Глава 33. Солнце, которому суждено погаснуть

Тьма еще цеплялась за горизонт, словно вор, не желающий расставаться с добычей, когда Тессарион мягко приземлилась у Логова, нехотя складывая кобальтовые крылья. Минувшая охота пошла ей на пользу. По — крайней мере, как заметил Дейрон, она стала куда послушнее.

***

Над Королевской Гаванью нависала густая, свинцовая пелена. Каменные стены Красного Замка казались грязными, серыми и угрюмыми, словно впитавшими в себя всю тоску нового, зарождающегося дня. Черноводная, обычно лазурная и игривая, сейчас была цвета мокрого пепла. В воздухе стояла влажная, прохладная дымка, проникающая под плащи городской стражи и заставляющая их кутаться плотнее. На сонных улицах царила тишина, нарушаемая лишь редким стуком копыт по мостовой и криками чаек, кружащих над гаванью в поисках добычи. Торговцы неохотно выставляли свой товар, а завсегдатаи таверн предпочитали оставаться внутри, греясь у огня и потягивая крепкий эль. Раннее утро было хмурым и неприветливым. Благо, это не продлилось долго. Час спустя, сквозь туманную завесу пробился первый проблеск света. Сначала это была лишь слабая полоска на горизонте, но она становилась все ярче и шире, разгоняя мрачные тучи. Постепенно, словно по волшебству, серое небо начало светлеть, приобретая оттенки нежно-голубого. И вот, наконец, прорвавшись сквозь последние остатки туч, солнце ослепительно засияло над столицей. Лучи, словно золотые стрелы, пронзили влажный воздух, заиграли на черепичных крышах домов, отразились на речной глади, превратив ее в сверкающее полотно. Сегодня был особенный день.

***

Солнце палило нещадно. В небе кружили драконы Эйгона и Хелейны. Толпа у Великой Септы колыхалась, словно огромное, многоголовое чудовище — люди стояли плечом к плечу, прижатые друг к другу жаждой вновь увидеть нового короля и его семью. Деймон, одетый в простые, ничем не примечательные одежды, тоже был здесь. Ни серебряных волос, ни горделивой осанки, ни привычной стойки — ничто в его облике не выдавало его истинную сущность. Он казался лишь тенью, затерявшейся в пестрой смеси торговцев, бедняков и бродяг, лишь простым наблюдателем. И смотрел он не свысока, как привык, а с земной, несвойственной ему позиции. Опыт обещал быть весьма интересным, если, конечно, не брать во внимание то, что на него дышали перегаром, толкали в спину или же норовили завязать увлекательнейшую беседу. — Люди — это полотно, огромное и темное, сотканное из тысяч нитей. Это не шелк и не бархат, а грубая, домотканая ткань, пропитанная потом, грязью и страхом. На ней, умелой рукой, нанесены мазки охры, багрянца и сажи — лица, искаженные гримасами, взметнувшиеся руки, лохмотья одежды. Вкрадчивый голос Лариса зазвучал в голове Деймона, возвращая его мыслями в минувшую ночь и разговор, который произошел между ними. — Подданные — это не единое целое, а скорее мозаика из отдельных фигур, каждая из которых затеряна в общей массе. В центре полотна — бурлящий котел страстей. Здесь лица искажены яростью, глаза горят фанатичным огнем. Руки сжимают оружие — топоры, вилы, дубины. Голоса сливаются в оглушительный рев, подобный грохоту приближающейся грозы. Свет на этом полотне скуден и мрачен. Он пробивается сквозь плотную завесу облаков, освещая лишь отдельные фрагменты. Фрагменты, что удобны королю или же его противнику. Вы не можете отрицать эту силу, принц Деймон. Вы видели, как благородные лица искажались злобой, как вчерашние друзья превращались в кровожадных врагов. Таргариен неторопливо переводил взгляд от одного лица к другому. Дети пробирались между ногами взрослых, боясь пропустить даже крупицу интересного. Матери крепко держали их за руки, опасаясь, что их затопчут в этой людской реке. Шепот предвкушения смешивался с ропотом недовольства — ожидание затягивалось, духота становилась невыносимой. — Толпа — это живое, дышащее существо, но в то же время — безликая масса, лишенная разума и сострадания. Она движется, как огромный зверь, повинуясь лишь инстинктам и чувствам. И горе тому, кто окажется на ее пути. Вы знаете, что делать, мой принц… Не так ли? Он знал. Знал, как сыграть с огнем. Знал, как превратить гнев народа в свой меч. Появились Золотые плащи под предводительством нового командующего. Деймон улыбнулся, отмечая про себя, что Гвейн Хайтауэр сильно изменился с момента их последней встречи на королевском ристалище, в день, когда сердце его брата погрузилось в вечное царство одиночества и отчаяния. — Брат королевы — хороший человек. Его вина лишь в этом, ибо честность и добропорядочность — синонимы нерешительности. Это порок. Непростительный. Деймон выбил наследника Хайтауэра из седла и едва не лишил жизни, а теперь был вынужден смотреть на то, как он встал во главе его людей. В глазах Порочного принца подобное действие значило ничуть не меньше, чем святотатство. — Он справедлив до мозга костей. Он верит в закон, в его незыблемость и необходимость для поддержания порядка, он судит по фактам, а не по слухам или предрассудкам, он всегда старается выслушать обе стороны конфликта, прежде чем вынести вердикт. Он взвешивает каждое решение, обдумывает все возможные последствия, и часто колеблется перед выбором. Это раздражает его подчиненных, привыкших к твердой руке и непоколебимой воле покойного Лютора Ларджента и дает простор для маневра вам, мой принц. Будьте так любезны, убейте его одним из первых. Пока Деймон размышлял, Хайтауэр успел разделить своих людей на отряды. Одни, слившись в живой барьер, щитами оттеснили толпу, действуя слаженно и быстро, словно отточенный механизм. Не били, не толкали, а лишь мягко, но настойчиво, направляли людей, создавая широкую, безопасную полосу от ворот Септы до самой площади. Другие, с копьями наготове, стояли неподвижно, готовые отразить любую угрозу. Третьи, зорко оглядываясь по сторонам, выискивали возможных смутьянов и тут же уводили прочь хотя бы мало — мальски подозрительных людей. Так, в мгновение ока, хаос уступил место порядку. Толпа, хоть и разочарованная тем, что ее отодвинули, застыла в предвкушении. Удостоверившись, что все меры предосторожности соблюдены, Гвейн сделал знак своему помощнику и спустя короткое время, вдали показались зеленые знамена и первые всадники из королевской гвардии. Их белые плащи, развевающиеся на ветру, казались символом чистоты и справедливости, хотя многие знали, что справедливость в Королевской Гавани часто была делом случая. По мере их приближения, Золотые плащи выстроились в почетный караул, взметнув длинные копья вверх. Гомон голосов стих, ведь на горизонте появился король. — Король Эйгон… Мы оба знали его еще мальчиком, когда он бегал по садам, гоняя голубей и дразня кошек. Тогда он казался просто озорным ребенком, но даже в его детских шалостях чувствовалась искра, что-то… другое, отличное от множества иных детей. Теперь, когда он занимает Железный Трон, эта искра разгорелась в пламя. Под маской пьяницы и гуляки скрывается ум острый, как валирийская сталь. Он наблюдает, слушает, впитывает. Он слышит людей, чувствует их слабости, их страхи, их желания. И использует это. Не всегда во благо, признаться. Эйгон восседал на крепком, вороном коне, чья ухоженная, блестящая шерсть лоснилась под лучами солнца. Конь, будто чуя близость святого места, нетерпеливо перебирал копытами, вздымая пыль с мощеной дороги. Голову короля венчала неизменная корона Завоевателя. Непреложный символ власти, выкованная из валирийской стали и украшенная рубинами, что горели, словно капли запекшейся крови. На поясе виднелись два клинка. Черное Пламя. Меч, прошедший сквозь огонь и кровь, символ дома Таргариенов. Кинжал, выкованный в благословенных стенах Старой Валирии, сохраненный Эйнаром, переданный им Завоевателю, а теперь занимающий позорное место в руках узурпатора. Деймон кисло усмехнулся. Толпа взорвалась приветственными вскриками, славя молодого короля. Он ответил им тем же. Легким кивком серебристой головы и искренней, неподдельной улыбкой. — Вы недооцениваете его. Как и многие во дворе. Глупцы видят в нем лишь избалованного юнца, не способного на серьезные решения. Они смеются над его прошлым, над его пристрастием к вину и женщинам. Они не чувствуют той силы, той воли, что скрывается под этой маской. И это их ошибка. Ваша ошибка, принц Деймон. Эйгон — опасный человек. Он может вознести Вестерос к небывалым высотам, а может ввергнуть его в пучину хаоса и крови. Тихая ярость куда страшнее открытой злобы, куда прожорливее показной дерзости. Свирепые люди похожи на костры — горят ярко, но быстро гаснут, оставляя после себя лишь пепел и горький дым. Они подобны обнаженным мечам, являют себя во всей красе, позволяя врагу подготовиться и отразить удар. Эйгон — яд, медленно просачивающийся в душу, подобно гнилому корню, подтачивающему могучее древо. Он не кричит, не бьет в барабаны, но плетет паутину ненависти в укромных уголках сердца. Приблизившись к септе, Эйгон спешился и отдал поводья одному из своих гвардейцев. Затем, нехотя поднял голову и взглянул на величественное здание, чьи огромные окна сверкали всеми цветами радуги. И, отчего — то, Деймон не прочел на его лице того трепета, который охватывал Алисенту, стоило ей оказаться у этих святых врат. — Открытая злоба может быть побеждена силой, дерзость — отражена храбростью. Но как сразиться с тем, что скрыто под маской смирения и покорности? Как укротить собственных надменных демонов? Эйгон подвержен гордыне, греху, что пуще черной чумы разъедает душу. Этот порок опасен для каждого, но особенно перед ним уязвимы сердца юнцов, что не познали ни тягот жизни, ни горечи поражений. Молодой король слишком уверен в себе, слишком полагается на свой ум и свою хитрость. Он считает, что может контролировать все и всех, но жизнь — это не доска кайвассы, где каждая фигура движется по предсказуемой траектории. Воспользуйтесь его горячностью, пока можете. Другого шанса не представиться. У порога, скрытом от глаз народа, его встречал септон Юстас. Седые, как первый снег, волосы обрамляли его лицо, а глаза, глубоко посаженные под нависшими бровями, горели тихим, но неугасимым огнем веры. Когда король приблизился к нему, Юстас медленно, с достоинством, поклонился. — Ваше величество, — произнес старик голосом, хриплым от многолетних проповедей, — Великая Септа открывает свои врата для вас. Да пребудут Семеро с вами и направят они ваши деяния. В словах прозвучало не только приветствие, но и негласное предостережение. Юстас, как истинный слуга Семерых, видел дальше блеска королевской короны и как никто другой знал, что бремя власти тяжело, а искушения велики. И теперь, он считал своим неизменным долгом напоминать королю о его ответственности перед богами и народом. — Благодарю, — Эйгон сдержанно улыбнулся, убирая руки за спину. — Желаете пройти внутрь? Или же намерены ждать королеву? — осведомился септон. — Вы готовы предстать перед ликами богов, мой король? — добавил Юстас, видя, что государь не в духе и явно не настроен на грядущее мероприятие. Эйгон глубоко вдохнул и тут же сморщился, ощущая тошнотворный, тяжелый запах ладана: — Я готов, Юстас. Насколько вообще можно быть готовым к тому, чтобы выслушивать ваши проповеди о грехах и покаянии, когда у меня дел непочатый край. И да, дождемся королеву. Боюсь, я не вынесу столь пристального взгляда андальских богов в одиночестве, — молодой король никогда не жаловал Юстаса. Впрочем, эти чувства были взаимны. Септон приподнял бровь, словно удивленный. Откровенность Таргариена развязала ему язык и он осмелился на дерзкий ответ: — Ваше величество, я польщен, что мои скромные учения занимают столь важное место в ваших мыслях. Но, уверяю вас, Семеро гораздо больше заинтересованы в вашей душе, нежели в ваших земных делах. Однако, думаю вы могли бы привнести нечто божественное и в любимую вами рутину. К примеру, освятить Железный Трон благословением Семерых? — Валирийский трон не нуждается в чьих — либо благословениях. Впрочем, вы всегда умели найти выгоду даже в молитве, Юстас. — Молитва, ваше величество, это ведь тоже, своего рода, вклад. В вечность, разумеется. Вы не задумывались о том, что будет с вашей душой после смерти? — голос Юстаса был тихим, но настойчивым, словно капля, точащая камень. — У меня есть дракон, гвардейцы и если верить придворным льстецам, ум. Думаю, они справятся с любыми внешними посягательствами на мою персону. Что же касается вечности… Я не буду тем, кто станет цепляться за обещания рая, за угрозы ада, лишь бы не признать, что все кончено. Я выбираю чувствовать солнце на своей коже, вкус вина на языке, ярость битвы в своих костях. Я выбираю творить, разрушать, любить, ненавидеть. Смерть не пугает меня, драконий огонь уничтожит и бренное тело, и грязную душу, оставив после себя лишь пепел. Пепел… да, это все, что останется. Просто рассеянная пыль, лишенная памяти и боли. Перспектива же вечного пребывания в компании ангелов, играющих на арфах, меня не прельщает. Не слишком ли это… однообразно? — Не могу ответить, ваше величество. Мертвецы не рассказывают сказок, как и ужасов. Нам не узнать этого до смерти. — А вы, Юстас, как планируете распорядиться своей душой? Надеетесь на повышение по службе в небесной канцелярии? Или, может, рассчитываете на личное облако с видом на адские котлы? Просто любопытно, так сказать, узнать о перспективах вкладов в вечность из первых уст? — О небесной канцелярии я не помышляю, не мое это дело — разбирать людские души по полочкам, словно книги в библиотеке. И личное облако с видом на адские муки мне не нужно, я видел достаточно страданий и здесь, на земле. Моя душа… она принадлежит не мне. Она — сосуд, наполненный молитвами, покаянием и надеждой. Я лишь стараюсь не пролить ни капли шагая по жизненному пути. — Ну что же, я желаю вам успеха в этом деле. — А я желаю успехов вам, мой король. Я верю, что вы вернетесь в лоно веры. — Это вряд ли. Мои ничтожные интересы связаны с другим лоном. Лучше скажите, что вы рассчитываете от меня услышать? Я ведь, кажется, перечислил все свои грехи на прошлой исповеди. Перед коронацией. — Грехи, ваше величество, как сорняки в саду. Их нужно выпалывать постоянно, иначе они задушат все доброе и светлое. К тому же, я уверен, за прошедшие дни вы успели насажать новых, — Юстас многозначительно посмотрел на короля. — Я и не знал, что вы так печетесь о моем саде. Неужели вы полагаете, что я не в состоянии отличить сорняк от цветка? Юстас склонил голову, стараясь скрыть усмешку. — Ни в коем случае, ваше величество. Я всего лишь хочу напомнить вам, о том, что сорняки имеют неприятную привычку маскироваться под розы. — Розы, говорите? — Эйгон широко улыбнулся, поражаясь наглости ветхого старика. — Вы не находите, что некоторые розы слишком колючие? Может, стоит их проредить? А то, можно и пораниться, пытаясь сорвать самый красивый бутон. Цветы должны приносить радость и удовольствие, разве я не прав? Он бросил на Юстаса взгляд, полный скрытого смысла. Тот высоко задрал подбородок, с явным недовольством сверкнув выцветшими глазами. — И, кстати, септон, раз уж мы заговорили о саде… Не кажется ли вам, что в последнее время кто-то слишком усердно поливает чужие грядки? — Остерегайтесь, ваше величество. Помните, Семеро видят все. Даже то, что вы пытаетесь скрыть от самого себя, — больше старик не изволил изъясняться туманными метафорами. Обиделся? Так легко и просто? Эйгон лишь пожал плечами. — Надеюсь, они не увидят, как я зеваю во время вашей проповеди. К сведению, я ненавижу розы. Не знаю цветка более посредственного и заурядного. В моем саду их не надобно. — Я не смею осуждать вас. Молодая королева стоит всех цветов мира, ваше величество, — проговорил Юстас, как завороженный глядя сквозь него. Эйгон обернулся. И тоже не сдержал улыбки. Королева Хелейна прибыла. Она была великолепна. Скучающая толпа вновь оживилась. Деймон протолкнулся вперед, чтобы посмотреть на нее ближе, ведь именно ее участие в минувшей трагедии вызывало у него более всего вопросов. — Судьба связала Хелейну с родным братом, в браке, который был заключен по ее твердой воле. Эйгон, веселый и беззаботный, был полной ее противоположностью. Он любил пиры, охоту и удовольствия, а она — тишину и уединение. Однако, несмотря на их различия, между ними возникла странная, но прочная связь. Годы, прошедшие со дня их свадьбы — лишь укрепили ее. Как ни крути, семь лет — внушительный срок. Ее платье, сотканное из плотного шелка, было расшито серебряными нитями, сплетающимися в сложные узоры, напоминающие звездное небо. Изумруды и бриллианты, мерцающие как утренний иней, украшали лиф и подол, отбрасывая отблески на мраморные плиты. На шее покоилось ожерелье из жемчуга, тонкие пальцы украшали золотые кольца, а в волосах, заплетенных в сложную прическу, сверкали хризолитовые шпильки. — Любовь, та пылкая и безумная страсть, что воспевают менестрели, не нашла места в их супружеских покоях. Эйгон искал утешения в вине и мимолетных связях, а Хелейна, погруженная в мир своих грез, не искала от него преданности. Но там, где не было низменных пороков, проросло нечто иное — крепкое, как сталь, и надежное, как вековое дерево. Она прибыла на службу, как и подобает королеве, в сопровождении принца Эймонда, маленького принца Джейхейриса, свиты рыцарей и фрейлин, завистливо поглядывающих на свою молодую госпожу. Звуки труб и барабанов возвестили о ее присутствии, и толпа вновь замолкла, жадно пожирая увиденное великолепие. — И все же, король любит ее. Больше, чем готов признать. Любит за проницательность, за тихую, ненавязчивую мудрость, скрытую за пеленой странностей. Он прислушивается к ее советам, пусть и не всегда следует им. Она уважает его как короля, как брата, как мужа, как мужчину и как простого человека. Она видит его изъяны, но не стремится их осуждать. Они брат и сестра, рожденные одной матерью от одного отца. Они муж и жена, принесшие клятвы перед ликами богов. Андальских и валирийских. Король и королева. Опора друг для друга. Союзники в борьбе за выживание. Он никогда не оставит ее, вопреки ее страхам. Не откажется. Не сможет. Медленным шагом Хелейна направилась к входу. И остановилась, едва не перейдя порог, застыв как изваяние. Джейхейрис удивленно вскинул голову, глядя на задумчивую мать. Эймонд напрягся. — Их союз крепок. Они могут доверять друг другу. Какой приятный дар, не так ли? И можете ли вы похвастаться подобным, мой принц? Нет, не мог. Между Деймоном и Рейнирой разверзлась пропасть, и последние мосты давно рисковали быть сожжеными. Порочный принц отмахнулся от серых мыслей, как и от навязчивого голоса Стронга в своей голове. Сейчас его интересовала лишь она. Хелейна Таргариен сожгла тело Люцериса Велариона. Эта деталь, прозвучавшая с уст мальчишки, посланного вестником смерти, произвела на Деймона неизгладимое впечатление. Странное довольствие разлилось в его черствой душе, какое — то необъяснимое уважение проснулось в холодном сердце. Какой она была, новая королева Вестероса? Какой был ее нрав, ее характер, несла ли она в себе толику родового безумия? Деймон не знал ответа ни на один из этих вопросов. Вторая дочь Визериса Мирного всегда выбирала оставаться в тени, не позволяя сторонним наблюдателям сделать выводы касаемо себя и ее роли, в назревающем конфликте. Даже клятый Стронг не смог сказать о ней ничего дельного, отмахиваясь общеизвестными фактами и собственными, ничем не подтвержденными мыслями. Деймон и сам привык видеть в младшей племяннице лишь тихую, немного странную принцессу, живущую в своем собственном мире грез и бабочек. И даже в редкие минуты семейного единения, он никогда не обращал на нее особого внимания, считая ее неинтересной и слишком кроткой для крови дракона, текшей в ее жилах. И зря. Сегодня ее взгляд, обычно ясный и безмятежный, был затуманен тревогой. Эйгон заметил это, как и мигом покрасневшее лицо, однако не спешил вмешиваться, решив позволить ей самой уладить внутренний конфликт. Там, за массивными дверями, звучали песнопения, славящие Семерых, но королева не могла заставить себя сделать последний шаг. Внутри бушевала буря. Стыд жег, словно раскаленное железо. Стыд за свою самонадеянность, за свою слепоту. Она переоценила себя, поверив в сказки, которые сама себе рассказывала. Она думала, что достаточно храбра, достаточно сильна, достаточно… особенна. Однако, с каждым днем, тяжесть греха, пусть и совершенного не ее волей и не ее рукой, словно свинцовый плащ, давила на ее плечи. В ее сердце поселились тени сомнений и сожалений. Она была уверенна, что недостойна предстать перед ликами богов, что ее молитвы будут звучать фальшиво, а покаяние — лицемерно. Эймонд, все это время стоявший рядом, окинул ее нетерпеливым, вопросительным взором. — Хелейна? — его голос прозвучал тихо, но при этом резко. Холодные пальцы огладили ее локоть. — Мы должны войти. Народ ждет. Аромат ладана, обычно успокаивающий, сегодня казался ей удушающим. Золотые лучи солнца, падающие на нее, не согревали, а лишь обнажали ее собственную ничтожность. Она чувствовала себя грязной, оскверненной, неугодной даже взглянуть на лики Семерых. Не после того, что она сделала. Не после того, как они лишили ее главного. Это случилось на следующий день после убийства Люцериса. Хелейна вдруг ощутила, что ее дар — видеть больше, чем другие: обрывки будущего, мерцающие образы прошлого, шепот грядущих угроз — ускользает, словно песок сквозь пальцы. Сначала она не поверила, снова и снова впиваясь взглядом в лица придворных, слуг, стражников, ища хоть какой-то отблеск, хоть малейший намек на то, что когда-то было ей доступно. Раньше, прикосновение ее взгляда к человеку открывало перед ней калейдоскоп возможностей, сплетение судеб, нити, ведущие к радости или гибели. Теперь же она видела лишь… лица. Пустые, непроницаемые маски, скрывающие за собой лишь повседневные заботы и мелкие интриги. Страх, холодный и липкий, начал сковывать ее сердце, ужас нарастал с каждой секундой, с каждым взглядом, не принесшим ничего, кроме разочарования. Она пыталась сосредоточиться, вспомнить те ощущения, которые сопровождали ее видения — легкое покалывание в висках, дрожь в кончиках пальцев и ускользающий аромат лаванды, который, казалось, всегда витал в воздухе перед тем, как завеса между мирами приоткрывалась. Но больше ничего не получалось. Покалывание в висках было скорее от напряжения, чем от предчувствия. Дрожь в пальцах — от холода, пробиравшегося сквозь тонкую ткань платья. Лаванда? Лишь воспоминание о ней, не более. Она чувствовала себя измученной, попытки объяснить необъяснимое были изнурительны. Может быть, она просто устала? Может быть, ее дар, если это вообще можно было так назвать, просто иссяк? Эта мысль, словно ледяной ветер, пронзила ее насквозь. Хелейна всегда считала свои способности проклятьем, в юности она жарко молила богов, старых и новых, избавить ее от видений, от этих осколков будущего, что ранили ее разум. Она мечтала о тишине, о покое, о возможности жить в настоящем, не заглядывая в бездну грядущего, ведь будущее их было ужасно. Хелейна видела смерть, видела предательство, видела кровь, что обагряла их знамена. Она видела, как рушатся башни, как гибнут драконы, как пламя пожирает все, что ей дорого. И каждый раз, когда видение отступало, она оставалась опустошенной, словно после тяжелой болезни, с предчувствием неминуемой беды, которую не могла предотвратить. Но вот, свершилось! Боги услышали ее молитвы, или, быть может, просто отвернулись от нее. Видения исчезли. Но вместо облегчения, вместо долгожданного покоя, Хелейна ощутила лишь пустоту, сделавшись в один миг слепой, глухой, беспомощной. Королева покачала головой, не поднимая глаз. — Что — то случилось? Тебе дурно? Мы можем вернуться, только скажи, — Эймонд выдернул ее из омута тревожных мыслей. Случилось. Ей было дурно. Она хотела вернуться. — Я… нет, я не могу, Эймонд. Я больше недостойна входить сюда. Участие на его лице сменилось раздражением. — Недостойна? — брат склонил голову ниже, чтобы его шепот дошел лишь до ее ушей. — Что за вздор ты несешь? Ты — королева. Ты должна быть там сегодня, это традиция, которую нельзя нарушать. Ну же, дорогая, улыбнись и подай всем пример. — Пример чего? — также равнодушно шепнула Хелейна. — Пример лицемерия? Как я могу молиться, когда моя душа черна от греха, который мы совершили? Как я могу просить прощения, когда я сама не могу простить себя? Эймонд устало вздохнул, бегло оглядываясь по сторонам. Его терпение, казалось, иссякло. — У всех есть грехи, Хелейна. В этом и есть смысл веры — в искуплении. Ты должна покаяться, а не прятаться от богов. К тому же, это мой грех. Мне за него отвечать, не тебе. Хелейна крепче сжала в руках веер, пытаясь внять его словам. Не вышло. Образ прошлого, словно призрак, терзал ее разум. Шепот, слезы, кровь, мертвое тело растерзанного Люцериса… Она видела его снова и снова, и каждый раз чувствовала, как ее сердце сжимается от боли и вины. — Тебя никто не заставлял, ты могла отречься от всего и остаться на нейтральной стороне, — зашептал Эймонд, — Эйгон явно предлагал тебе это и не раз. Ты сделала выбор, решив сражаться за нас. Что с тобой происходит теперь? Почему ты колеблешься, пытаясь усидеть на двух стульях? — Я не отказываюсь от своих решений, я не хочу святотатствовать! Я не могу, Эймонд, — королева хотела шагнуть назад, но не успела. Эймонд опередил ее, не давая пути к отступлению. — Мне нужно время. — Можешь, — жестко проговорил принц. — И времени у тебя нет. Возьми себя в руки, сестра. Не оглядывайся. Больше королева не спорила. Вернув самообладание, она медленно шагнула вперед. — Вот видишь, — самодовольно хмыкнул Эймонд, — мраморные плиты не разверзлись. Иди, Джейхейрис, — он аккуратно подтолкнул племянника вперед, едва задев тяжелой ладонью детское плечико. Хелейна не ответила. Лишь взяла сына за руку, нарушая протокол. До начала службы оставались считанные минуты. Часть толпы начала расходиться, получив желаемое, однако большинство стояло на своих местах, ожидая увидеть королеву — мать. В карете, обитой темным бархатом, Алисента ощущала себя пленницей не только пространства, но и собственных мыслей. Колеса мерно стучали по мостовой, отсчитывая секунды до прибытия в Великую Септу, но этот ритм не успокаивал, а лишь усиливал тревожное биение ее сердца. Солнце, пробиваясь сквозь узкие окна кареты, высвечивало бледность ее лица. В глазах, обычно полных решимости, плескался страх, словно отражение темных вод, скрывающих неизвестные глубины. Она сжимала в руках молитвенник, пытаясь сосредоточиться на тексте, но слова, выведенные на его страницах, казались пустыми и бессмысленными. Алисента знала, что ее ждет в Септе. Молитвы, покаяние, смирение перед ликом Семерых. Привычный ритуал, отточенный до совершенства, выверенные поклоны, потупленные глаза и заученные мольбы, текст которых не менялся так много лет. В пекло! Ее беспокоили не боги, не их кары она боялась. Истинная причина ее волнений кроилась в народе. Она опасалась гнева людей, гнева тех, кто видел в ней лишь честолюбивую интриганку, жаждущую власти. Слухи, словно ядовитые змеи, успели расползтись по Королевской Гавани. Языки без костей неустанно шептались о ее роли в восхождении Эйгона на Железный Трон, о ее влиянии на Малый совет, о ее ненависти к Рейнире. И хотя она старалась не обращать внимания на эти пересуды, они, словно капли воды, точили камень ее терпения. Пугали не глупые россказни, а будущее. Что ее ждало там, в завтрашнем дне? Сможет ли она удержать ускользающую власть, сможет ли защитить своих детей? Вопросы роились в ее голове, словно потревоженный улей. Время истекло. Карета остановилась. Двери распахнулись и яркий свет ударил в глаза. Алисента глубоко вздохнула, собираясь с духом. Здесь уже ждал сир Кристон, чтобы помочь ей сойти: — Моя королева. — Лорд — командующий. Когда Алисента твердо встала на землю, Коль не сразу отпустил ее руку. Он задержал ее на мгновение, словно убеждаясь, что она чувствует себя уверенно. — Вас что — то беспокоит? — В первый раз за долгие годы я прихожу сюда не как королева, а как простая женщина, — тихо проговорила она, поправляя юбки. — Необычные ощущения, непривычные. Как и то, что народ все еще дожидается меня. — Вы никогда не будете в их глазах простой женщиной, ваше величество, — справедливо отметил Коль, — вы никогда не потеряете любви и уважения своих подданных. — Хотела бы я быть достойной этого, — ответила королева с томным вздохом, — однако, даже сейчас, избавившись от своего бремени, я продолжу обманывать их взоры. Свобода пьянит хлеще любого вина, оттого мне все тяжелее изображать скорбь. Люди сочувствуют мне, а я чувствую лишь раздражение. Ложь на лжи, круговорот притворства. — Не корите себя. Годами вы служили на благо государства, играя роли, в которых вас желали видеть. Это традиции, то, над чем короли не властны. Счастливые моменты сопровождаются улыбками, как и горе слезами. Народ напуган, так позвольте найти ему утешение. В конце концов, подданным совсем необязательно знать, что сердце королевы давно освободилось от печали. — Вы правы. Благодарю, сир Кристон, — Алисента одарила его мимолетной улыбкой, — ваши слова, как и ваше присутствие, придают мне сил. Проводите меня? — Разумеется. Почту за честь. С высоко поднятой головой, Алисента направилась к ступеням Великой Септы, Кристон и еще один гвардеец последовали за ней. Завидев ее, толпа взорвалась приветствиями и улыбками. Вдовствующая королева больше не сияла в шелках цвета яркого изумруда. Наряд был скромным, но безупречно скроенным из плотной, темной ткани, как и полагалось безутешной вдове. Никаких роскошных украшений, лишь тонкая серебряная нить с семиконечной звездой на конце, обвивающая шею. Волосы Алисенты, словно укрощенное рыжее пламя, были тщательно собраны в строгий узел на затылке и лишь несколько непокорных прядей выбивались, обрамляя лицо. Тонкая вуаль из полупрозрачной ткани не скрывала ее черт, а лишь добавляла им загадочности и печали. Деймон усмехнулся, глядя на такую Зеленую королеву. Блистательно. Битва двух крайностей: покорность в каждом шаге и благолепие которое не скрыть за безликими тряпками. Этой женщине никогда не шла скромность. Она была слишком красива. — Она мать, что всем сердцем предана своим детям. Мудрая жена, что неизменно осознавала хрупкость своего положения. Королева, что всегда пыталась соединить то, что не может сосуществовать вместе. Алисента Хайтауэр — самая красивая и печальная женщина во всех Семи Королевствах. Кто бы что ни говорил, она стала достойной преемницей королевы Алисанны. Принцессе Рейнире никогда не получить такую же народную любовь. Порочный принц скривил губы. От него не ускользнуло то, как Кристон что-то сказал Алисенте, и как она, в ответ, одарила его легкой, почти незаметной улыбкой. Этого оказалось достаточно, чтобы вскипятить кровь в его жилах. Он знал эту улыбку. Он видел ее раньше, направленную на него, когда они были моложе, когда между ними еще не стояли корона и долг. Когда она, живое воплощение благоразумия и долга, позволяла себе дерзить ему. Не просто спорить, а именно дерзить. С сарказмом, с колкостями, с намеками, которые, казалось, должны были его оскорбить. И вместо ярости, вместо желания заткнуть ей рот, Деймон чувствовал… странное, щекочущее удовольствие. Это было похоже на игру с огнем, но огонь этот не обжигал, а согревал. В ее словах, замаскированных под уколы, он слышал что-то другое. Ненависть? Возможно. Но еще и… интерес. Внимание. Она видела его, настоящего, за маской безрассудства и жестокости. Она не боялась его, как боялись остальные. Она смела бросать ему вызов и… Будет ли такое вновь? Будет ли еще когда-нибудь мир? Будет ли еще когда-нибудь надежда? Или только бесконечная череда сражений, оставляющих после себя лишь руины и горе? Что она скажет, когда он войдет в Красный замок, испачканный кровью ее сыновей, оставшись единственным победителем? Проклянет ли его? Обвинит ли в жестокости? Попросит ли о смерти? Или, что еще страшнее, проявит ли милосердие? Она прошла мимо, даже не предполагая, что ее злейший враг притаился всего лишь в нескольких шагах. Недосягаемая, гордая, окруженная стеной из придворных, долга и, что хуже всего, Кристона Коля. — Я хочу знать подробности смерти своего брата. Как это было? Кто разжег костер предательства, кто первый отринул клятвы и решился идти против нас? — Его величество тихо умер в своей опочивальне. Королева провела рядом с ним последние минуты его жизни и осталась крайне недовольна словами, которые он произнес на смертном одре. Король Визерис просил за принцессу Рейниру, в очередной раз отринув королеву и ее детей. Именно эта просьба и склонила чашу весов. Не в вашу сторону. Больше она не колебалась. Что же… Не станет колебаться и он.

***

Ненавистная служба подошла к концу и Эйгон с великим удовольствием ринулся к выходу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Вся эта религиозная возня отняла у него добрую половину дня и лишила драгоценного времени, которое можно было потратить на куда более полезные вещи. Однако, Малый совет рассудил иначе. И Эйгон, несмотря на крайнее раздражение, не мог не согласиться со своими советниками. Было совершенно очевидно, что государь должен являть себя народу не как небожитель, а как один из них, хоть и возвышенный судьбой. Репутация — это не просто блеск короны, но и щит, оберегающий трон от смуты и мятежа. Частые появления перед людом — не забава, а необходимость. Подданные должны видеть своего короля на ярмарках, на богослужениях, на торжествах, они должны слышать его голос, чувствовать его присутствие. Ведь король, скрывающийся в стенах замка, порождает слухи и подозрения: болен, слаб или, что хуже, боится правды. Слухи же, как сорняки, быстро оплетают умы и отравляют души. Наглядность всегда лучше слов. Не менее важно, как говорил Ланнистер, чтить общепринятые нормы и обычаи. Даже если в сердце государя зреют новые идеи и замыслы, он не должен попирать то, что свято для его подданных, ведь народ статичен и не любит резких перемен. Ну а новшества, как утверждал Уайлд, следует вводить постепенно, под видом возвращения к старым добрым традициям. И, конечно же, почитание богов. Неважно, верит ли сам король в их силу и милость. Важно, чтобы народ видел его молящимся, приносящим жертвы, участвующим в религиозных празднествах. Ибо вера — это клей, скрепляющий общество, хлыст, который сносят и бедняки, и богачи. Эйгон тяжело вздохнул, оглядываясь назад. Полумрак септы, обычно наполненный благоговейным шепотом, сегодня давил на плечи, словно могильная плита. Семь алтарей, каждый посвященный одному из ликов Семерых, едва освещались чадящими свечами. Лик Отца, обычно излучающий мудрость, казался суровым и отстраненным. Мать, с ее вечной печалью, словно оплакивала нечто еще не случившееся. Алисента застыла перед ней с опущенной головой. Воин, с мечом, покрытым ржавчиной будто напоминал о тщетности борьбы. Дева, с потускневшим серебряным венцом, выглядела отстраненной и печальной. Хелейна что — то шептала ей, сложив руки на груди. Кузнец, с молотом, застывшим в вечном ударе ковал нечто зловещее. Старица, с мудрым, но усталым взглядом, казалась единственной, кто понимал лживость мольбы. И Неведомый, чей лик скрывала тень… Эймонд опустился перед ним на колени. Лицо, отмеченное шрамом, было сурово и сосредоточено. Единственный глаз, сапфировый осколок, вглядывался в пляшущее пламя, словно пытаясь разглядеть в нем ответы на вопросы, терзавшие его сердце. Он не был набожным в общепринятом смысле, несмотря на слухи, утверждающие обратное. По — крайней мере, последние десять лет он и не смотрел в сторону остальных богов. Его вера, если то можно было назвать верой, была иной — мрачной, одинокой, обращенной к тому, что лежит за пределами понимания, к Неведомому, к бездне, в которой тонули его сомнения и страхи. Он ставил свечи на алтарь не из благочестия, но из нужды. Нужды в тишине, в уединении, в возможности хоть на миг отвлечься от бремени, давившего на его плечи. Каждая свеча была маленькой жертвой, отданной на откуп тьме, попыткой умилостивить неведомые силы, что, как он чувствовал, все сильнее затягивали его в свою черную, но такую уютную пропасть. — Почему ты молчишь? — тоненький голосок Джейхейриса, оставшегося без внимания, нарушил его уединение. — Разве не нужно что — то сказать? — Неведомый не отвечает на молитвы, — пожал плечами одноглазый принц. — Не стоит мешать Эймонду, — Эйгон, что все это время наблюдал за ними издалека, решил вмешаться и увести сына подальше. — Подождем королев и твоего дядю у выхода. Взяв принца за руку, король прошагал с ним до двери. — Ну, как ты? Устал? Проголодался? Замерз? — тонкие пальцы взметнулись по лицу ребенка, проверяя температуру носа и щек. — Я бы немного полежал и съел бы чего — нибудь, — мальчик позволил себе быть честным, отвечая на вопрос отца. — Но не замерз. — Кровь дракона освободила нас от многих проблем смертных людей, — Эйгон взъерошил густые, белые волосы сына, что лежали слишком строго для ребенка неполных семи лет. — Потерпи еще немного, скоро я отвезу тебя в замок. — Хорошо, — принц кивнул, стараясь придать лицу непринужденный, равнодушный вид. — Ты испугался людей, когда шел сюда? — отец решил развлечь сына разговором, чтобы мальчишка не уходил в себя, страшась этого мрачного, непривычного для него места. — Да, — Джейхейрис и здесь не стал отпираться, — но они улыбались и, наверное, были рады меня видеть. Не знаю… — Конечно, разве может быть иначе? — Эйгону понравилось, как сын нашел нечто приятное в своем первом официальном выходе. Оптимисты были его любимым сортом среди людей. — Теперь многое изменилось, Джейхейрис. Я стал новым королем, а ты моим наследником. Отныне, все взоры будут обращены на тебя. Понимаешь? Принц решительно кивнул, но в его глазах, обычно сияющих любопытством и озорством, Эйгон прочел тревогу. Он только что услышал слова, которые должны были наполнить его гордостью, но вместо этого они обрушились на него тяжелым грузом. Впрочем, король и не ждал от него другой реакции. — Лорд — десница беседовал с тобой об этом? — он решил зайти издалека, чтобы узнать, как много ужасов ему уже успели наговорить сердобольные, неравнодушные люди вроде его деда или же членов Малого совета. — Эээ… Он сказал, что мне нужно много учиться, — ответил Джейхейрис, загибая пальцы, — история, философия, военное дело…а еще, мне нужно писать без ошибок, не ставить кляксы, быть всегда вежливым и запомнить приборы, которые подают на ужине. — Да, будет скверно, если наследный принц будет ковыряться в тарелке не той вилкой, — Эйгон ответил с интонацией Джейхейриса, придав голосу еще больше трагизма. Мальчик застенчиво улыбнулся и пожал плечами. — Я буду стараться. — Послушай, Джейхейрис, все это, безусловно, важно. Однако, не тревожься и не забивай голову лишними мыслями. Я не позволю мейстерам забрать твое детство, у тебя и без того достаточно времени, чтобы обучиться всему. — Мне сказали, что я стану следующим королем, — принц окинул отца задумчивым взглядом. Эйгон вопросительно приподнял бровь: — Тебе не соврали. И что же? Ты не хочешь? — Я не знаю. Это, наверное, сложно? — Не могу пока судить. Я отвечу тебе через несколько лет, договорились? А пока буду учиться, вместе с тобой. Что скажешь? — Вместе будет веселее, — предположил принц. — Это точно, — согласился Эйгон. Джейхейрис внезапно задумался, будто пронзенный ужасной мыслью. Улыбка пропала с его лица, сменившись насупленными бровями. Пальцы затеребили край бархатного, маленького дублета, словно пытаясь вытянуть из него слова, которые никак не хотели вырываться наружу. Губы беззвучно зашевелились, повторяя что-то, словно молитву, но звук так и не рождался. Он посмотрел на отца, который был так близко, совсем рядом, только протянешь руку и дотронешься и затем перевел взгляд на стройную фигуру матери, что без устали молилась. Мальчику так захотелось обнять их обоих, крепко-крепко и выплеснуть все, что терзало его детские мысли, все, о чем шептались вокруг последние дни. Но ноги словно приросли к полу, а язык превратился в непослушный кусок дерева. Эйгон заметил это. — Ты что — то хотел сказать? Вместо слов из груди вырвался тихий вздох, похожий на шелест опавших листьев. Он сглотнул, пытаясь прочистить горло, но комок оставался на месте. Тогда Джейхейрис поднял на отца глаза, в которых стояли слезы. Такая резкая смена настроения не на шутку встревожила Эйгона, заставив его тут же сесть перед сыном на корточки и взять его маленькие ручки в свои. — Скажи мне, — ласково попросил он, — что тебя расстроило? — Я стану королем, когда ты умрешь. Я не хочу, чтобы ты умирал, отец. Слова принца заставили Эйгона замереть. Кровь отлила от его лица и он крепче сжал плечо сына, словно пытаясь удержать его в реальности, в этом моменте. А затем король улыбнулся, тепло и ласково. Он не мог позволить себе напугать ребенка. — Ты скучаешь по королю? — неожиданно спросил Джейхейрис. — Я очень скучаю. Мне хочется увидеть его вновь. Какая горькая ирония, однако. О, если бы ты только знал, малыш… Эйгон не стал отвечать на этот вопрос, не желая лгать. Лишь приподнял подбородок принца и взглянул ему в глаза: — Джейхейрис, бессмысленно опасаться того, что непременно произойдет. Каждый из нас умрет, в свое время, в час, отведенный для него. Не думай о смерти, мой дорогой мальчик, не думай о печали. Думай о своем прекрасном будущем, думай о радости, думай о победах. Не приучай себя с малых лет жить в страхе, тревогах, волнениях. Не позволяй своему сердцу стать трусливым заложником непослушных мыслей. Тебя ждет великий путь. И здесь не бойся, слышишь? Не бойся того, с чем столкнешься впереди. Посмотри на меня: я молод, я полон сил, я не оставлю вас одних, веришь? Я сделаю все, ради того, чтобы твое правление было мирным и безоблачным, чем бы и кем бы ни пришлось для этого пожертвовать. Тебе будет легче, чем мне. Я обещаю. Слова затихли. Принц молчал, пытаясь осознать услышанное. Он был слишком мал, чтобы полностью осознать всю глубину этих речей, весь их смысл и всю тяжесть бремени, которое Эйгон по своему желанию взвалил на плечи. Но ему стало легче. Намного. Он улыбнулся отцу и все же позволил себе обнять его.

***

Солнце, еще недавно щедро заливавшее все вокруг своим светом, стремительно тонуло в облаках. Золотистые лучи начали блекнуть, уступая место серой дымке, которая медленно, но уверенно заползала на небосклон. Яркая лазурь небес выцветала, вновь превращаясь в однообразное, серое полотно. Кажется, на столицу надвигался очередной долгий, холодный дождь. Толпа, что так яро и буйно приветствовала королевскую семью утром, рассосалась и Эйгон был чрезвычайно этому рад. Наконец — то он мог покинуть это место, без сотен глаз, без лживых улыбок, без надоедливых прощаний. Их уже ждали. Кони, кареты и тьма стражников. — Держите, мой принц, поклюйте до замка, — девушка из свиты Хелейны протянула Джейхейрису холщовый мешочек, доверху наполненный его любимейшим лакомством — очищенными зернами граната. — Спасибо! — принц очаровательно улыбнулся и тут же поспешил развязать тесемку. Однако, есть не стал, почувствовав на себе чужой взгляд. И не ошибся. Зоркие глаза ребенка тотчас обнаружили притаившегося в тени мальчика, который был не старше его самого. Оборванный, грязный, с торчащими ребрами сквозь жалкие лохмотья, с босыми ногами, покрытыми ссадинами и грязью, с засохшим куском чего — то, смутно напоминающего хлеб. Он смотрел на Джейхейриса с робким восхищением, словно на сказочное существо. В его взгляде, голодном и отчаянном, плескалось такое невыносимое желание, такая острая нужда, что маленькое сердце принца дрогнуло от сострадания и…стыда. Он вдруг вспомнил, что утром ел пышки, посыпанные сахарной пудрой и политые медом. Они были такие сладкие и воздушные, что таяли во рту. Он вспомнил, как слуги подносили ему блюдо за блюдом, предлагая самые изысканные лакомства, а он капризничал, баловался, кидался едой в Джейхейру и смеялся, находя свое непослушание крайне забавным. Он вспомнил, как его старая няня рассказывала о голодных детях, живущих в трущобах за стенами Красного Замка. Истории казались далекими и нереальными, пока он не увидел бедность своими глазами. Джейхейрис оглянулся на мать, будто спрашивая разрешения. Хелейна, также заметившая ребенка, тепло улыбнулась в ответ сыну и еле заметно кивнула головой. Не раздумывая больше ни секунды, Джейхейрис, преодолев смущение, шагнул к мальчику и протянул ему мешочек с гранатом. Зерна, словно маленькие рубины, засверкали в дневном свете, обещая сладость и утоление голода. В глазах ребенка вспыхнула радость, озарившая его лицо. — Возьми. Это вкусно, — заверил его Джейхейрис, — только не ешь все сразу. Будет болеть живот. Впрочем, его предупреждения были напрасны. Мальчик начал хватать угощение большими горстями и жадно запихивать в рот. Сок брызнул на его иссохшие губы, окрашивая их в алый цвет; он давил зерна зубами, не обращая внимания на терпкий вкус, лишь бы утолить мучительный голод. Все это стекало по подбородку, пачкая грязную рубаху, но мальчик не замечал ничего вокруг, продолжая есть так, словно это чудо исчезнет и он снова останется на грани голодной смерти. Джейхейрис, не привыкший к таким зрелищам, растерянно огляделся по сторонам и решил вернуться к матери. Но не успел. Все произошло в мгновение ока. С диким восторгом, больше похожим на рык голодного волчонка, его новый знакомый бросился на принца с объятьями. Маленькие руки, в которых он еще зажимал зерна, вцепились в его одежду, а лицо принца, до этого сияющее довольством, исказилось от неожиданности. Капли сока щедро брызнули ему на волосы и стекли по лицу на шею, покрыв ее липкими багровыми пятнами, так отчетливо напоминающими кровавые подтеки. — Спасибо! Спасибо! — прокричал ребенок, на грани удушения принца своей благодарностью. — Спасибо, добрый мальчик! Повисла тишина, нарушаемая лишь его жадным чавканьем и тяжелым дыханием Джейхейриса, который, казалось, потерял дар речи от подобной наглости. Хелейна бросилась к сыну и грубо оттолкнула от него мальчика. Тот, не удержавшись на ослабленных ногах, упал на землю и лишь тогда осознал, что натворил. Испуганно замерев, он не отрываясь смотрел на принца, чья одежда теперь напоминала поле битвы после кровавой резни. Хелейна была в не меньшем ужасе, прижимая к груди сына. Случившееся напугало ее до смерти. — Как ты? Все хорошо? Джейхейрис? — паника овладела ее сознанием, заставив беспокойно оглядывать лицо ребенка. — Боги! — Он всего лишь испачкал меня, мама, — принц погладил ее щеку ладошкой, испугавшись такой реакции. Гранатовый сок оставил длинный след на ее белоснежном лице. — Не бойся. — Да, — Хелейна постаралась выдавить из себя подобие улыбки и встала на ноги, пытаясь унять дрожь в теле. — Все хорошо, солнышко. Все хорошо, мой дорогой. Эйгон обернулся и улыбка тут же сошла с его лица. Хелейна стояла позади него, словно пораженная громом. Ее роскошное платье было густо вымазано алым, местами черным соком, как и лицо их наследника. Но пугало не это. Пугал ее взгляд. Она смотрела на сына с выражением ужаса и отчаяния, словно видела перед собой не невинного ребенка, а предвестника неминуемой беды. Это было дурное предзнаменование.