороться, гасить его молитвами и покаянием, все было тщетно.        Да, она бесспорно нравилась Деймону. Телом, лицом, голосом. Лиснийка читала его благосклонность в каждой мелочи и тихо радовалась, надеясь задержаться подле него подольше и ублажить не только юношескую страсть, но и неспокойный ум. Оказалось, мятежному принцу требовалось всего лишь …внимание. Мисария слушала его, не перебивая, лишь иногда задавая вопросы, которые заставляли его взглянуть на ситуацию под другим углом. Она не давала советов, не льстила, но ее простое присутствие, ее понимание очень скоро перетекли в его ежедневную рутину. И Деймон был благодарен. Плата, которую он неизменно оставлял на ее подушке, возросла втрое, сундуки Мисарии заполнились дорогими платьями, достойными королевы и кучей других ценных безделушек, а еще, в особенно хорошем расположении духа, Деймон брал ее с собой, чтобы полетать на таком же несносном красном драконе, именуемом Караксесом. Оказалось, что «сдружиться» с ним было куда проще, нежели с его наездником.        Шли годы. Она любила, как бы абсурдно и противоестественно это не звучало. Он позволял любить, принимая ее чувства как должное, как воздух, которым дышал, не задумываясь о его ценности, пока он есть. Он брал ее заботу, ее нежность, ее жертвы, как будто они были его по праву рождения, не чувствуя необходимости отдавать что-то взамен, кроме толстых кошелей, доверху наполненных золотыми монетами. Он видел в ней не личность, а функцию — источник покоя, утешения, поддержки. Она была его тихой гаванью, куда он возвращался после бурных штормов собственных страстей, чтобы зализать раны и набраться сил для новых приключений. И каждый раз, когда он причинял ей боль, когда его слова ранили, а поступки предавали (великая ирония), она прощала. Не потому, что была слаба, а потому, что ее любовь была сильнее его эгоизма. Потому что у обычной шлюхи не было права ждать от него чего — то большего. Потому что обычная шлюха не смела надеяться, что благородный господин останется подле нее навсегда. Потому что она знала, что придет тот день и Деймон больше не вернется к ней. Так и случилось.        Новость о скоропостижной смерти первой жены Деймона, леди Реи Ройс прогремела на всю столицу, зарождая сотню версий и умозаключений, которые между собой роднило лишь наличие главного злодея, безжалостно и хладнокровно убившего собственную жену. Мисария знала, что Деймон этого не делал, несмотря на то, что это было бы очень в его духе. Рея мешала ему с первого дня их злосчастного брака, одно упоминание о ней злило его, ввергая в пучину бесконтрольного гнева и с него сталось бы избавиться от нее, как только подвернулся бы удобный случай. Но, удобных случаев было предостаточно, однако Деймон выбрал тропу забвения, решив притвориться, что ни леди Ройс, ни его свадебных клятв никогда не существовало в природе. Как и было ожидаемо, тень подозрения пала на него, словно саван, сотканный из мрачных нитей молвы и шепота. Тяжесть ее давила на всю династию, сгибая плечи добросердечного Визериса бременем невысказанных сомнений. Деймон был виновен, пока не доказал обратное, а доказать обратное, когда все вокруг жаждали его падения, казалось невозможным. Впрочем, самого Деймона это мало волновало. Отделавшись от ненавистной ноши в виде брака и сделавшись вдовцом в столь молодом возрасте, Деймон с головой окунулся в водоворот придворной жизни, которой так давно был лишен. Наметив новые дерзкие планы, он направил свой хищный взор в сторону Отрады королевства, питавшей к нему чувства с юных лет. Рейнира, будучи невинной, как агнец, и наивной, как дитя, знающее мир лишь по молитвам и сказкам септ, стала легкой жертвой. Вот только блестящий план все равно дал осечку. Сердце Визериса, обычно безразмерное в вопросах любви и прощения, перестало быть таковым. Король был разгневан. Принц оказался на пороге позорного изгнания, а рука принцессы была обещана Веларионам. Помолвка Рейниры обернулась скоропалительной свадьбой, во избежании скандала, касаемо природы ее суженого, а Деймон, словно этого было мало, вновь сговорился с Корлисом Веларионом и женился на его единственной дочери без разрешения короля, перед этим весьма жестоко и кроваво разделавшись с ее прежним женихом. Это событие в очередной раз пошатнуло авторитет монаршей власти, обнажив слабости и пороки, которым был подвержен добрый государь Визерис. Подобной дерзости старший сын Бейлона не стерпел.        Деймон покинул столицу даже не попрощавшись с ней. Не найдя в себе сил или желания, хотя бы взглянуть ей в глаза, сказать несколько слов и навсегда провести черту, что разделила бы их по разные стороны. Деймон получил молодую жену, а Мисарии достались плети.        Ночь была бессонной, а утром она уже стояла на холодном, каменном полу Тронного зала, взирая издали на красивое лицо молодой королевы и ее ясные, зеленые глаза, сочившиеся первобытным презрением. Впрочем, Мисария не могла быть уверенной в том, что не смотрела на нее похожим взглядом. Алисента Хайтауэр была женщиной, в которую Порочный принц был влюблен долгие годы. Мучительно. Самозабвенно. Украдкой. Отрицая свои чувства, осыпая ее проклятьями. И, как оказалось, эти чувства были взаимны, ведь королева не скрывала истинной сути своего желания. Она мстила, мечтая выдрать с корнем все, что приносило радость мятежному Деймону. В груди Мисарии клубился ледяной ужас, сковывающий дыхание, раскаяние грызло ее, как голодный зверь. Каждое воспоминание, каждая улыбка, каждое доброе слово, сказанное им ей, теперь обращались против нее, напоминая о том, что она потеряла, о том, что разрушила своими руками. Она просила королеву о милосердии, но слова застревали в горле.        Алисента долго молчала, колеблясь над окончательным решением. В сердце Мисарии не осталось ни капли надежды. Лишь пустота, холодная и бездонная, как колодец, в который она сама себя бросила. Она ведь знала, что ее ждет. Позор, изгнание, возможно, смерть. Но ничто из этого не могло сравниться с той безнадежностью, которую она испытывала сейчас. — Вы совершили непоправимую ошибку, леди Мисария, доверившись Деймону Таргариену, — проговорила королева, неизменно складывая руки на уровне груди. — Но я хочу дать вам шанс все исправить. Начать сначала.        — Я могу служить вам, ваше величество! Я могу быть полез… Взмах руки заставил ее замолчать.        — Я считаю, что нет большего наказания, чем жить с осознанием того, что ты сам стал причиной своего падения. Хотя, употреблять в вашем отношении такие слова весьма иронично. Ведь вы продажная девица, зарабатывающая на жизнь своим телом. Мне все равно чем вы будете заниматься впредь, главное, чтобы вас не было в моем городе. Я хочу, чтобы вы исчезли. Навсегда. В противном случае, я не буду столь милосердна. Увести, — Алисента вновь взмахнула рукой и стражи тотчас поволокли Мисарию прочь.        — Он обидел вас, но вы решили отомстить мне? Почему, моя королева? В чем моя вина? — Я ни в чем вас не виню. Но и терпеть ваше присутствие более не стану, — Алисента была как всегда честна. — Забудьте о нем, леди Мисария. Или, хотя бы, постарайтесь.                     

***

Королевская Гавань, словно выросшая из скалы, вздымалась вверх ярусами домов, тесно прижатых друг к другу. Крыши, покрытые красной черепицей, казались морем застывшей крови, а узкие улочки, словно вены, пронизывали каменное тело города. В воздухе витал густой запах: смесь морской соли, дыма от бесчисленных очагов и нечистот, которыми славилась столица Вестероса. Гомон порта доносился до экипажа: крики торговцев, ругань грузчиков, звон молотков и плеск воды.        Капитан отдал команду. Скрип канатов, лязг цепей, и вот, корабль, словно послушный зверь, замер у причала. Королевская Гавань приветствовала новых гостей, готовая завертеть их в водовороте кипящей жизни, полной интриг, опасностей и, возможно, надежд. Тут уж зависело от того, какие цели преследовал этот самый гость.        —Добро пожаловать! — Джозеф Книзл, высокий, крепкий мужчина с густыми, светлыми волосами, помог Мисарии сойти с корабля, до боли сжав в ладони тонкие женские пальцы. Уже этим, казалось бы, невинным жестом он выразил свое отношение к гостье, явившейся по его душу так не вовремя. — Впрочем, я сильно сомневаюсь, что Хайтауэровская сучка помилует тебя во второй раз, Мисария.        — Здравствуй, мой хмурый друг, — Мисария слегка откинула капюшон, из — под которого на мужчину сверкнули две пары темных, миндалевидных глаз, так отчетливо выделяющихся на фоне трупной белизны кожи. — Разве ты не рад видеть меня спустя столько лет изгнания? — Я безумно счастлив, — Джозеф манерно склонил перед ней голову, не заметив, как приветливая, на первый взгляд, улыбка, сменилась презренной усмешкой, — годы были к тебе милосердны, ты все также ослепительна, — он отвесил ей привычный, набивший оскомину и крайне лживый комплимент, а затем плотоядно облизнулся, мысленно прочерчивая знакомый силуэт идеальной фигуры сквозь слои одежды. — Зачем ты вернулась? Именно сейчас? Неужто до благословенных берегов Эссоса не дошли новости о том, что ветер Вестероса переменился? Там, — мужчина многозначительно кивнул в сторону возвышающегося Красного замка, — рыскает новый ящер. И, вынужден отметить, он куда строже своего почившего папаши. — Разве не ты должен был снабжать меня свежими новостями? — справедливо отметила Мисария, усердно оглядываясь по сторонам. Да, попутный ветер и впрямь был недружелюбным. Зеленые знамена с золотым драконом реяли повсеместно, городская стража, сбившаяся в кучки, сновала там и тут, окидывая новоприбывших подозрительными взглядами. — Я полагал, что нет нужды марать бумагу, дабы рассказывать о подобном, — пожал плечами Джозеф. — Смерть короля не равняется смерти одной из твоих шлюх. Один Таргариен умер, на его место пришел другой. Или же, ты беспокоишься о своем давнем дружке? — Я беспокоюсь лишь о себе и о своем деле, — Мисария не стала углубляться в обсуждение королевской семьи, не найдя в этой теме ничего полезного. Политика давно ее не интересовала, как и грядущая война между ветвями дома Таргариенов. — Не тревожься, я прибыла всего на несколько дней, чтобы уладить дела и забыть сюда дорогу навеки. И, будет замечательно, если Зеленая королева не узнает о том, кто гостит в ее городе. — Не узнает. Я уже позаботился о том, чтобы сокрыть тебя и твое имя от прозорливых глаз хромой твари по имени Стронг, — воодушевленно кивнул мужчина, воровато оглядываясь по сторонам. — Желаешь посетить свое детище? Или, быть может, хочешь отдохнуть с дороги? — Это подождет. Я устала. Быть может, ты сопроводишь меня? Джозеф с готовностью подставил ей локоть и увлек в темный переулок, видимо, пытаясь обойти большой патрульный отряд. Охрана Мисарии приотстала, следуя ее недавним указаниям. Не привлекать внимания. Держаться на расстоянии, но не упускать ее из виду. — Джозеф, я хочу поблагодарить тебя за добрую службу, в мое отсутствие ты хорошо присматривал за моими девочками и делом, которое кормило меня все эти долгие годы, — интонация, с которой говорила Мисария, звучала искренне для неискушенного слуха. Книзл же чувствовал подвох. — Видно, ты не слишком довольна моей службой, раз явилась сюда самолично, — недовольно проговорил мужчина. — Я не знаю, кто и что тебе донес обо мне, но все это ложь и клевета. — Разве я упомянула нечто подобное, мой дорогой друг?        — Брось, Мисария, ты вольготно жила в Лисе, наверняка занималась чем — то приятным и приносящим приличный доход. С чего тебе оставлять все это и плыть сюда, рискуя потерять голову? — Я не преступница, чтобы опасаться за свою голову. Если бы ее величество казнила всех, кто ей не по нраву, мир лишился бы многих именитых людей. Перестань говорить со мной в таком угрожающем тоне, Джозеф.        — Мы оба знаем причину, по которой мать зеленых не выносит тебя, — Джозеф осекся, но лишь на мгновение. — Порочный принц и в лучшие свои годы был проблемным, часто подвергался опале и изгнанию. Сейчас он стоит по ту сторону и является серьезной угрозой ей самой и ее сыновьям. Думаешь, она будет рада узнать, что его верная подруга вновь сунула свой нос сюда? В преддверии войны? Добавь сюда и тот печальный факт о своем прошлом. Ты была доносчицей, вдруг и сейчас промышляешь этим? — То было давно, — Мисария не поддалась на провокации, хоть и понимала, что клятый Книзл прав во всем. — Если ты будешь держать язык за зубами, обо мне никто не узнает. Я ведь могу на тебя положиться? — Я уже дал слово, — нехотя напомнил мужчина. — И я его сдержу. Но что же ты? — А что же я? — Ты обещала не вмешиваться, ты знаешь, что я никогда не подведу тебя. — Но ты подводишь. Я трачу свое время и силы, чтобы поставлять сюда лучших девушек, но терплю убытки. Кто — то ворует мое золото и пытается сыграть в грязную игру с моим честным именем за морем. — И ты подумала на меня? Ты знаешь меня полжизни, Мисария! Разве посмел бы я пойти против руки, которая меня кормит?        — Это я и хочу выяснить, Джозеф. В нашем стане завелась крупная крыса и она не успокоится, пока не перетаскает все наше богатство.        — Ты могла бы поручить расследование мне. Я бы лично проверил все учетные бумаги и нашел бы виновных. Стоило ли тебе преодолевать столь долгий путь ради подобной мелочи? — Стоило. Они вошли в узкий переулок, наполненный запахом гнили и мочи. Мисария, что мгновение назад была необычайна тверда в своих словах, тоскливо обернулась, желая выцепить взглядом своих сопровождающих. Они плелись позади, с удивлением рассматривая окрестности столицы.        — Разве ты не обогатилась достаточно, чтобы перестать смотреть в эту сторону? — Джозеф остановился, окидывая ее разъяренным взглядом. — Разве ты не заработала на мне состояние, чтобы перестать считать каждую клятую монету?        — Значит, это все же ты, — Мисария не сдержала разочарованного вздоха. Книзл мерзко ухмыльнулся и в два шага преодолел расстояние между ними.        — Думаешь, ты всех умней? Думаешь, я столько лет горбатился на тебя, чтобы в конце быть изгнанным подобно вшивой собаке? Зря ты вернулась, Бледная Пиявка. Тебе не выбраться отсюда живой, — в руке Джозефа блеснула начищенная сталь, которой он замахнулся на Мисарию.        Тонкий, длинный нож просвистел совсем рядом с ним и аккуратно впился в грузную шею предателя. Тот скосил глаза, удивленно рассматривая незамысловатую рукоять, торчавшую у него из горла, а затем дернулся в сторону, явно желая что — то сказать. Не вышло. Рот его заполнился кровью, глаза остекленели и он рухнул замертво, зайдясь в страшных хрипах. Мисария подняла потрясенный взгляд в сторону, откуда пришло спасение и…удивилась пуще прежнего, увидев того самого парня, с которым «познакомилась» несколько дней назад, на корабле.        — Что ты наделал? Как ты вообще здесь оказался? — напрасно юнец ждал горячих благодарностей и любезностей.        Ее стражники, наконец, заметили неожиданно убитого спутника госпожи и со всех ног бросились к ней, запоздало вынимая мечи из — под объемных плащей.        — Идиоты! — рявкнула Мисария. — Еще мгновение и он перерезал бы мне глотку! Уберите оружие! А ты? Что молчишь? — яростный взгляд метнулся в сторону парня, наблюдающего за происходящим так, будто он не причем. — Ты что, следил за мной?        — Вам так хотелось быть на его месте? — юноша флегматично пожал плечами, лениво подошел к трупу и ловким движением руки вынул нож из горла. — Не срывайте на мне злость от бездействия вашей хваленой охраны. Я всего лишь сделал то, что должны были сделать они. Я спас вас. Ну что вы, не благодарите меня! — юноша так и сыпал сарказмами, передразнивая женщину. — Я не просила спасать меня! — воскликнула Мисария, правда без той лютой злости.        — Прошу прощения. Не знал, что вы так неравнодушны к свиньям. В особенности, к похотливым, — он поднял руки вверх в примирительном жесте. — Обещаю, впредь никаких убийств животных. — Ты достиг берегов Вестероса, это столица Семи королевств, здесь наши пути расходятся. Спасибо, что был моим шутом на корабле, однако мне изрядно наскучило твое общество. Всего доброго, — Мисария поглубже натянула капюшон и уверенным шагом пошла прочь, не забыв перед этим одарить мертвого Джозефа взглядом полным презрения. — Почему он угрожал вам? — юноша не собирался так просто оставлять ее в покое. Убрав нож за пояс, он засеменил следом. — Еще одно слово и я прикажу своим стражникам связать тебя и выкинуть в Черноводную, — Мисария ускорила шаг. — Пусть сделают это, если сумеют меня поймать, — он обернулся на стражей женщины, шагающих за ними и показал им язык. Мужчины напряглись, однако не посмели что –либо ответить на такое «оскорбление» без веления хозяйки. Идеальная дрессура. — Ну а ты? — Мисария все же позволила ему поравняться с собой, чтобы засыпать чредой надоедливых вопросов. — Что тебя поманило в эту канализацию? Ты столько болтал, но не выдал сути. — Драконы, — воодушевленно ответил он, растеряв дерзость, с которой говорил мгновение назад. — И Таргариены. Я хочу увидеть их наяву, хочу посмотреть на наследие Старой Валирии. — Что же, драконы прекрасны, — неожиданно для себя улыбнулась Мисария, — в отличие от всадников. — Вы не ответили на мой вопрос, госпожа. Почему вы прячетесь и за что вас преследуют? Прошу прощения, я немного подслушал ваш разговор. — Видишь ли, я была шлюхой одного Таргариена. Меня никогда не простят за это.        Юноша нисколько не удивился. Или талантливо скрыл свое удивление.        — Что — то вы не похожи на человека, нуждающегося в прощении. — Ты прав, мне оно не нужно, — Мисария резко остановилась и задумчиво посмотрела ему в лицо. — Знаешь…спасибо. Ты действительно спас мне жизнь. — Рад был услужить красивой женщине, — юноша очаровательно улыбнулся ей в ответ, наконец увидев ее лицо полностью. — Мне пора. — Тебе есть куда идти? Я могла бы найти тебе ночлег и угостить сытным ужином, — предложила Мисария, чувствуя себя обязанной.        — Благодарю, я справлюсь сам. Берегите себя, миледи, ведь вы отказались от моей помощи, — он красноречиво покосился на рукоятку ножа, торчавшего из — под его тонкого плаща.        — Как тебя зовут? — теперь она явно не хотела его отпускать.        — Я не ищу ни дружбы, ни сочувствия, — юноша вернул ей ее фразу и улыбнувшись в последний раз, стремительно затерялся среди толпы.       

***

Мисария шла по улицам, как призрак, наблюдая за жизнью, которая продолжалась без нее. Воздух пах пылью и знакомым дымом из пекарен, как и тогда, много лет назад. Она вдохнула его полной грудью, словно глоток вина, и почувствовала, как по телу разливается странная смесь: тоска, волнение и… облегчение? Люди спешили по своим делам, смеялись, ругались, жили. А она просто шла и смотрела, чувствуя себя одновременно частью этого мира и совершенно чужой. В голове крутились обрывки фраз, лица, события. Смех, слезы, надежды, разочарования — все смешалось в один большой клубок воспоминаний. Она пыталась ухватиться за что-то конкретное, но все ускользало, как песок сквозь пальцы.              Это не продлилось долго.        Она остановилась у покосившейся ограды, оплетенной сухим плющом и глубоко вздохнула. Заброшенный дом, словно старый зверь, притаился за густыми зарослями жасмина, пустые глазницы занавешенных окон мрачно смотрели на нее, словно предостерегая от следующего шага. Она не послушалась.        Шагнув на заросшую тропинку, Мисария почувствовала, как под ногами хрустят сухие листья и сломанные ветки. Запах сырости и плесени ударил в нос, смешиваясь с призрачным ароматом увядших цветов. Дверь с трудом, но поддалась, являя за собой полумрак, пробивающийся сквозь грязные стекла. Пыль, толстым слоем покрывавшая мебель и пол, поднялась в воздух, заставляя блудную хозяйку закашляться. Прижав к носу надушенный платок, Мисария медленно вошла в дом и сразу же ощутила как на ее давит тишина в сочетании с тяжелой атмосферой запустения и забытья.        За спиной послышалась возня. Ее стражники не были охвачены восторгами касаемо ее обожаемого жилища, а потому быстро перенесли в залу два сундука и тут же поспешили убраться прочь, едва получив ее разрешение. Молва о столичных борделях глубоко засела в их мыслях, лишив их умы способности думать и размышлять о чем — то другом, не касающемся нагих женских тел и удовольствий, которые те могли им доставить. Мисария не спешила их осуждать. Она, пожалуй, и сама не отказалась бы от крепких мужских объятий, дарующих спасительное забвение. Быть может, немного отдохнув с дороги, она присоединится к ним?        Размышляя над планами на вечер, Мисария скинула с плеч тяжелый плащ и с удовольствием размяла затекшую шею. Окружающая ее разруха не добавляла оптимизма, а потому женщина решила хоть немного, но привести жилище в пригодный вид. Заколов волосы и подвязав юбки, Мисария зажгла свечи и расставила их по всем углам зала. Это все, что она успела сделать, пока ее уединение не нарушил скрип входной двери. Не резкий, не грубый, а тихий, почти неслышный, словно крадущийся.        Мисария вздрогнула и тут же потянулась к тяжелому подсвечнику, не найдя более ничего, что могло бы послужить ей орудием самозащиты. Затем, недолго думая, она шагнула в сторону соседней комнаты и тихо затворила за собой дверь. Мысли беспорядочно заметались в голове, подкидывая ей один неприятный сценарий за другим. Неужто ее все же узнали? Возможно ли, что Ларис Стронг прислал за ней эскорт так скоро? Если это не люди короля, то кто? Мог ли клятый Книзл рассказать кому — то еще о ее приезде? В зал шагнула тень. Высокая, неясная, она словно выросла из темноты, заполняя собой пространство. Незнакомец. Его лицо скрывала полумгла, но чувствовалось, что он пристально смотрит, оценивает обстановку. Стоит ли говорить, что атмосфера мгновенно изменилась? Уют и тепло как будто испарились, оставив после себя ледяной сквозняк страха. Биение женского сердца стало оглушительным, в воздухе же повисло напряжение, густое и ощутимое, как перед грозой.        Осмотревшись, мужчина вынул из ножен кинжал и смело шагнул в комнату, где пряталась Мисария. Вязкая темнота тут же обвернулась вокруг него. Женщина крепче ухватилась за подсвечник.        Единственным источником света была узкая дорожка, пробивающаяся из-за зазора приоткрытой двери, ведущей в зал. Он обошел всю комнату и встал в центре, спиной к этой дрожащей полоске. Клинок, что он держал в руке, был направлен вперед, острие угрожающе покачивалось, словно змея, готовая к броску. Он знал, что она где-то здесь, в этой темноте, наблюдает за ним. Он знал, что она его боится. Он молчал и это молчание было самым пугающим. Оно давило, заставляло гадать о его намерениях, о том, что он принес с собой в этот заброшенный дом. Незнакомец явно устал ждать и сделал шаг вперед, в уютную темноту. Мисария, что все это время пряталась за пыльными шторами, замахнулась и шагнула следом. Мужчина резко обернулся, молниеносно схватив ее за руку и приставляя лезвие к горлу. Дрожащий свет упал на его лицо и Мисария застыла, не веря своим глазам. Не может быть! Совершенно точно, у нее разыгралось воображение, иначе как объяснить это.? Он ослабил свою хватку и Мисария вырвалась, со всех ног побежав к двери, к источнику света. Мужчина бросился за ней. — Деймон Таргариен! — гневно и одновременно потрясенно констатировала Мисария, стоило незваному ночному гостю шагнуть ближе к горящим свечам и засветить свой несравненный и безусловно, крайне узнаваемый валирийский профиль. — О боги! Нет! Нет! Нет! За что?! — Мисария в сердцах бросила в сторону подсвечник и чуть ли не взвыла от досады.        — А ведь я знал, что это ты! Мисария! — губы Деймона растянулись в широкой, искренней улыбке. — Правда, я не надеялся увидеть тебя вновь. Спустя столько лет…        «Столько лет»        Эта расплывчатая формулировка подстегнула в Мисарии злость, что мигом отразилась на ее лице. Прошло двадцать лет. Двадцать лет, наполненных попытками забыть, двигаться дальше, строить новую жизнь. Двадцать лет, за которые она убедила себя, что все давно в прошлом. И вот он, стоит в нескольких метрах от него, такой же… иной. Волосы стали чуть короче, в глазах появилась глубина, которой раньше не было, но это все равно был он. Та самая улыбка, от которой у нее когда-то перехватывало дыхание, та самая сила и опасность в каждом движении. И во взгляде такое же потрясение, такое же немое удивление, как и у нее. И это, безусловно, потешило самолюбие женщины. Сам факт, что он не забыл о ней, что он все еще был связан воспоминаниями, приятно согрел ее сердце. Это была маленькая, но победа. Единственная среди стольких поражений.        — Как ты здесь оказалась? — Деймон задал логичный вопрос, преодолев лирическую паузу.        — А ты? — Мисария вызывающе вскинула подбородок, не настроенная на приятную беседу. — Хочешь, чтобы сюда сбежалась вся городская стража? Я легко это устрою! То — то они обрадуются, поймав вторую по значению нежелательную персону! Убирайся! Прочь! — она решительно толкнула Деймона к выходу и почти справилась, навалившись всем весом на его грудь и выпихнув его на порог. — Притворимся, что ничего не было. Я не видела тебя, а ты меня, а? — Нет, — Деймон ловко всунул ногу между зазором и одним рывком потянул на себя это скрипучее недоразумение. Мисария глубоко вдохнула, видимо, чтобы заголосить во все горло, но Деймон опередил ее, закрыв женский рот своей ладонью и весьма невежливо толкнув ее обратно, в приятное тепло старого дома. Он захлопнул дверь и тут же запер ее на засов. — Я и подумать не мог, что все это время ты находилась в столице! Я посылал письма, мои люди перевернули весь город, но ты словно в воду канула. Никто ничего не знал о тебе, ты исчезла. Где же ты была? Ты намеренно пряталась от меня? Если да, то почему?        — Моя нога не ступала на эти земли с тех пор, как ты, мой принц, нашел себе новую забаву. Я прибыла сегодня, — злобно ответила Мисария, смирившись со своим незавидным положением. — Отпусти меня, будь так любезен. Деймон, скорее от растерянности, но никак не от послушности, разжал руки. Мисария отпрыгнула в сторону, недовольно потирая плечо и одновременно награждая его самым презрительным взглядом из всех, что имелись в ее богатом арсенале. Установилась неловкая тишина, в ходе которой бывшие любовники с интересом разглядывали друг друга. Что же, стоило признать, что двадцать лет разлуки не прошли даром.        Они долго стояли друг напротив друга. Ее глаза, когда-то лучистые и полные обожания, сейчас метали молнии. В них плескалась ненависть, острая и жгучая и он видел в них отражение собственной вины, собственную жестокость, которая когда-то погасила этот свет. В его взгляде, напротив, читалась тоска. Глубокая, всепоглощающая тоска по тому, что было, по тому, что могло бы быть. Чуть позже, принц опомнился и стер с лица это непозволительное проявление человеческих чувств. У Деймона Таргариена не было сердца, не было слабостей, не было привязанностей. По — крайней мере, таким она помнила прежнего Деймона. Но каким был нынешний? — Почему ты пришел именно сюда? — Мисария первой нарушила неуютное молчание, устав сражаться с ним взглядом. — Это мой дом, — хмуро ответил Деймон. — Ты преподнес его мне, в те далекие дни, когда я была твоей зверушкой на коротком поводке, — напомнила ему Мисария. — Хочешь забрать обратно свой дар? — Хочу хорошенько выспаться, в тишине, в тепле и покое, — Деймон решил, что слишком долго стоит без дела. Он бегло огляделся по сторонам, а затем, недолго думая, принялся раздеваться. На пол полетели перчатки, тяжелый плащ, кожаный дублет и портупея с ножнами, из которых, предварительно, он достал Темную Сестру и любовно водрузил ее на стол, брезгливо смахнув с него пустую фруктовницу, покрытую толстым слоем пыли вперемешку с паутиной. — Не тревожься, я не стесню тебя. — Я не хочу, чтобы ты оставался под этой крышей. Полагаю, у тебя достаточно возможностей, чтобы найти себе другой ночлег, — Мисария не намерена была терпеть его общество, а потому уверенно шагнула к двери и махнула рукой в красноречивом жесте. — Пошел вон, Деймон. Я поклялась небесам, что наши пути больше никогда не сойдутся. И под словом «никогда» я подразумеваю даже воздух. Не хочу его с тобой делить.        — Не помню, чтобы спрашивал тебя о твоих желаниях, — Деймона эта бравада лишь развеселила. Он подошел к ней вплотную, окидывая бывшую любовницу насмешливым взглядом, опаляя своим дыханием ее взволнованное лицо. — Обычно, ты была покорной сукой, не смеющей поднимать на меня лишний взгляд. Что изменилось теперь? — То, что я больше не покорная сука? — Мисария лишь приподняла бровь. Как еще ее мог оскорбить этот человек? Да и являлась ли правда оскорблением, несмотря на то, что упоминание о давно минувшем прошлом пустило по ней разряд чего — то непонятного? То ли эта была жгучая, всеобъемлющая ненависть, то ли старая, больная, глупая любовь, которой никогда не должно было быть в ее сердце. Шлюхе запрещено любить господина. — Кто тебе это сказал? — Деймон скучающе усмехнулся и протянул руку вперед, касаясь оголенной шеи. Шершавые пальцы огладили ее обнаженные плечи, тут же покрывшиеся мурашками. Реакция на его прикосновение? Или же на холод, царивший в заброшенном жилище? — Думаешь, прошедшие годы сделали тебя лучше? Изменили твою натуру? Гора безвкусных, дорогих тряпок, что ты напялила на свое, пусть и превосходное, но помеченное тело не изменят твоей сути. Давай снимем это уродство, — Деймон уверенно спустил с плеча широкую лямку, обнажая выжженное его рукой клеймо и желая тем самым подтвердить наглядно свои слова. На изящной лопатке должен был красоваться трехглавый дракон. Символ дома Таргариенов. Знак его безоговорочной собственности. Пальцы невесомо огладили метку, но вместо привычного узора Деймон ощутил нечто странное. Он грубо развернул ее спиной к себе и поднес одинокую свечу, пламя которой разогнало мрак. Трегхлавый дракон был перечеркнут много раз, превратившись из гордого символа в бесформенный ожог.        — Зачем ты сотворила это с собой? Неужели память обо мне стала такой невыносимой ношей? — пальцы бережно огладили травмированный участок кожи. — Ты пометил меня как кобылицу, — Мисария поспешила отстраниться от него и вернуть рукав платья на место. — С чего ты решил, что это должно было остаться приятным воспоминанием? — Я защитил тебя, — возразил Деймон. — И ты, если я верно помню, не была против. Символ нашего дома много раз спасал тебя от грязных рук мерзавцев, ты жила вольготно и в свое удовольствие лишь благодаря ему. Они знали, что ты моя, как и то, что с ними станет, если посмеют тронуть тебя. — Чтобы то ни было, я изменилась, Деймон, — Мисарию нисколько не задели его слова, голос ее не дрогнул, как и не изменилось каменное выражение изрядно осунувшегося лица. — Ты должен это видеть. Ты должен это понять, — она вновь повернулась к нему. — Я вижу лишь жалкий страх животного, навсегда запомнившего, кто его хозяин. Иди сюда, Мисария, — он ласково поманил ее рукой, присаживаясь в глубокое, пыльное кресло, — мы не виделись столько лет, давай оставим на потом все твои обиды. — К чему это, Деймон Таргариен? — женщина была настроена крайне враждебно, однако подошла к нему вплотную, скрестив руки на груди. — Что тебе нужно от меня? — Я не стану отвечать, пока ты не обратишься ко мне по полному титулу, — лицо и голос принца хранили стальную строгость, однако в глазах плясали лукавые огоньки. — В нашу первую встречу я любезно разрешил тебе оставить формальности. Ты была рада. — И это самая большая моя ошибка. Если бы я предвидела будущее, я бы никогда, ты слышишь, никогда бы не спуталась с тобой. — Не то чтобы у тебя был выбор, ведь ты была шлюхой. Продажной девкой, которой выпала удача приглянуться мне. Разве я обращался с тобой дурно?        Мисария улыбнулась, чувствуя, как в горле набухает ком, размером с кулак, как он растет и ширится, не позволяя ей дышать полной грудью. Глаза неприятно зажгло, и в уголках уже предательски собирались слезы, готовые вот-вот хлынуть потоком. Деймон потрясенно молчал, с жадностью впитывая все ее эмоции и проявления чувств, несвойственных той Мисарии, которую он когда — то знал. — Только не говори, что ты все еще что — то чувствуешь ко мне. Ты ведь знаешь, кто я, Мисария…        Эти слова лишь усилили ее безмолвную истерику. Подбородок заметно дрожал, выдавая ее внутреннее состояние, но губы были плотно сжаты в тонкую линию, словно она пыталась запечатать все слова обиды, рвущиеся наружу. Увы, но это была слишком хрупкая маска, готовая рассыпаться от одного неверного слова, от одного сочувствующего взгляда.        «Разве я обращался с тобой дурно? Ты ведь знаешь, кто я»        Мисария смотрела на Деймона в упор и вспоминала жизнь, что постигла ее после него. Жизнь, что была похожа на старое, изношенное платье, когда-то яркое и нарядное, а теперь — выцветшее, с расползающимися швами и запахом пыли и разочарования. Каждый день был похож на предыдущий: холодный рассвет, проникающий сквозь щели заколоченных ставней, и тягучее, липкое чувство безысходности, словно паутина, опутавшая сердце. В зеркале отражалось не лицо, а маска — наспех наложенный грим, скрывающий следы бессонных ночей и горьких слез. Глаза, когда-то полные любви и света, теперь смотрели устало и отстраненно, словно видели слишком много, слишком рано.        Улицы встречали ее гулом и равнодушием. Каждый взгляд, брошенный в ее сторону, был словно удар плетью — презрение, жалость, похоть… Она научилась не замечать их. Не сразу, конечно, но научилась. Ночи были особенно тяжелы. В полумраке дешевых комнат, под аккомпанемент пьяных голосов и фальшивых улыбок, она продавала себя по кусочкам, теряя остатки гордости и достоинства. Каждое прикосновение оставляло на душе незаживающую рану, каждый взгляд — осколок разбитого зеркала, отражающий ее собственную боль.        Иногда, в редкие минуты тишины, когда город засыпал, она вспоминала его лицо и эти воспоминания были словно яркие вспышки, освещающие темную бездну ее настоящего, но лишь для того, чтобы сделать боль еще острее. И лишь иногда, когда в небе проглядывала робкая звезда, в ее глазах мелькала искра надежды — надежды на то, что однажды, возможно, она сможет вырваться из этого порочного круга и начать все сначала. И этим надеждам суждено было сбыться. Она сумела вытащить себя из этого болота, чтобы вновь окунуться в него с головой? Или, быть может, боги желали проверить ее на прочность, искушая этим мужчиной, что теперь сидел перед ней, как ни в чем не бывало? Мисария знала, что возненавидит себя за это. Знала, что будет презирать свое отражение и проклинать свои чувства. Но сейчас она вновь выбрала его.        — Ты играл мной и моей жизнью, — Мисария тяжело вздохнула, прежде чем сдаться и податься к нему. Ближе. На колени, обняв руками за шею, скрыв за его волосами лицо, полное ненависти к самой себе. — Ты приходил ко мне, когда тебе было плохо, ты пил меня, подобно разгоряченному путнику из холодного колодца, а затем плевал в меня. Впрочем, сдается мне, так ты поступал и поступаешь со всякой женщиной, с которой имеешь дело. Я презираю тебя, — язык шептал одно, но мягкие губы выцеловывали контур его лица. — Как и всякая женщина, с которой я имел дело, — Деймон крепко прижал ее к себе, полной грудью вдыхая давно забытый, но от этого не менее любимый аромат. — Правда, я не помню, чтобы что — то тебе обещал. Я никогда никому ничего не обещал. — Только клялся, — едко заметила Мисария, поглядывая на его губы. Как же хотелось вновь ощутить их прикосновение, как же хотелось вернуться в его объятья хотя бы на одну короткую ночь. — Только клялся, — охотно повторил Деймон. — Можешь мне не верить, но я вспоминал о тебе. Точнее не забывал. — Я не верю тебе. Ни одному слову. Но, признаться честно, мне так приятно видеть тебя здесь. Снова, вновь, опять, вопреки! Ты пришел в мой дом, в мою обитель, даже не будучи уверенным в том, что застанешь меня. Да, ты определенно скучал. — Порой мне так хочется забыться, — зашептал ей в ухо Деймон, бессовестно шаря руками по все еще идеальному телу, вспоминая каждый его изгиб и по — особенному чувствительные точки. — Жить по — прежнему, без оглядки назад, в свободном полете, без обязательств, без сомнений. Вернуться во времена, где единственной моей проблемой была слепота Визериса, его глупая доверчивость и полное попрание меня. Я старею, Мисария. Я все чаще оглядываюсь назад. Я не хочу принимать реальность, меня так привлекает прошлое.        — Готова помочь тебе, — Мисария довольной кошкой отстранилась от него, желая вновь рассмотреть столь любимое и одновременно ненавистное лицо. — Только, сначала, позволишь мне сделать то, о чем я мечтала столько лет?        — И что же? — Деймон, в предвкушении, подался вперед, ожидая что — либо из ее арсенала заводных штучек, однако, совершенно неожиданно, получил смачную пощечину. Резкий, обжигающий, унизительный удар, от которого его лицо пронзила боль, а в ушах зазвенело. Удивление, чистое и неподдельное, отразилось в его глазах. А затем, он резко встал и гневно швырнул ее на пыльную тахту.        Комната наполнилась ее громким смехом.       

***

Ларис Стронг расположился за своим массивным столом, заваленным пергаментами, картами столицы и кучей других полезных мелочей, которые он использовал для своих темных дел. В воздухе витал запах воска, чернил и чего-то еще, чего-то, что выдавало его связь с запретными знаниями. От распахнутого окна неприятно тянуло холодом, однако Ларис продолжал сидеть, поддавшись лени. Кажется, на море опять собирался шторм, вопреки мнению королевского синоптика. Ларис победно усмехнулся. Час назад он жаловался Орвилю на ломоту в костях, на боль, пронзающую ногу от бедра до самой ступни, и предрекал бурю или град, несмотря на то, что солнце еще светило. Что же, буря и впрямь надвигалась. И последствия ее обещали быть куда страшней, нежели от ветра и волн.        Взгляд королевского Паука был прикован к одному из пергаментов, когда в кабинет вошел стражник, с побледневшим, от напряжения лицом. Одна из его пташек передала записку с пометкой срочно. Ларис поднял глаза и жестом велел стражнику подойти ближе. Изгвазданный клочок бумаги приземлился на его раскрытую ладонь подобно птичьему перышку. Ларис раскрыл его, полагая прочитать очередной унылый донос, но чем дольше он смотрел на аккуратный почерк, тем отчетливее преображалось его вечно хмурое, равнодушное лицо. Стражник, доставивший ему послание, облегченно вздохнул, ведь мастер над шептунами явно остался доволен. Его глаза, тусклые, как зимнее небо, вспыхнули ярче звезд, отражая пламя свечи, что плясала на столе. Губы, обычно плотно сжатые в молчаливом терпении, приоткрылись в немом изумлении. Было совершенно очевидно, что в этом донесении скрывалось нечто, что способно было изменить ход игры.        — Ошибки быть не может?        — Нет, милорд. Принц Деймон в городе и мы знаем, где и с кем он проведет ночь.        — Прекрасно. Где сейчас его величество? — хриплым голосом спросил Стронг.        — В зале заседаний, милорд, — последовал ответ.        — Подай мне трость, — Ларис решительно поднялся на ноги, желая как можно быстрее увидеть Эйгона и сообщить ему потрясающую новость.        Каждая отрывистая поступь его изуродованной ноги отдавалась эхом в каменных стенах, словно предвестник недобрых вестей. Его лицо, обычно скрытое за маской непроницаемости, сейчас было напряжено, а глаза, по привычке, метались по сторонам, точно выискивая невидимых врагов. Тяжелый плащ из темной шерсти скрывал его сутулую фигуру, но не мог скрыть нервного подергивания пальцев, сжимавших ничтожный клочок бумаги. Благодаря ему война могла завершиться, так и не перейдя в острую стадию и Лариса невероятно взволновал масштаб благодарности молодого короля, когда тот узнает, какой дар ему преподнес Стронг. Впрочем, дойти до Эйгона Ларис не успел, ведь, в в конце коридора, он увидел их: королеву Алисенту и принца Эймонда.        Алисента, как всегда, держалась с достоинством и величием, но даже в ее осанке чувствовалась напряженность. В фигуре Эймонда, облаченного во все черное, наоборот, виднелась непринужденность и грациозная лень. На первый взгляд, могло показаться, что вдовствующая королева была занята своим привычным делом. Она отчитывала сына за своеволие, а он, по — обыкновению, спорил и не соглашался.        Ларис остановился, прислонившись к стене. Он не хотел, чтобы его заметили, но и уходить не собирался, зная, что случайные встречи в Красном замке редко бывают случайными. Он ждал, наблюдая, как королева и принц о чем-то переговариваются. Их голоса были слишком тихими, чтобы он мог разобрать слова, но по их жестам и выражениям лиц он мог понять, что разговор был серьезным и, возможно, неприятным.        Это не продлилось долго — Эймонд почувствовал, что за ним наблюдают. Прекратив беседу, он замер, пройдясь острым, хищным взглядом по стенам и теням от факелов, что танцевали в полумраке, а затем медленно отвернулся от матери, продолжая всматриваться в недружелюбную темноту сводов Красного замка. Прошло еще мгновение, прежде чем единственный глаз принца выцепил смутный силуэт, едва различимый, словно тень, отделившаяся от тьмы.        — Что происходит? — встревоженно спросила Алисента.        — За нами кто — то наблюдает, — злобно ответил Эймонд, устраивая руку поудобнее на эфесе клинка.        — Моя королева, мой принц, прошу простить, — Ларис вынырнул из темноты, цепляя на лицо одну из своих наиболее приветливых улыбок. — Кажется, я ненамеренно прервал вашу беседу.        — Прячетесь от меня, Стронг? — Эймонд сменил гнев на милость, с усмешкой осматривая его с ног до головы. — Все пошло совсем не так, как мы с вами планировали, не так ли?        — Эймонд, мой дорогой, я не смею тебя более задерживать, — Алисента спешно перевела его внимание на себя, боясь, что принц выскажет вслух крамольные идеи и тем самым вновь поставит себя в крайне невыгодное положение. — Прошу, прими во внимание мои просьбы, я твоя мать и я волнуюсь за тебя. Всегда.        — Доброй ночи, мама, — Эймонд кивнул ей в согласном жесте и обогнув Стронга, бросил шепотом:        — Ты мне заплатишь, хромая крыса. Я ничего не забыл и ничего не простил. Стронг промолчал, ниже опустив голову. Алисента, дождавшись, пока шаги Эймонда стихнут, подошла ближе к своему некогда преданному другу. Их взгляды встретились. Она будто видела его насквозь. И в ее глазах не было той ярости и ненависти, которую он наблюдал неделями раньше, когда подсыпала ему яд и с наслаждением наблюдала, как он умирает. Этот взгляд был гораздо хуже. Сейчас на него смотрело превосходство, выточенное из льда и презрения. — Принц расстроен, — Ларис отвел глаза и поспешил найти оправдание резкости Эймонда, но Алисента в нем не нуждалась. — Моя королева, вы все еще разгневаны на меня?        — Нисколько, лорд Стронг, — уголки ее губ едва заметно приподнялись в насмешливой полуулыбке, выдавая скрытое торжество над чужой неудачей. — Ведь мы же пришли к соглашению, не так ли?        — Разумеется, ваше величество, — поспешил ее заверить Ларис. — Но, принц Эймонд считает, что…        — Это ваши с ним дела, — Алисента не дала ему договорить, демонстрируя насколько ей безразличны его проблемы. — Я больше не стану вас защищать.        Ларис понимающе улыбнулся ей в ответ. Они простояли так еще мгновение, разделенные невидимой стеной, воздвигнутой из секретов, лжи и предательства. Ларис не сделал шага навстречу, да и Алисента, судя по всему, не попыталась смягчить холодность момента:        — Доброй ночи, милорд.        — Доброй ночи, моя королева.        Так они разошлись в разные стороны замка, погруженные в свои мысли. Точно зная, что их пути, когда-то тесно переплетенные, теперь расходятся навсегда. Алисента Хайтауэр не прощала лжи. Ларис Стронг не прощал унижения.        Его нога вновь заныла. Стронг колебался. Стоило ли ему все же найти короля и доложить о том, что у него под носом притаился опаснейший из всех его врагов? А может, ему стоило утаить эти сведения, чтобы в дальнейшем…в глазах Лариса мелькнул холодный блеск. То, что пришло ему в голову звучало невероятно сложно и рискованно, однако Стронг не привык сомневаться в своих силах. Дело оставалось за малым: вернуться к себе и тщательнейшим образом все обдумать. Вдохновленный своим демоническим умом, Ларис спешно развернулся, желая как можно быстрее оказаться в родных стенах. И снова не успел. Эйгон, которого он так хотел найти, сам появился на горизонте, в компании сира Кристона Коля. Они что — то тихо обсуждали, пока король не заметил согбенную фигуру своего мастера над шептунами. Деваться было некуда и Ларис сам поковылял к нему навстречу.        — Приветствую вас, лорд Ларис! Отчего вы бродите по темным коридорам в одиночестве? — Эйгон легко улыбнулся и с юношеским задором положил руку на его плечо. Та искренность и непринужденность, с которой король заговорил с ним смягчила враждебный настрой Стронга.        — Решил пройтись, ваше величество, — ответил Ларис, — подышать свежим воздухом, ведь ночь предстоит очень непростая. Узилища Мейгора полнятся мерзавцами, мне хочется лично спросить с них ответы.        — Я завидую вашему усердию, милорд. Иногда, мне кажется, что вы и не человек вовсе, — Эйгон похлопал его по плечу. Ларис скромно улыбнулся, с сожалением отмечая, что человеческого в нем куда больше, чем ему хотелось бы. Поврежденная нога прозудела в такт его мыслям.        — Я счастлив стараться ради вас, ваше величество, — Стронг склонил голову, успев заметить, как недружелюбно прищурился Коль. И этот туда же! Лорд — командующий посмотрел на Лариса так, словно тот был не просто советником, а каким-то подозрительным насекомым, которого он только что обнаружил в своем супе. В этом взгляде не было ни капли доброты, лишь холодная, анализирующая недоверчивость.        — Что у вас в руке? — поинтересовался Эйгон, заметив краешек бумаги, которую все это время Стронг зажимал в ладони. — Получили вести от ваших пташек?        — Ничего важного, мой король, — Ларис спешно сунул донесение в карман, — в рядах городской стражи появился перебежчик, его поймали и отправили в темницу. Вам не о чем беспокоиться.        — Уверенны? — Эйгон скосил глаза в сомнении. — Можно взглянуть?        — Разумеется, — Ларис не солгал и тут же вынул из кармана донос, содержащий именно те сведения.        — Будьте начеку, милорд, Рейнира не спустит нам убийства своего ублюдка, — Эйгон внимательно прочел записку и вернул ее Стронгу. — Я хочу знать обо всем, что покажется вам подозрительным. В любое время дня и ночи.        — Конечно, ваше величество, — пообещал Ларис.        — И не переутруждайтесь, выдрать изменникам ногти может кто — нибудь другой, — король улыбнулся ему на прощание, прежде чем вернуться к разговору с Колем и продолжить свой путь. Вскоре их шаги стихли.        Ларис же так и остался стоять в тени. Королевский Паук плетущий свою паутину в самом сердце власти.