Глава 32. Союз невозможных

       Солнце, пробиваясь сквозь узкое, занавешенное окно, вышивало золотыми нитями пыль, танцующую в полумраке комнаты. Деймон, в последние годы просыпавшийся от крика чаек, возни за дверью или, в лучшем случае, от резкого желания немедленно ввязаться в какую — нибудь авантюру (желательно кровавую), лежал неподвижно. Стояла тишина. Непривычная, почти пугающая. Он медленно открыл глаза, прислушиваясь к своим ощущениям. Ни головной боли, несмотря на две пустые бутыли, валяющиеся на полу, ни жгучей жажды кого — нибудь убить. Просто удивительная пустота в мыслях и покой на сердце. Странное сочетание. Особенно, накануне мести, которую он собрался вершить. Мести, о которой не хотелось думать.        Деймон слегка потянулся, ощущая приятную усталость в мышцах и не менее приятный жар от женщины, что спала рядом с ним, точнее на нем, свернувшись ядовитой змеей. Волосы Мисарии, цвета воронова крыла, рассыпались по его плечу, щекоча шею, вместе с теплом ее дыхания, что было легким и ровным. Спокойным. В прежние времена она не позволяла себе такой роскоши. Или это он не дозволял ей такой малости, пожизненно избегая утреннего пробуждения с женщиной? Чтобы то ни было, сегодня Деймон не хотел беспокоить ее, хоть ноющая боль уже начала пронзать его затекшую шею. Каждый его вздох, каждое движение могло нарушить ее сон, спугнуть хрупкий покой, которого, как ему показалось, она была давно лишена. И, если это поможет хоть немного искупить его вину перед ней, то он готов был потерпеть. Пойти на уступки. Сделать то, что совершенно ему несвойственно.        То, что случилось вчера… Встретить ее было как споткнуться о собственное прошлое, которое, казалось, было давно похоронено под слоем новых событий и лиц. Сначала — резкий, почти физический удар в грудь. Сердце, что всегда билось ровно и спокойно, вдруг заколотилось, как пойманная в клетку птица, а глаза, привыкшие смотреть со злобой и холодом, жадно заскользили по знакомым чертам красивого лица, чтобы, впоследствии, нехотя, но признать — годы, что минули с их разлуки, оставили на ней след, но не смогли затмить ту искру, что когда-то его пленила. Потом — волна воспоминаний. Ее смех, ее прикосновения, долгие разговоры, жаркие ночи, искренняя поддержка, вера в него так, как никто не верил и неизменная гордость в ясных глазах. Следом пришло осознание. Она здесь, стоит прямо перед ним, но уже другая. В глазах — отблеск новой жизни, в улыбке, пусть и вымученной — уверенность, которой раньше не было. И наблюдать это, к его огромному удивлению, оказалось неприятно. Неприятно видеть, что она смогла двигаться дальше, что она выжила без него. Без своего Порочного, мерзкого принца, принесшего ей только разочарование. Как же она посмела?        Внутри бесновалась сложная смесь чувств. Любопытство драло горло, подстегивая его проявить чудеса участия и узнать, как сложилась ее жизнь. А еще, совершенно неожиданно, его захлестнула ностальгия. По тем дням, когда они были вместе. И по вопросам, которые иногда становились пищей для неутешительных размышлений. По молодости, он часто прислушивался к себе, желая понять, что же он чувствует к обычной шлюхе, сумевшей пройти так далеко и проникнуть в его душу. У него никогда не было четкого ответа. Лишь эфемерные ассоциации. К примеру, их странные отношения часто напоминали ему дуб и плющ. Дуб не выбирал плющ, он просто рос, а плющ, словно по велению природы, тянулся к нему. Крепкий, цепкий символ верности, ведь плющ цепляется за опору до последнего вздоха. Но разве не есть это верность слепая, душащая и разрушающая то, что любит?        Любовь. Деймон ненавидел это слово, как и чувство, которое оно обозначало. И уж конечно, ничего подобного он к Мисарии не испытывал. Не горело в его груди пламя, не трепетало сердце при виде ее. Скорее, ощущал он нечто сродни… долгу. Долгу перед верным слугой, перед преданным псом, перед тем, кто всегда рядом, кто всегда готов разделить с ним и радость, и горе. Иногда, глядя в ее глаза, он чувствовал укол вины. Вины за то, что не может ответить ей тем же, за то, что не может предложить ей больше, чем просто защиту и удовольствия в ночи. Обычная шлюха? Страстная и красивая? Она была необычной. И видел он в ней не страсть, а надежность, не красоту, а верность. Именно верность, эта непоколебимая покорность, держала его крепче любых цепей. Он всегда выбирал ее. Из — за привязанности, из — за страха перед одиночеством, от которого она, словно верный страж, его оберегала. Он был пленником ее преданности, узником собственной несвойственной ему благодарности. И эта тюрьма, хоть и не золотая, была ему привычна и, в своем роде, даже удобна. Но, как известно, все хорошее, как и плохое, не может длиться вечно.        Порочный Принц. Он всегда был таким. Гордым, злобным, бессердечным, не ищущим чужих оправданий, неизменно считающим себя хозяином своей судьбы и вершителем чужих. Но в минувшую ночь, в тишине знакомых стен, его гордость оказалась лишь хрупкой маской, скрывающей зияющую пустоту и обычные, человеческие слабости.        Таргариен задрал голову, глядя на деревянные балки потолка, исчерченные тенями и паутиной. Отвратительный приступ самобичевания, наконец, оставил его в покое, оставив клубиться в его мыслях лишь обрывки сновидений. Яркие, но ускользающие, как утренний туман.        Прошла четверть часа. Солнце окончательно встало, нагло пробиваясь сквозь ветхие полотна на окнах, лучами касаясь лица Мисарии. Сначала это было лишь теплое прикосновение к векам, но постепенно превратилось в настойчивое требование проснуться. Она заворочалась и приоткрыла глаза. Комната была залита мягким, утренним светом. Но не это заставило ее сердце забиться чаще.        Она лежала на чем-то мягком и теплом. Не на жестком матрасе корабельной каюты, и уж точно не на пышных перинах в ее спальне. Это был мужчина. Осторожно приподняв голову, Мисария замерла, словно испуганная лань. Под ее щекой вздымалось и опускалось… плечо. Белоснежное, покрытое россыпью мелких, старых шрамов и горстью свежих, повторяющих форму ее длинных, цепких ногтей. Женщина тут же отпрянула, окидывая безмятежное лицо Деймона ошалелым взглядом.        — Не надейся, это не сон, — рассмеялся Деймон.        — В моем случае кошмарный бред, — Мисария откинулась на подушки и прикрыла глаза рукой. Большое количество вина, выпитого с непривычки, отозвалось пронзительной болью в висках. Она смутно помнила вчерашний день. Качка на корабле, долгожданный причал, красная черепица столицы, предатель Книзл и тот, кого она более никогда не хотела видеть. Его взгляд, горящий, как факел, его рука, скользнувшая по ее талии… А дальше — только обрывки воспоминаний, смешанные с вином и желанием.        Теперь же, в холодном свете утра, желание испарилось, оставив после себя лишь недосказанность, тяжелую, как рыцарские доспехи. Тишина повисла в воздухе, густая и давящая.

***

       Ей определенно было неловко. Его имя, некогда сладостное, теперь жгло язык, словно раскаленное железо, а встречаться с ним взглядом было все равно что смотреть в бездну, где утонули надежды и глупые мечты. Однако, они должны были поговорить. Она должна была задать вопросы, которые мучили ее столько лет.        Деймон сидел за столом, полностью одетый и собранный. Его мысли были слишком далеки от нее. Кое — что всегда остается неизменным.        Мисария подошла и положила перед ним несколько апельсинов, привезенных из Лиса, а затем села напротив, так и не удосужившись переодеться. Льняная простынь, которой она обернулась на манер дорнийского платья, выгодно подчеркнула ее все еще идеальную, гибкую фигуру. Впрочем, едва ли в этом была нужда. У Деймона была целая ночь, чтобы вновь восхититься ее телом. И он ничего не упустил.        Молчание было недолгим.        — Ты — хрупкая соломинка, связывающая меня с прошлым, — подобное откровение далось принцу нелегко, однако изрядное количество хмеля в крови сделало признание куда проще, а главное приятнее. — Первый человек за долгое время, которого я действительно рад был видеть. Единственная, пожалуй, кто помнит меня прежнего.        — Ну почему же? Уверена, нас таких много, — Мисария не спешила обманываться подобными словами, хоть они и приятно задели часть ее души. — Взять хотя бы твою жену — королеву? О, нет, не так. Претендентку на трон.        — Больше нет девчонки, чей бешеный взгляд сворачивал мне кровь, — сегодня Деймон не желал искать подходящих формулировок, высказывая все, как есть. Так, как он чувствовал. — Она выросла.        — Ты хотел сказать постарела? Тело, подарившее миру пятерых детей не может остаться в первозданном виде, как и мышление хозяйки этого тела. Ты должен был это знать.        — Тело? Я говорю о другом, а впрочем, в пекло. Ты не понимаешь.        — Я была достаточно умна, чтобы позаботиться об этом.        — Почему претендентка? — Деймон лишь сейчас зацепился за неприятное слово, мелькнувшее в ее речи. Извечный вопрос грызни между Таргариенами вновь занял главенствующее место в повестке тем, которые им следовало обсудить.        — Разве это не так? Твой племянник коронован, все было официально, при свидетелях. Закон формально соблюден, как и традиция. Получается, что он настоящий король, а твоя жена и ты…вы претенденты! Хотя, мне больше нравится слово «самозванцы».        — А мне нравится, когда твой рот занят кое — чем другим. Лучше расскажи, что про это говорят в Эссосе? О чем шепчутся магистры Лиса?        — Я не скажу тебе ничего нового. У Рейниры мало поклонников, несмотря на ее право первородства. Многие желают вашей стороне поражения и я думаю, ты догадываешься о причине.        — Я не виноват в том, что Три шлюхи оказались столь обидчивы. К тому же, последние годы им досаждал лорд Веларион, меня среди них не было.        — Крагхаса Драхара разрубил на части не лорд Веларион, а ты. Проклятьями на уста народов Триархии ложится не лорд Веларион, а ты. У них есть причины тебя ненавидеть.        — Будет очень трудно, но, я переживу это несчастье, — Деймон тяжело вздохнул, изображая расстройство в высшей степени. — Если с нами все понятно, что же говорят об Эйгоне?        — Ничего. Принц, как и твоя жена, не утруждал себя чем — либо, не доставляющим ему удовольствия. Он жил в тени, его никто не знает. В отличие от его брата. На Эймонда Одноглазого делаются большие ставки, как и на тебя, в свое время.        — Его любят сравнивать со мной, — утвердительно кивнул Деймон. — И что же, видят сходства?        — Он твой сын?        Вопрос повис в воздухе. Деймон не шелохнулся. Мисария слегка наклонила голову, раздумывая стоит ли ей дальше продолжать этот разговор. И сразу же решила, что стоит.        — Говорят, что королева Алисента, в годы своего брака, искала утешения не только в молитвах. Я не видела принца, но видела Вхагар. Он покорил ее ребенком и это многое говорит о его характере. Похоже, у него твой нрав, твоя жестокость и… твоя кровь?        — Моя кровь? Да, так или иначе. Однако, мне ненавистны бастарды, Мисария. И ты об этом знаешь.        — Знаю. Как и то, что от этого бастарда ты бы ни за что не отказался. Не так ли, мой принц?        — Я не слишком бы горевал, будь у меня сейчас двадцатилетний сын верхом на Вхагар, ты права.        Мисария нисколько не удивилась.        — Хорошо, — она удовлетворенно кивнула, хотя любопытство внутри было совсем не удовлетворено. — Следующий мой вопрос будет простым.        Деймон предвкушающее откинулся на спинку скрипучего стула.        — Она стоила того? Леди Лейна Веларион, ради которой ты окончательно рассорился со своим братом? Брак с ней принес тебе радость?        — Лейна была дочерью второго человека в государстве, Мисария, — Деймон заколебался, прежде чем решить ответить на ее вопрос честно. Прошедшие годы, проведенные порознь, отучили его от откровенных разговоров.        — А я думала, что вторым человеком в государстве был Отто Хайтауэр, — Мисария знала, что рискует, называя имя столь ненавистного Деймоном десницы вслух, однако любопытство было куда сильнее.        — Наш союз был выгодным для обеих сторон, — с нажимом продолжил Деймон, демонстративно пропуская мимо ушей упоминание этого рыжего демона, взбаламутившего спокойствие их дома много лет назад. — Таргариен, верхом на одном из сильнейших драконов показался Корлису более приемлемым мужем, нежели бравосийский недоносок, с благородной кровью и пустым карманом. Так что да, она того стоила.        — И что же? Ты любил ее?        — Возможно не так, как должен любить жену порядочный муж, но… скорее да, чем нет. Десять лет, проведенные подле нее, наверное, были лучшими в моей неспокойной жизни. Веришь ли, я даже решил, что смогу оставаться в стороне, занять позу наблюдателя и не вмешиваться в войну, что уже тогда была очевидной. И, кто знает, если бы она не погибла, я бы действительно поступил именно так. Я бы переборол свою жажду.        — Что с ней произошло? На самом деле? — Мисария, уловив его удивленный взгляд, поспешила оправдаться. — Я…я намеренно избегала вестей о тебе, не желая вредить себе еще больше. Ты был мертв для меня.        Деймон понятливо усмехнулся.        — Рождение наследника для Таргариена подобно восходу солнца после долгой ночи. Крик новорожденного сына — это не просто звук новой жизни. Это звук триумфа, звук надежды, звук уверенности в завтрашнем дне. Джехейрис созвал Великий совет лишь из — за того, что лишился всех своих сыновей. Рейнис отвергли на Великом совете лишь из — за того, что она женщина. Визерис велел убить Эймму лишь из — за желания обрести наследника. Лейна выросла с этой системой ценностей, и, конечно, была одержимой идеей подарить мне сына, считая это своим прямым и неукоснительным долгом. Особенно ее подстегивали письма Лейнора, который с завидной регулярностью хвастался рождением очередного наследника. Бастарда, если говорить откровенно, — Деймон тяжело вздохнул, мысленно возвращаясь в те далекие годы и живо представляя перед собой взволнованное лицо Лейны, которой лекарь сообщил долгожданную новость. — Хотел ли я сына? О, да! Безумно. Ты знаешь о моих мечтах больше, чем кто — либо другой. Но, вместе с тем, я никогда не говорил об этом с Лейной. В моей жизни были слишком яркие примеры того, что может статься с женщиной, которая, не думая о себе, желает исполнить волю мужа. И тем не менее, когда я впервые увидел своих дочерей, мир вокруг словно затих. Это было удивление, смешанное с чем-то совершенно новым и незнакомым. Это было нечто большее, чем просто радость. Я смотрел на их спящие, безмятежные лица, и в моем сердце, закаленном огнем и кровью, просыпалось нежное, почти болезненное чувство. Я был готов защищать их от всего мира, от любой опасности, от любой боли. Полагаю, это и зовется родительской любовью. Не думал, что когда — либо ее познаю.        — Но?        — Мы вынуждены жить по законам андалов. Правят мужчины. Сын может унаследовать мой меч, мои доспехи, моего дракона. Мой наследник, мой преемник, мое продолжение. Это не прихоть. Лишь необходимость. Противоречие, раздирающее изнутри. Лейна знала меня, понимала суть вещей. Вторые роды убили ее. Я так и не узнал, кого боги отняли у меня. Был ли тот несчастный ребенок сыном или дочерью.        — У тебя есть сыновья. Мальчики, рожденные женщиной с чистой валирийской кровью. Разве не об этом ты когда — либо мечтал?        — Я надеялся, что к сорока годам у меня будет не один взрослый сын. Двое, а лучше трое. Сильные, решительные драконьи всадники, с которыми я бы покорил весь мир. Но что же случилось на самом деле? Я впервые стал отцом в двадцать восемь, мой старший сын родился, когда мне уже минуло тридцать шесть. Эйгону, моему наследнику, всего десять лет. Исполнилась ли моя мечта? Рассуди сама.        — Это лучше, чем ничего.        — Несомненно.        Мисария хотела спросить что — то еще, но не успела. Деревянная дверь, прогнившая от времени и сырости, с треском распахнулась и стражники ворвались в дом, явно предвкушая легкую добычу — семеро воинов с мечами наперевес против одного Таргариена, пусть и с репутацией отчаянного рубаки. Деймон медленно поднялся с места, протягивая руку к эфесу Темной Сестры. На его лице не отразилось ни тревоги, ни удивления — лишь холодное, расчетливое любопытство. Он любил битву, любил ощущение стали в руке, любил испытывать свои навыки против достойного противника. И хотя эти солдаты, несомненно, были хороши, они не были ему ровней. Темная Сестра закружилась в его руках, словно продолжение его тела, рассекая воздух и плоть с одинаковой легкостью, лишая жизни быстро и бесшумно.        Первые четверо мужчин умерли быстро. Троим повезло меньше.        Деймон равнодушно смахнул с лица капельки пота вперемешку с брызгами чужой крови. Он убил всех безумцев, что осмелились попытать счастья. Не сегодня. И не за его счет.        — Нам нужно уходить, я знаю надежное место, — Мисария бросилась к своим сундукам, желая выудить кошель с золотом. — Быстрее, Деймон, это лишь начало.        — Племянник шлет мне пламенный привет? — пробормотал он себе под нос, мельком разглядывая нашивку на плаще падшего воина. Неизменный золотой дракон на фоне глубокого, насыщенного зеленого цвета, изображенный в полете, с распростертыми крыльями, словно извергающим из пасти не пламя, а искры, похожие на россыпь золотых монет. — Нет, это не Эйгон, — Деймон брезгливо вытер лезвие о ткань, пачкая великолепную вышивку, — слишком мало людей. Я достоин куда большего размаха.        — Вы правы, мой принц, — тень скользнула по углу комнаты, и вместе с ней возник голос. Не громкий, не резкий, а тихий, вкрадчивый, словно шепот ветра, просочившийся сквозь неплотно закрытое окно.        Деймон и Мисария обернулись.        На пороге, где мгновение назад гулял сквозняк, стоял Ларис Стронг во главе нового отряда стражников.        Мисария еле сдержала усмешку. Над собой. Ей никогда не удавалось обхитрить эту хромую тварь. Она посмотрела на него в упор.        Ларис практически не изменился с момента их последней встречи. Все такой же бледный, неприятный, как поганка, выросшая в сыром подземелье. Все та же кожа, которая, как ей всегда казалось, натянута слишком туго на черепе и от того особо подчеркивающая острый подбородок и впалые щеки. Все та же мерзкая, довольная улыбка, растянувшаяся на его тонких губах. Только сейчас в ней читалось какое-то гадкое торжество, словно он провернул величайшую пакость в своей жизни и наслаждался ее последствиями. От одного взгляда на него становилось не по себе. Хотелось отвернуться и больше никогда не видеть эту бледную маску с этой отвратительной ухмылкой. Она так и сделала, резко повернув голову в сторону Деймона.        Это помогло. От принца повеяло ледяным спокойствием. Ни единого движения, ни единой перемены в выражении лица. Лишь глаза, словно угли, начали тлеть ярче. Он медленно шагнул вперед, опираясь на меч, смакуя момент, позволяя напряжению нарасти до предела. Затем на его лице расцвела улыбка. Не теплая, не приветливая, а хищная, словно у волка, почуявшего запах крови.        — Так, так, так! Принц Деймон, — Ларис взял на себя бремя первого слова, охотно склоняя голову перед мужчиной, а затем переводя взгляд своих равнодушных глаз в сторону Мисарии, застывшей перед ним, — леди Мисария! И почему я не удивлен, застав вас вместе? Старая любовь не ржавеет, не так ли? О, можете не отвечать, я вижу и сам, — он шутливо улыбнулся, рассматривая следы страстной ночи на белоснежной коже лиснийки. Впрочем, Мисарию это нисколько не смутило, несмотря на то, что она стояла наглядным пособием перед дюжиной крепких мужчин, сопровождавших мастера над шептунами. Ее больше тревожило то, что Деймон молчал и не спешил сносить с плеч голову Стронга. — Мой принц, вы проникли в город тайно, наверняка с коварным планом, преследуя не самые благородные цели. Как это понравится королю Эйгону? И насколько щедрой окажется его благодарность, если я преподнесу вас ему в дар?        — Рискнете узнать это наверняка, лорд Стронг? — Деймон скучающе усмехнулся. — Не сомневайтесь, я размозжу вашу голову прежде, чем ваша охрана изволит пошевелиться, — принц огляделся по сторонам, явно намекая на трупы, заполнившие небольшую комнату.        — Нисколько в этом не сомневаюсь, — Ларис проследил за его взглядом и довольно кивнул, — эти люди перестали меня устраивать и я все не мог найти времени, чтобы от них избавиться. Вы оказали мне добрую услугу, мой принц. И я смиренно прошу еще об одной. Примите меня как гостя, — Ларис доверчиво шагнул вперед, но тут же встретил сопротивление. Деймон, наконец, перестал использовать меч в качестве опоры и направил острие на грудь Стронга. Сталь и тело разделяло мизерное расстояние. Охрана мастера над шептунами заметно напряглась, однако без его приказа не посмела что — либо предпринимать.        — Вы, должно быть, спятили, Стронг. Принять вас как гостя? Что еще предложите? Отобедать с узурпатором?        — Его светлость в плохом расположении духа, очень жаль, — Ларис и не думал отступать, упиваясь гневом самого опаснейшего человека в королевствах. Второго, после самого Стронга, разумеется. — И все же, вам придется посвятить свое утро мне, принц Деймон. Поверьте, вы недооцениваете мои возможности и я крайне не советую их проверять. Я человек дела, а не слов. Сегодня я ваш союзник.        Принц прищурился, словно ястреб высматривающий мышь, стараясь уловить хоть малейший признак фальши в неизменно учтивом поклоне Стронга, в его тихом, почти шепчущем голосе, в его бесцветных, лживых глазах.        — Если бы была моя воля, ваш труп уже успел бы остыть к этому часу, принц Деймон, — Ларис ласково улыбнулся, словно желая облегчить муки выбора, которого, на самом деле, у Деймона не было, — я хочу помочь и вам придется поверить мне на слово. Примите меня — облегчите себе задачу. Решите отказать — не выберетесь из города живым. Я захлопну все ловушки и загоню вас в угол. Вам ничто не поможет.        — Ты осознаешь, кому угрожаешь, Стронг?        — Осознаю, мой принц. И это, должен признаться, очень приятно.        Деймон ненавидел это. Ненавидел саму необходимость. Ненавидел липкое, ползучее ощущение, будто его затягивают в паутину, сотканную из лжи и интриг. Но выхода не было. Нужно было научиться расставлять приоритеты. Нужно было уметь наступать на горло своей гордости.        — Что же, лорд Стронг, — Деймон убрал острие клинка в сторону, позволяя Ларису короткое ликование, — почтим вековые традиции гостеприимства?        — Я не наврежу вам, а вы не навредите мне, — Ларис перестраховался, напоминая Деймону о нюансах обычая. — Прежде, вы позволите немного поколдовать в вашей скромной и очень уж пыльной обители? — мастер над шептунами продолжал улыбаться так, будто желал перевыполнить годовой норматив дружелюбия и фальшивой искренности.        Не дождавшись ответа от ошеломленных хозяев, Паук вольготно махнул рукой и двери отворились вновь, впуская в дом людей с дымящимися подносами наготове. Немыслимо, но Стронг привел с собой…поваров. Следом за ними вошли новые стражники, навьюченные мешками и ящиками, в которых явно хранилось нечто ценное и, возможно, хрупкое.        Закипела нехитрая работа.        Первым делом вынесли тела убитых и смыли все следы, которые могли указать на недавнее происшествие. Старые, скрипучие полы засверкали чистотой, стоило стереть с них пятна крови и многолетней пыли. Пока повара разделывали зажаренную дичь, кто — то заботливый отмывал стол от паутины и грязи, чтобы, впоследствии, расстелить на нем свежую, накрахмаленную скатерть. Из закромов бездонного ящика вытащили начищенное столовое серебро, сервировочные салфетки и приборы. Откуда — то, словно по волшебству, появились крошечные букетики свежих, ароматных цветов, которые тут же украсили небольшой стол. При виде них, Стронг довольно улыбнулся, а Мисария не сдержала глупой усмешки, вероятно, найдя это сочетание слишком уж забавным. Мастер над шептунами сейчас, лорд — дознаватель в прошлом, ужас и страх каждого узника в подземельях Мейгора, дьявол в жалком человеческом обличье и…цветы?        — Вас что — то смутило, леди Мисария? — Ларис не оставил без ответа столь наглое, по его мнению, проявление мыслительной деятельности.        — Нет, милорд, ничуть, — лиснийка лишь сдержанно улыбнулась, — я восхищена вашим тонким вкусом.        Разделавшись с основным блюдом, повара шустро увенчали им центр и принялись за нарезку другой снеди, без которой Ларис Стронг не представлял свой обычный прием пищи. На столе появились налитые, спелые фрукты, манящие превосходным ароматом: румяные яблоки, сочные груши, пушистые персики и гроздья крупного, бордового винограда, покрытого сизым налетом вперемешку с каплями воды. На длинном, фарфоровом блюде разложили сыры: от твердого, с ореховыми вкраплениями, до мягкого, пронизанного прожилками благородной голубой плесени. Маленькие глиняные горшочки, хранившие в себе густые фруктовые сиропы и ягодные джемы, примостились рядом с тарелками с тонконарезанной вырезкой вяленой оленины, окружающими большой, глиняный горшок с дымящимся супом. По краям стола водрузили кувшины с прохладными напитками: медовухой, настоянной на травах, и яблочным сидром, искрящимся в лучах утреннего солнца. Аромат свежеиспеченного хлеба, с хрустящей корочкой и мягкой сердцевиной, смешался с остальными запахами, вызывая голодные спазмы в желудках всех присутствующих. Завершила эту картину бутылка вина, закупоренная воском, с символом дома Редвинов, выдавленным на сургуче.        — Благодарю, — Ларис окинул слуг вежливой улыбкой и жестом велел убраться прочь. Люди, подхватив все лишнее, поспешили исполнить волю мастера над шептунами.        Зала опустела и лишь богато накрытый стол свидетельствовал о том, что мгновение назад здесь топталась целая толпа.        — Прошу прощения, ни для кого не секрет, что у меня шаткое здоровье, — Ларис нахально (и весьма удобно) расселся во главе стола, с опаской поглядывая на Деймона, чье лицо выражало до неприличия богатый спектр эмоций. От неприкрытого удивления до вящего желания вспороть дерзкому ублюдку глотку. — Не могу начать свой день без сытного завтрака. Угощайтесь, — он обвел рукой стол и для пущей убедительности сделал первый глоток. — Не беспокойтесь, еда и питье не отравлены. По — крайней мере, не сейчас. Закон гостеприимства, помните?        — Что же, допустим, — Деймон, наконец, нашел в себе силы прокомментировать увиденное. Впрочем, в голосе его не было гнева, как и ярости в светлых глазах. Более того, он даже нашел сложившуюся ситуацию комичной. Расскажи кому — нибудь и не поверят. — Это весьма невежливо с вашей стороны, милорд Стронг. Вы потревожили мой покой и явно ищете проблем на свою голову. Мне всегда было интересно, как ваша тоненькая шея носит такое безобразие? — насмешливый взгляд коснулся привычной, спутанной прически колченогого, с аппетитом макавшего черствую хлебную корочку в дивно пахнущий суп.        — Я должен был навестить вас еще вчера, по вашему прибытию в столицу. Прошу прощения, — Ларис сухо улыбнулся, — однако, я был крайне занят поручениями его величества и не успел должным образом подготовиться, — мужчина поднял руку верх, демонстрируя окровавленную манжету некогда белоснежной рубашки и порванный рукав камзола, ставших результатом очередной пытки в подземельях Мейгора. — Хочешь сделать что — то хорошо, сделай сам. Народная мудрость никогда не врет. Уж не поэтому ли вы здесь, мой принц? Собственнолично явились вершить возмездие?        — Если вы знали о том, что я пробрался в столицу, отчего не послали за мной отряд своих гончих? — Деймон недоверчиво скосил глаза, все еще ожидая подвоха. Будто сейчас дверь отворится и на пороге возникнет старшенький ненаглядный сынок Алисенты. Ухмыльнется так противно, улыбнется, громко засмеется, а потом велит обезглавить его посреди главной площади. Вот умора! От этой мысли у Деймона свело желудок. Нет, он не умрет так жалко и паскудно. Надеется, что не умрет.        — Во имя моей старой симпатии, мой принц, — Паук одарил его снисходительным взглядом, — помнится, мы неплохо с вами поладили, в те далекие времена, когда вас еще не изгнали со двора. О, его величество не знает о вас, — клятый Стронг буквально прочел его мысли или же заметил, как долго он пялился на дверь. — Никто не знает.        — И что же? Вы решили покаяться и выбрать правильную сторону?        — Увольте, я доволен стороной, на которой выступаю. Истина будет за нами, король Эйгон удержит трон предков.        — Вы так уверенны в этом?        — Вы не можете отрицать очевидного, мой принц. Эйгон и даже вы имеете больше прав на трон, нежели ваша супруга. Это не наша прихоть. Это традиция.        — Замечательно. Тогда, позвольте полюбопытствовать, с какой целью вы подвергаете себя риску? Чего хотите? Почему медлите с донесением?        — У нас на пути одно препятствие, мой принц. Почему бы не помочь друг другу?        — Дайте подумать. Вы прихвостень сучки из Староместа, вы сидите у ее ног и едите с ее рук. Теперь же вы хотите помочь мне? Услужить Рейнире? — оскорбления не сочетались с наиграно вежливым обращением Деймона.        — Вы осуждаете меня за верность, мой принц? Воистину, это обидно. Да, я годами служил королеве, был ее тенью, молчаливым стражем ее покоя, я был готов исполнить любой ее приказ, сколь тяжек он ни был. И, будьте уверенны, я не искал ни славы, ни богатства, лишь возможности облегчить бремя, лежащее на ее хрупких плечах.        — Вы любите ее?        — Долг каждого мужчины любить королеву. Однако, природа моих чувств к ней иная, нежели низменные желания тела или же глупые увещевания непостоянного сердца. Посудите сами. Ее слово было моим щитом, а поддержка — мечом, отбивавшим все нападки. Благодаря ее заступничеству, я смог сохранить свои честь и достоинство, хоть мой старший брат сделал все, чтобы запятнать наш дом. Моя преданность была особой формой благодарности. Более того, видя недостатки королевы, ее страхи, ее сомнения, я лишь укреплялся в решимости защищать ее.        — Хорошая речь, — одобрил Деймон, выслушав слова Лариса с таким видом, будто его заставили жевать песок. — Слезливая, трогательная и такая пустая. Верность? Достоинство? Простите, верно ли я услышал, честь? И как вы намерены защитить свою королеву, деля пространство с самым злейшим ее врагом?        — Я не ждал от вас понимания, мой принц, — Ларис лишь снисходительно улыбнулся. — Но и предателем зваться не согласен. Мое желание заключено в простой истине. Даже драконам порой стоит напоминать о том, что они вымрут без овец.        — Относите себя к последним?        — Я не нарушаю заветов пищевой цепи. Мы все зависим друг от друга, в большей или меньшей степени. Вы можете представить себе корабль, лишенный руля и парусов, брошенный посреди бушующего моря? Что станется с этим кораблем? Достигнет ли он нужных берегов? Сумеет ли уцелеть среди этой непогоды? Короли, мой принц, подобны кораблям. И без преданных слуг они рискуют очень скоро закончить свое плавание, а то и вовсе не выйти из гавани. Сила не в короне и не в троне, а в верности тех, кто этот трон окружает.        — Ну что же, значит, нам остается только посочувствовать узурпатору, — усмехнулся Деймон. — Его предал тот, в ком он не посмел бы сомневаться.        — Как много раз вам доводилось сомневаться в лояльности Почти Королевы? Ожидали ли вы такого удара от той, что долгие годы прикрывала тыл принцессы Рейниры? Привыкайте, мне известно обо всем, что происходит в вашем унылом пристанище.        — Она не приняла вашу сторону, злорадство неуместно.        — Так вы себя утешаете, мой принц? Ей необязательно принимать сторону его величества, достаточно того, что из игры выведен взрослый и опасный дракон. Но не тревожьтесь. Я умолчал и об этом.        — Принцесса Рейнис — слабая женщина, которой управляют предрассудки, — сквозь зубы проговорил Деймон. — Ее выбор, безусловно, огорчил истинную королеву. Как и меня. Не более.        — Предрассудки? Разве не вы позаботились о том, чтобы корабль сира Лейнора не достиг берегов Эссоса? Кстати, должен признать, что это было идеальное убийство.        — Я знаю, — Деймон никогда не страдал излишней скромностью, — чего не скажешь о вашей работе. Увы, но убийство не было идеальным. Если вы полощете грязное белье Драконьего Камня, думаю, вам известно и о том, что ваш старший брат выжил и долгие годы скрывался на другом конце земли. Как вам это, Стронг?        — Мной были приняты все меры, как мы и договаривались, — Ларис не преминул напомнить Деймону о его собственном участии в заговоре против Харвина, — я исполнил все безукоризненно. Идеально. От моего батюшки не осталось и пепла. Ни одна живая душа не выжила бы в том пекле, развернувшемся той ночью в обители Харрена.        — И, тем не менее, он жив, — Деймон развел руками. — Безликий рыцарь, что вернулся и готов служить королеве. Как раньше, так и впредь.        — Это ненадолго, — пообещал Стронг. — Во второй раз ошибки не будет.        — Я не доверю вам это дело во второй раз, — покачал головой Деймон.        — Признаться, я удивлен тем, что вы сохранили ему жизнь, мой принц, — Ларис подался вперед.        — У меня есть на то причины, которые я не стану с кем — либо обсуждать. Вы знаете, где он сейчас? Королева не дозволила ему остаться подле себя.        — Мои пташки видели его в Речных землях. Мой брат всегда был посредственным и крайне предсказуемым. Если до него дойдут вести о смерти принца Люцериса, то он вернется на Драконий Камень или же последует вашему примеру, явившись сюда. Я узнаю о его передвижениях в обоих случаях. Впрочем, я пришел говорить не о позоре своей семьи. У нас есть куда — более интересная тема для обсуждения. Итак, я прав в своих суждениях? Ваш приезд связан с трагической гибелью принца?        — Гибелью? Так в Зеленом совете называют нападение и жестокое убийство посланника на почве личной неприязни? Чтобы то ни было, вы зря надеялись, что королева Рейнира оставит без внимания подобную «случайность».        — О, мы не надеялись. В Зеленом совете данную неприятность обозначили, как устранение вражеского драконьего всадника, сулившего беды в будущем. Никто не говорит о случайности, ваше высочество, принц Эймонд убил принца Люцериса намеренно, ошибки не было. Он развязал войну и не отрицает этого. Более того, принц невероятно горд своим поступком.        Деймон довольно ухмыльнулся. Хоть кто — то из зеленых не прикрывался благими целями и прочей ерундой, которую невозможно было слушать. Он всегда уважал смелость. А бессовестную, безнравственную смелость вдвойне.        — Я слышал, что принц набожен. Убийство родича — смертный грех. Как же это вписывается в его нормы морали?        — В нашем мире, где боги часто служат лишь политическим инструментом и поводом для лицемерия, Эймонд действительно верит в силу молитвы и божественного провидения. Однако, принц поклоняется лишь Неведомому, а ему, как я могу скромно рассудить, нет дела до таких мелочей, как кровь, титул и обстоятельства. Как и вам, не так ли?        — Я бы не сдвинулся с места, если бы Люцериса настигла смерть в каком — нибудь другом месте, во время событий полномасштабной войны. Однако, он погиб, будучи послом. На нейтральных землях. Вы не воин, Ларис, но должны понимать, что это значит.        — Безусловно. Однако, и вы упускаете то, что Штормовые земли перестали быть нейтральными с того часа, как лорд Боррос присягнул королю Эйгону в лице королевы Хелейны и отдал свою дочь принцу Эймонду. Леди Марис Баратеон находится в Красном замке и готовится стать женой одного из свободных братьев. Вероятно, ярмо договорного брака примет на себя принц Дейрон.        — Боремунд не был ни самым ярким, ни самым амбициозным из Баратеонов, но его имя всегда произносили с уважением, как символ порядочности и преданности. Жаль, что его сын выбрал тропу измены и предательства.        — Лорд Боррос не поскупился отправить к берегам Драконьего Камня корабль, на котором доставили останки дракона принца Люцериса. Как ваша жена расценила этот жест? Узрела ли она в этом насмешку или же была благодарна?        — Вздумали потешаться, Стронг?        — Лишь желаю понять одну вещь. Рейнира Таргариен рассудительна или слаба?        — Рейнира Таргариен нерешительна.        — Вы осуждаете ее за это?        — Как королеву. Да. Будь она женщиной простой судьбы и незаурядного будущего, я бы простил ей это безволие.        — Надеюсь, вы сможете направить ее на истинный путь.        — А вы? Что можете сказать об узурпаторе? Чем он привлек вас?        — Я в него верю. Эйгон принадлежит сильнейшим домам Вестероса, он потомок двух великих историй. Он молод, умен, амбициозен и расчетлив. Он сочетает в себе пламя Таргариенов и холодную логику Хайтауэров, эти две стихии борются в нем, но он никогда не дает одержать верх какой — то одной стороне. Щепотка драконьего упорства и горсть зеленой рассудительности… Он, действительно, хорош, потому что помнит — истинный король не смеет обнажать свою слабость. У него не дрожат руки, когда он подписывает указы, обрекающие его народ на страдания, ведь грядущее столкновение ударит по каждому. Он не заикается, когда говорит о войне, которую сам же и развязал. Он отказывается быть жалкой марионеткой в руках алчных советников, он имеет свое мнение. И я знаю, что он способен на большие подвиги. При благоприятных условиях.        — Что вы подразумеваете под благоприятными условиями?        — Двум драконам не место в одном гнезде, как и двум солнцам на одном небе, — Ларис слегка улыбнулся. — Братья по крови, но враги по духу, лед и пламя, что вечно сталкиваются в яростной схватке. Их вражда, словно тлеющий уголь, ждет лишь искры, чтобы разгореться в пламя, которое может поглотить весь Вестерос. И эта искра, не сомневайтесь, находится где-то поблизости, в тени интриг и амбиций, готовая вспыхнуть в самый неожиданный момент. Я собираюсь предотвратить это. Принц Эймонд должен умереть. От вашей руки.        Деймон окинул Стронга тяжелым взглядом. Мисария не смогла сдержать злорадствующей улыбки.