Глава 34. Старый друг, новый предатель

Если бы Деймона Таргариена спросили, что для него значит дружба, он не сразу нашелся бы с ответом. Возможно, он бы усмехнулся, прищурив свои плутоватые глаза, и изрек бы что-то вроде: — Дружба? Это когда кто-то достаточно глуп, чтобы стоять рядом с драконом, не сгорев дотла. Или, может быть, он бы отмахнулся от вопроса, как от назойливой мухи, заявив цинично: — Я не нуждаюсь в друзьях, лишь в тех, кто готов следовать за мной, куда бы я их ни повел. Но если бы его заставили задуматься, если бы он действительно попытался найти слова, то, вероятно, он бы вспомнил о тех немногих, кто прошел с ним через огонь и кровь; о тех, кто видел его не только как мятежного принца или несостоявшегося короля, но и как человека, со всеми его страстями, амбициями и, да, даже слабостями. Одним из этих людей и был некто по имени Джейсон Хоггс — человек, с которым Деймон мог себе позволить роскошь, граничащую с безумием: доверие. Беззаветное. Абсолютное. Полное.

***

Воздух был густым от запаха дешевого эля, дыма от очага и пота десятков мужчин, заполнивших это место до отказа. Грубые деревянные столы были заставлены массивными танкардами вперемешку с глиняными блюдами, нагроможденными обглоданными тушками кроликов. Смех и крики сливались в нестройный гул, который нарастал с каждой новой порцией пенного напитка, лившегося полноводной рекой. Деймон с тихим вздохом откинулся на спинку обшарпанного стула, чувствуя, как тяжесть минувшего дня давит на плечи, как усталость ласково туманит его разум, нашептывая о разных способах снятия скопившегося напряжения. Однако, принц старательно игнорировал низменные позывы, с наигранным интересом осматриваясь по сторонам. Вокруг него бурлила жизнь, полная грязных разговоров и необузданного веселья, но его самого это не касалось. Длинные пальцы нетерпеливо постукивали по столешнице, нарушая тишину его уединенного уголка. Он ждал. Ждал своего старого друга, человека, с которым делил не только жар битвы, но и долгие, молчаливые часы. Каждый новый посетитель, входящий в дверь, вызывал мимолетную надежду, которая тут же гасла, когда он видел, что это не тот, кто ему нужен. Легкое раздражение, подобно тлеющему угольку, скрывалось под покровом терпения, готовое вспыхнуть от малейшей искры. Деймону оставалось лишь надеяться, что его друг не заставит себя ждать слишком долго. Так и вышло. Тяжелая дубовая дверь, скрипнув, отворилась, пропуская внутрь порыв прохладного вечернего воздуха вместе с двумя одинаково высокими мужчинами. Один из них тут же скинул с головы капюшон и застыл на пороге, взглядом скользя по тускло освещенному залу, где гудели голоса, звенели кружки и плясали тени от пламени очага. — Нам туда, — коротко бросил он товарищу и медленным шагом двинулся вперед, в самый темный угол. Деймон поднялся им навстречу, не скрывая той самой ухмылки, которая сулила либо кровавое, но интересное приключение, либо прогулку до седьмого пекла, либо и то, и другое сразу. Джейсон, надо отдать ему должное, тоже не потерял своего исключительного шарма — смеси наглости, уверенности в себе и легкого запаха конюшни. Принц болел своим драконом, его верный соратник тяготел лошадьми. Прошедшие годы мало что изменили, разве что, обременили обоих мужчин ответственностью. Нужды в долгих приветствиях не было, как и необходимости в перечислении всех событий, произошедших за это время — слова показались бы мелкими и недостаточными, чтобы выразить всю гамму чувств. Мужчины обменялись крепкими рукопожатиями, а затем, не менее крепко обнялись, одновременно хлопая друг друга по спинам. — Сколько лет прошло? — отстраняясь, спросил Деймон. — Я похож на брошенную девку, что проводила свои дни и ночи, считая часы разлуки? — хмыкнул Джейсон. — Кажется, в последний раз я имел удовольствие лицезреть ваш королевский лик накануне свадьбы моей старшей единокровной сестры, — Хоггс все же снизошел до подсчета, методично сгибая пальцы. — Магда, — улыбнулся Деймон, припоминая розовощекую девицу, с которой провел несколько увлекательных ночей, — как она? Жива, здорова, весела? — на последнем слове он сделал особый акцент. — Она оставила после себя лишь легкий флер воспоминаний и, к моему великому сожалению, пару-тройку весьма назойливых родственников, возомнивших себя моими племянниками. Все они в отцовскую породу. Весела ли она? Не могу ответить. Она стала септой и теперь все свои дни посвящает молитвам и плетению кружев. Говорят, она даже нашла себе новое увлечение — сочиняет баллады о рыцарях, которые приходят и уходят, оставляя после себя лишь… э-э-э… незабываемые впечатления, — Хоггс одарил принца ироничным взглядом, что был красноречивее всех слов. Деймон только рассмеялся. — Рад быть вдохновением красивой женщины. А ты, друг мой, как сам? Прозябаешь, пересчитывая свои гроши и вздыхая о былом величии? — спросил принц, явно имея в виду годы, что они провели в одной «упряжке». — Я бы сказал, что я наслаждаюсь тишиной и покоем, которые так редко встречались в вашем обществе, мой дорогой принц. А что до грошей… ну, видите ли, когда не тратишь их на сомнительные развлечения и не раздаешь налево и направо, они имеют привычку накапливаться. Так что, если вам вдруг понадобится пара монет, чтобы оплатить шлюху или, может быть, выкупить Магду из монастыря, вы знаете, к кому обратиться. — Уж я — то обращусь. Кого ты с собой притащил? — Это мой сын, — Джейсон Хоггс махнул рукой в сторону высокой фигуры, все еще оставшейся в тени. — Подойди, Роджер, покажись принцу Деймону. Юноша вышел вперед, откинул капюшон и низко опустил кучерявую, белокурую голову, выражая Деймону почтение. Белое золото волос, так похожих на валирийское наследие Таргариенов, несомненно, привлекли внимание принца. Деймон окинул его заинтересованным взглядом, и лишь едва заметный кивок послужил его ответным приветствием. — Кто его мать, друг мой? — Деймон сразу же утолил свое любопытство, красноречиво рассматривая темные с сединой волосы Хоггса. — Лиснийка, мой принц, — Джейсон сладко улыбнулся. Не принцу, а скорее своим мыслям. Воспоминаниям о славных битвах при Ступенях и самому главному трофею, что он получил. — Ее кровь оказалась сильнее моей. И это, пожалуй, единственная вещь, в которой я согласен уступить женщине. — Что же, отличная работа, Хоггс, — усмехнулся Деймон, невольно думая о том, насколько проще было бы Рейнире, если бы ее кровь также одержала бы вверх над кровью Стронга. — Но кто же мог подумать, что эта бедная женщина взглянет на такое страшилище и даже осмелится родить от него, мм? — конец его фразы утонул в звучном мужском хохоте. Джейсон расцвел от шутки принца. Он от души похлопал Деймона по спине, как делал это в молодости. — Полно вам, мой принц! Лицом я не вышел, спорить не стану, но я хорош в другом. Например, в умении пить вино так, чтобы ни капли не пролить на бороду. Это, между прочим, талант! Вы знаете, сколько стоит хорошее вино, а не эта дорнийская моча? Или в запоминании имен всех шлюх в борделе. Тоже, прошу заметить, полезный навык. Помните, как я заботился о том, чтобы нож женского проклятья не ударил вас в спину? — Признаюсь, друг мой, меня больше волновало то, что этот нож мог ударить меня спереди. — А еще я мастерски умел делать вид, что слушаю ваши речи, даже когда думал о том, как бы половчее выковырять косточку из оливки. Возвращаясь к вопросу о красоте… В конце концов, кто будет помнить красавца через сто лет? И потом, разве не говорят, что умные женщины предпочитают мужчин с чувством юмора? У меня, смею заметить, чувство юмора настолько развито, что оно уже почти вытеснило все остальные чувства. А что еще нужно женщине, кроме надежного тыла? Деймон не выдержал и засмеялся, запрокидывая голову. Серебристые волосы разметались по плечам, глаза, вечно холодные и пронзительные, заискрились весельем. — Ты, как и прежде, умудряешься выкрутиться из любой ситуации, даже из признания собственной непривлекательности. Пожалуй, именно поэтому я тебя и терпел. Рад тебя видеть, друг! — И я, мой принц! Как раньше, так и впредь! — Садитесь, — Деймон махнул рукой в сторону одинокого, обособленного стола в самом темном углу, с кривым канделябром посередине. Свет тусклой свечи едва разгонял мрак, впрочем, едва ли кто — то из этих мужчин стал бы на это жаловаться. Деймон и Джейсон заняли места напротив друг друга, Роджер же остался стоять в стороне, словно вкопанный, с опущенной головой и весьма рассеянным выражением на молодом лице. — Не бойся, не укушу, — почти ласково пообещал Деймон, многозначительно кивая в сторону пустого стула. Юноша вздрогнул, словно его выдернули из глубоких раздумий. Он медленно, словно нехотя, подошел к стулу и опустился на него, но не расслабился. Его плечи оставались напряженными, а руки крепко сжали грубую ткань плаща, что собралась на коленях. — Ты выглядишь так, будто мое присутствие тяготит тебя, — отметил Деймон, на раз- два считывая напряжение юного собеседника. — Быть может, ты куда — то торопишься? У тебя есть дела поважнее? Девица? Много девиц? — Не знаю, что сказать, — честно ответил Роджер. — Не каждый день до меня снисходит Таргариен. В особенности такой, как вы. Это было неожиданно. — Неожиданно? — Деймон склонил голову набок. — Ты же сам пришел. Отец не сказал тебе с кем у него назначена встреча? — Сказал, — кивнул Роджер, переглядываясь с Хоггсом. Тот беззвучно выругался, жестом веля сыну замолчать и прекратить его позорить столь скудной речью. — Простите его, ваше высочество. Он будет счастлив помочь вам и вашему делу, каким бы оно ни было. И нет, он никуда не спешит. Ни к одной девице, ни к нескольким. Роджер парень скромный. Больше по книгам, чем по борделям. Хотя, кто знает, может, он просто хорошо скрывает свои пороки. В наше время, мой принц, скромность — это отличная маскировка для самых отъявленных негодяев. Вон, посмотрите на септонских крыс — тише воды, ниже травы, а потом оказывается, что они все золото из приходов по карманам рассовали! Роджер тихо пробормотал: — Отец, пожалуйста… — Что «пожалуйста»? Я ведь правду говорю! Такое время настало, никому нельзя верить! Даже себе… иногда. Особенно после третьей кружки арборского золотого. Кстати, о золотом… Деймон, ты не угостишь старого друга? Деймон махнул рукой слуге. — Налей Хоггсу его любимое пойло. И Роджеру тоже, пусть хоть немного расслабится. А то выглядит так, будто его сейчас на плаху поведут. Эй, Роджер, не переживай, я не собираюсь тебя женить на драконьей наезднице, моя просьба будет куда проще по исполнению. Хотя, знаешь, идея неплохая… Представь себе, ты — муж драконьей наездницы! Все бы тебе завидовали! Ну, или боялись. Впрочем, это почти одно и то же. Джейсон, получив свой кубок, с наслаждением отпил несколько щедрых глотков. Роджер покраснел и выдавил подобие улыбки, явно не оценив шутку. — Драконья наездница? — переспросил Хоггс, вытирая губы рукавом. — Да мой Роджер от одной мысли о драконе в обморок упадет! Он у меня больше по кошкам. И то, если кошка не слишком злая. Знаете ли, натура тонкая, ранимая. Весь в мать. Ему бы стихи писать, а не драконов седлать. Хотя, может, он и пишет стихи… о котятах. С рифмами подобно «пушистый хвостик» и «мягкий животик». Роджер пуще прежнего залился краской. Он готов был провалиться сквозь землю, мечтая сейчас оказаться хоть в седьмом пекле, лишь бы не в компании остроумного отца и мрачного принца, славившегося родовым безумием Таргариенов. Однако, все, что ему оставалось — это надеяться, что его кудри достаточно густые, чтобы скрыть покрасневшие уши, и, что арборское золотое достаточно крепкое, чтобы пережить этот вечер. — Я бы и рад поболтать о чем — то более приятном и отвлеченном, уверен, мы нашли бы интересные темы, однако, дела не ждут, — Деймон откинулся на спину скрипучего стула, с особым усердием рассматривая свой серебряный перстень с трехглавым символом их дома. — Мой сын служит в городской страже уже седьмой год и имеет представление обо всем, что там происходит, — проговорил Хоггс, понимая намек. — Роджер скажет вам правду и ничего, кроме правды. Не так ли, сын? — Разумеется, — с готовностью кивнул парень, обрадованный тем, что мужчины перестали над ним глумиться и, наконец, перешли к делу. — Правда, ты не упомянул, отец, что я дезертир, поправший клятвы чести и верности. Захочет ли принц Деймон делить пространство с изменником? — Я знаю твоего отца, а потому уверен, что он никогда не воспитал бы труса, — без тени сомнений ответил Деймон. — Ты оставил свой пост и тому были причины. Не так ли? — Мне всего двадцать один год. Я просто хотел выжить, — пожал плечами Роджер, всем видом показывая, что вдохновляющей истории не будет. — Потому что желаю встретить свой конец на поле битвы, а не в постели, будучи зарезанным наемником. — И кто же стал бы охотиться на простого стражника? — Я не простой стражник. Я капитан Божьих ворот и один из приближенных помощников Эймонда Одноглазого. Так…что именно интересует принца? На губах Таргариена расцвела улыбка, тонкая, как лезвие, и скорее недоверчивая, чем дружелюбная. Одна бровь чуть приподнялась, словно он пытался прощупать почву: шутит ли этот человек, или же перед ним действительно тот, кто занимает столь значимое место. И речь шла не о высокой должности. Хоггс — старший развеял его сомнения гордым кивком. Что же, Деймон явно был удивлен. И очень доволен. — Многое. Но начнем с простого. Кто на самом деле заправляет всеми вами, ведь в доблесть и лидерские качества сынка Хайтауэра я не верю? — Я могу говорить открыто и честно, не боясь гнева вашего меча, мой принц? — Роджер недоверчиво скосил глаза, рассматривая рукоять Темной Сестры. — Как я понимаю, вы прибыли сюда не ради праздного любопытства и не ради семейного воссоединения с Зелеными? — Отвечай на вопрос, щенок и не смей задавать собственных, — вспыхнул Хоггс, явно не ожидая подобного. — Кто ты такой, чтобы рассуждать о мотивах принца Деймона? — Прости, отец, но мне еще дороги мои голова и язык, — парировал юноша. — Таргариены изменчивы, как огонь. Сейчас их пламя греет, а через мгновение может сжечь дотла. — Говори, Роджер, — великодушно разрешил Деймон. — Я не собираюсь рубить головы за правду, какой бы неприятной она ни была. Но, помни, ложь я расценю как предательство. И тебя не спасет то, что ты сын моего хорошего друга. Роджер глубоко вздохнул, словно собираясь нырнуть в ледяную воду. — Эймонд — единственный из сыновей покойного короля Визериса, чьи сапоги знают пыль улиц, а руки — тяжесть меча. Он силен, мой принц, яростен, справедлив и полон лютой злобы. Мы пошли бы за ним, если бы он позвал. Вы должны это знать, полагаю, — он выпалил это без остановки и тут же замер, задержав дыхание. Однако, вопреки его опасениям, Деймон остался верным своему слову и не спешил отрезать ему язык. Роджер выдохнул и поспешил промочить горло, которое как — то резко стало сухим. Хоггс окинул сына презренным взглядом, но помня, как Деймон не любил, когда в его разговор бесцеремонно влезают, смолчал. Однако, внешне он выразил крайнее недовольство словами сына, страшно вращая большими, серыми глазами. — Силен, яростен, справедлив и полон лютой злобы, — повторил Деймон, словно пробуя слова на вкус. — Злоба — это полезное качество, если уметь им управлять. Но справедливость? Это уже интереснее. Продолжай. — Одноглазый принц — это кошмар во плоти, — пробормотал Роджер спустя мгновение раздумий. Как бы ему ни хотелось смягчить характеристику Эймонда, обойти острые углы и сказать о нем хоть что-то доброе, у него ничего не вышло. Все, что болтали о нем, было правдой, зачастую приуменьшенной. — Он жестокий, своенравный, мстительный. Он никогда не был щедр на улыбки и похвалы, не прощал ошибок, не знал жалости и наслаждался властью, которую ему давало его происхождение. И все же, при всем при этом, он нам нравился. В его жестокости чувствовалась какая-то… честность. Деймон одобрительно кивнул, всем видом показывая крайнюю заинтересованность. Роджер залпом выпил содержимое своего кубка и продолжил: — Меня приняли в городскую стражу в возрасте неполных пятнадцати лет. Принц Эймонд, к этому времени, уже успел занять прочное место в их рядах. Все бы ничего, но мы с принцем… ровесники. Сын короля, обласканный вниманием и привилегиями, уже командовал отрядами, отдавал приказы, и, надо признать, делал это весьма неплохо. А я только-только научился держать меч ровно и не путать левую сторону с правой в строю. Конечно, я понимал, что дело не только в возрасте. Эймонда с детства готовили к войне и сражениям, у него были лучшие учителя и тренировки. Но все равно, каждый раз, когда он проходил мимо, бросая мимолетный взгляд, во мне поднималась волна… не зависти, скорее, недоумения. Как он, такой же, как я, мог быть настолько впереди? Поначалу я старался избегать его. Прятался в тени, выполнял самые грязные поручения, лишь бы не пересекаться с его надменным взглядом. Но судьба, как назло, постоянно сталкивала нас. То в патруле окажемся на одной улице, то он лично проверяет караулы, где я стою. И вот однажды, после особенно тяжелой смены, когда я, уставший и грязный, сидел на ступеньках казармы, он подошел. Не свысока, не с насмешкой, а просто… подошел. Подошел, чтобы задать простой и такой человеческий вопрос, чтобы узнать тяжело ли мне. Я тогда промолчал, не зная, что ответить. Соврать ему было кощунством, ровно также, как и сказать правду. Это казалось нереальным. Кажется, по сей день. На протяжении этих семи лет я вижу принца Эймонда практически каждое утро. И все эти семь лет он не притворяется, не скрывает своих намерений за лицемерными улыбками и сладкими речами. Все эти семь лет он говорит то, что думает, и делает то, что говорит. Многие шепчутся, что он безумен, что потеря глаза оставила шрам не только на его лице, но и в его душе. Возможно, они правы. Но безумие принца всегда было каким-то… контролируемым. Хоггс скривился, словно от зубной боли. — Я будто слушаю речи влюбленной девицы, — махнул он рукой, больше не в силах выносить столь откровенной похвалы врага своего друга. В голосе прозвучало явное отвращение. — Столько почестей этому одноглазому ублюдку! — Он принц, отец. Ему положены почести. — Восхищаешься выродком, убившим собственного племянника? До вас не дошли новости о том, что случилось у Баратеонов? По — твоему, убийца родича может быть честным человеком, а его дело правым? — Отец, когда речь заходит о власти, всякое дело перестает быть правым. Я не оправдываю поступок принца, но и порицать его не могу. Принц Люцерис был должен ему, об этом знает каждая собака в Вестеросе. И нет, я не не восхищаюсь им. Я предпочитаю видеть мир таким, какой он есть, а не таким, каким мне хотелось бы его видеть. Мир этот, увы, жесток. В нем правят сила и амбиции. И Эймонд, как бы мы к нему ни относились, показал, что у него есть и то, и другое. Я вижу его. Вижу его усилия. Вижу в нем не только принца, но и человека, который пытается делать свою работу. Какой бы грязной она ни была. — Да, тяжела его работа! Сидеть на спине дракона и раздавать приказы! — Принц ежедневно рискует своей жизнью так же, как и мы, — возразил Роджер. — Он не прячется за стенами замка. Он патрулирует улицы, он командует отрядами, он никогда не уклоняется от сражения, каким бы оно ни было. — Дешевая показная доблесть, — хмыкнул Хоггс. — Глупое, лживое притворство. — Может быть, ты и прав. Может быть, он делает это ради притворства. Но это не значит, что он не делает это хорошо. — Ты наивный дурак, Роджер. — Отец, завладеть сердцем простого солдата очень легко, тебе ли не знать об этом, — юноша красноречиво оглядел Деймона, что все это время хранил завидное молчание. — Надо всего лишь увидеть в нем человека, а не пешку, не так ли? Не ведаю, намеренно или нет, но Эймонд идет по вашему пути, мой принц. Он не унижает нас, не относится с презрением. Он требует беспрекословного подчинения, но в то же время признает нашу ценность. Он понимает, что без нас, без нашей силы и преданности, его амбиции ничего не стоят. Вхагар не знает себе равных в небе, но человеку, пусть и Таргариену, не провести всю жизнь в полете. Этого достаточно, чтобы мы готовы были отдать за него жизнь. За принца, облаченного в простую кожаную куртку поверх кольчуги, идущего плечом к плечу с патрулем по темным переулкам Королевской Гавани. За принца, что не брезговал есть пустую похлебку с общей посуды, за принца, что не боялся запачкать руки, помогая чистить оружие и латать доспехи. За принца, что всегда был за нас, а не против. Отдать жизнь за того, кто стал одним из нас. Вы спросили, кто заправляет всем? Теперь вы знаете. Гвейн Хайтауэр является командующим стражей, но за нити дергает не он. Он лишь марионетка, хоть и важная. Последние годы городская стража единолично управляется волей Эймонда Таргариена. Пусть и через чужие руки. — Я не удивлен, — покачал головой Порочный принц. — Правление вашего брата, мой принц, было мирным. Бескровным. Скучным. Стражники устали от полумер и пустых обещаний. Они жаждали силы, порядка… и, возможно, немного страха. — Страх — это оружие, которое легко обращается против владельца, — верно подметил Деймон. — Людям нужен тот, кто покажет им границы, кто заставит их подчиняться. Эймонд и есть такой человек, — твердо ответил Хоггс. — Он не играет в игры, не раздает пустые титулы и обещания. Он требует и он получает. И стража отвечает ему преданностью. По — крайней мере, так было прежде. При жизни короля Визериса. Деймон откинулся на спинку стула, задумчиво поглаживая эфес своего меча. — Повторюсь, преданность, основанная на страхе, хрупка, как лед. Но если к страху добавить уважение… тогда это уже сила, с которой стоит считаться. И, судя по твоим словам, Эймонд смог заслужить это уважение. Что ж…прекрасно. Звучит почти как идеальный правитель. Не так ли, Джейсон? — Да, мой принц, — кивнул тот. — Только вот идеальные правители редко доживают до старости. Слишком много врагов наживают. — Значит, вы с ним приятели? — Деймон уже не слушал Хоггса, вновь обращая свой взор на его сына. — Быть может, он считает тебя другом? — У принца нет друзей, по — крайней мере известных. Он ни с кем не якшается из стражи, не имеет каких — либо связей с сыновьями придворных лордов, не ведет переписки и не позволяет кому — либо пересечь опасную грань. В нем нет привязанности, его мир замкнут. В глазах окружающих он бесконечно одинок, но я сомневаюсь, что это одиночество является естественным процессом. Скорее его выбором. Я ему не друг, но все же он мне доверяет. — Возможно, Эймонд действительно заслуживает внимания. — Внимания? Или проверки на прочность? — Хоггс-старший приподнял бровь в насмешливом жесте. — Мой принц, вы всегда славились своей прямотой. Деймон пожал плечами. — Прямота бережет время. А время — это то, чего у нас сейчас в обрез. Итак, Роджер, теперь я задам второй вопрос. Как же так вышло, что при такой внушительной поддержке на Железный Трон взошел Эйгон, а не харизматичный одноглазый разбойник? — Деймон торопливо пробарабанил пальцами по пыльной столешнице, глядя Роджеру в лицо, желая как можно скорее утолить свое любопытство. — Меня больше веселит то, что ни один из этих сукиных сынов не вспомнил об истинной наследнице, — усмехнулся Хоггс. Деймон ответил ему взглядом, не сулившим ничего хорошего. — Хромая тварь чувствует измену, — шумно вздохнул Роджер. — Этого у него не отнять. — Подробнее, мой друг. — Эймонд Таргариен — опасный человек, это бесспорно, но он предсказуем и лишен хитрости. Предсказуемость — это оружие. Люди знают, чего от него ждать. Он не будет плести интриги за спиной, он ударит в лицо… Так и здесь. Эймонд рассчитывал на быстрый и бескровный переворот, не ожидая ни малейшего сопротивления. Драконы, запертые в Логове без всадников не стали бы ему преградой, участия Вхагар хватило бы, чтобы удержать несогласных от возможных необдуманных решений. Вас, вашу жену и ваших союзников принц также не брал в особый расчет, считая, что первостепенной задачей является обретение Железного Трона и корона Завоевателя на челе. Он был готов к открытому столкновению, но не к тому, что его собственная прямолинейность станет его уязвимостью, а его брат, действуя из тени, сможет переломить ход событий, прежде чем он успеет осознать, что происходит. Роджер замолк, будто раздумывая, стоит ли ему продолжать свой рассказ. И, наткнувшись на тяжелый, испытующий взгляд отца, справедливо рассудил, что отступать ему больше некуда. — Последние месяцы король Визерис не поднимался с постели. Слухи, как бы их не пытались скрыть, просочились в народ и, конечно же, дошли до нас. Мы были готовы, бунт с каждым днем зрел, как гнойник, готовый прорваться и затопить город кровью. Но Эйгон, над которым мы глумились, считая его ничтожным соперником, оказался ни глупцом, ни трусом. — Роджер плеснул из графина воды на руки и смочил лицо. Его тело окутывал странный жар. То ли это был огонь от предательства, то ли что — то еще. Юноша старался не думать об этом. — Все сделал он. Хромой сукин сын смешал нам все карты и передвинул фигуры на доске, не оставив ни единого шанса на успех. В ночь смерти короля Визериса, по приказу Стронга, были арестованы приближенные принца Эймонда, подозреваемые в заговоре. Капитанов увели в Красный замок, нижестоящих по рангу поставили на колени прямо в казармах. Их обвинили во взяточничестве и злоупотреблении властью — грехи, которые, увы, были не так уж далеки от истины. Суд был скорым и жестоким, ведь доказательства, искусно состряпанные Стронгом, были неопровержимы. Виновных приговорили к смерти и казнили в час летучей мыши, на глазах у всей стражи. Лютора Ларджента, кстати, не удостоили и показным разбирательством. Никаких объяснений, никаких предупреждений — мы нашли лишь холодный труп, с мастерски свернутой шеей. Но это было лишь начало. Наступившее утро было окрашено в багряный цвет, — Хоггс тяжело вздохнул. Деймон напряженно покачал головой. Джейсон презрительно хмыкнул, выражая свое отношение к услышанному. — Гарнизон сотрясся от новой волны обысков и следующих за ними арестов. Ни звания, ни прошлые заслуги не имели значения. Достаточно было тени подозрения, шепота о верности Эймонду, чтобы оказаться в темнице, а затем — на плахе. Позже пришел черед домов стражников. Люди Стронга перевернули все вверх дном, в поисках улик и доказательства измены. Личные вещи, письма, книги — все изымалось, становясь доказательством вины. Никто не был в безопасности. Даже невинные, те, кто просто оказался не в том месте и не в то время, пострадали от произвола. Казни приобрели массовый характер. Не было ни судов, ни разбирательств. Обвинение — верность, приговор — смерть. Головы катились с плахи, тела выставлялись на всеобщее обозрение, как предупреждение. Страх поселился в сердцах. Стражники боялись говорить, боялись думать, боялись даже смотреть друг на друга. Шепот заменял разговоры, подозрение — доверие. Каждый опасался, что его имя окажется в крайне длинном списке Стронга. Он ведь не ограничился произведенным фурором, объявив щедрые награды за доносы. Теперь даже самые верные сторонники бунта ходили с опущенными глазами, опасаясь, что их собственные слова, сказанные в пылу гнева или отчаяния, могут быть истолкованы как предательство. Каждый шорох за дверью, каждый стук в окно вызывал приступ паники — ночь перестала быть временем для отдыха. Сотни людей замерли в ожидании. Ожидании того, кто придет с приказом о казни, или того, кто, поддавшись соблазну золота, выдаст их. Последний удар нанес сам принц. Он внезапно отказался от всех своих притязаний. Мы не получили от него ни единой весточки, он будто провалился сквозь землю, позабыв обо всем, что ранее составляло его жизнь. Лишь позже вскрылось, что его заточили под стражу, а слуг заменили очередными доносчиками Стронга. Более того, во всех тавернах и борделях пустили слух, что принц с равнодушием наблюдал за казнью своих приближенных, не сделав единой попытки заступиться за них. После этого бунтарские настроения окончательно сошли на нет. Колокола молчали целую седмицу, за которую мастер над шептунами преуспел в установлении власти над Королевской Гаванью. Нашим командующим объявили Гвейна Хайтауэра, практически всех старых капитанов ворот казнили, заменив их новыми людьми, чьи лица были незнакомы, но чья преданность новому порядку не вызывала сомнений. Город пуще прежнего стал напоминать гнилую паутину из шпионов и доносчиков, готовых предать любого, кто осмелится высказать сомнения в законности действий нового короля. Так Эйгон подавил назревающий бунт в городской страже, не дав ему разгореться. Он отчетливо дал нам понять, что не потерпит измены. Молчание Деймона было красноречивее любых слов. Он явно был поражен. В его душе боролись два противоречивых чувства. Одно — восхищение. Восхищение острым умом Стронга, его дерзкой смелостью, его безупречной игрой в этой смертельной партии. Деймон уже видел его рядом с собой, в своем Малом совете. Но второе чувство было полно отвращения. Как этот ничтожный, слабый человек смог достичь такого могущества? Как его брат мог подпустить к себе этого невзрачного змееныша, позволив ему вырасти в такую опасную и ядовитую тварь? Как Алисента, не менее скользкая, но такая проницательная и умная змейка, не почувствовала угрозу, веящую от этой тени? — Меня ищут, — Роджер выдернул Деймона из омута мыслей. — Ларис Стронг, желающий угодить Эйгону и Эймонд, который, вероятно, все еще верит в мою преданность. Смерть покажется мне избавлением, если я попаду в руки последнего. Я рассказал вам все и что меня ждет дальше, мой принц? — На чьей ты стороне, Роджер? Все зависит от твоего ответа на столь простой вопрос. — Мне не нравится Эйгон, за Эймонда я бы сразился, ради вас — отдам жизнь. Мой отец служил вам, рядом с вами, за вас и для меня будет честью продолжить его дело. Моя верность не знает сомнений, и я готов исполнить любой ваш приказ, каким бы опасным он ни был. Моя рука и мой меч — ваши, пока бьется мое сердце. — Красивые слова, мне нравится. Однако, тебе еще предстоит доказать их правдивость. — Каким образом, милорд? — Не спеши. Ты понадобишься мне позже. Можешь быть свободен, — Деймон красноречиво махнул рукой в сторону и Роджер, с молчаливого согласия отца, медленно встал со своего места. — Я буду ждать указаний. — Они будут. Непременно. Роджер последовал прочь. Понурый, огорченный и явно недовольный собой. Это не скрылось от внимания принца. — Твой сын не похож на тебя. Ни внешне, ни духом, — Деймон переглянулся с Хоггсом, как только шаги Роджера утихли. — Он похож на меня верностью и преданностью, скоро ты в этом убедишься, — парировал Джейсон, прекрасно понимая, что именно смутило Таргариена. — Он предал Эймонда не моргнув и глазом, — заметил Порочный принц. — Помнишь, что мы делали с такими перебежчиками? Лет двадцать назад? — Эймонд — богомерзкий убийца, которого следует вздернуть и бросить на съедение псам, — тон Хоггса ожесточился. — Мой сын послушен мне, я же намерен сражаться за тебя, под твоими знаменами, а значит и ему придется. До его симпатий и мнений мне нет дела. Деймон усмехнулся, но в глазах его мелькнула тень сомнения. — Говоришь о послушании, Джейсон, но я вижу лишь расчет. Твой сынок ищет выгоду, а не верность. Что будет, когда эта выгода иссякнет? Джейсон лишь пожал плечами, не отводя взгляда от принца. — Я не знаю, Деймон. Но пока он на твоей стороне, он — твой меч. А ты, мой друг, нуждаешься в острых мечах, не так ли? Особенно когда некоторые союзники твоей жены, как я слышал, начинают проявлять признаки… нерешительности. Деймон тяжело вздохнул. — Союзники Рейниры верны ей. Они понимают, что на кону. — Они понимают, что на кону их жизни, Деймон, — мягко поправил его Джейсон. - Если они увидят, что ее звезда меркнет, они найдут новую, более яркую. Роджер, в отличие от них, не ищет света. Ему достаточно спокойной и сытой жизни. Как и мне, впрочем. Мы оба готовы сражаться за тебя, но не готовы ждать, пока ты решишь, кто достоин твоего доверия. — Пусть будет так. Но помни, Джейсон, я не прощаю предательства. И если Роджер когда-нибудь повернет свое оружие против меня, я лично позабочусь о том, чтобы он пожалел о дне, когда родился. Джейсон улыбнулся. — Я верю тебе, мой принц. В своего сына я тоже верю. — А в нашу победу? Вернее, в победу Рейниры? — Вопрос с подвохом. Что мне ответить, чтобы удовлетворить тебя? — Правду, разумеется. — Все может обернуться против тебя, Деймон. При всем почтении, ты не знаешь, кто в итоге победит. — Да, Джейсон, однако, создать ситуацию, в которой Эйгон не сможет удержать власть, мне вполне по силам. Нам, точнее. — Значит, я верно понял твои мотивы. Хочешь поднять Золотых плащей против Эйгона? — Хочу. Твой сын справится с этим? — Сделает все возможное. — Отлично, — произнес Деймон, медленно обводя взглядом помещение, словно оценивая его на предмет скрытых угроз. — Потому что «все возможное» нам понадобится. Эйгон не просто так сидит на троне. За ним стоят те, кто умеет держать удар. Я раню его в самое сердце. Джейсон обреченно кивнул, прекрасно зная, что Деймон не славился продумыванием долгосрочных планов, предпочитая действовать резко и крайне опрометчиво. — Рейнира хочет этого? Вооруженного бунта, огня, насилия и крови? Ты действуешь по ее приказу? — Я обещал ей месть, Хоггс. Сын за сына, око за око. Остальное ее не касается. — Значит, она не знает. За все, что ты сделаешь, люди спросят с нее. Ты уверен, Деймон? Уверен, что она возьмет на себя столь тяжкий грех? — Ей придется. — Это опасно. Ты невероятно рискуешь. Более того, ты просишь о смертельном риске других людей. Многие едва сохранили жизни при неудавшемся заговоре, теперь ты предлагаешь им открытый мятеж. Последствия будут необратимы. — Они не найдут концов. А если и найдут, я бы посмотрел на то, как мой племянник казнит всю стражу. Да, Джейсон, все в этой игре опасно. Но награда стоит риска. — И какая же награда, по-твоему, перевесит риск быть обвиненным в измене и казненным? — Прощение истинной королевы, например? — Говоришь о прощении, которое может быть даровано лишь той, что сама находится под угрозой? Я спрошу еще раз. Ты уверен, мой друг? — Уверен. Потому что она не просто королева, Хоггс. Рейнира Таргариен — символ. Символ того, что стоит бороться за правое дело. Если мы сможем вернуть ей корону, то и прощение будет гарантировано. — Будущее, которое может оборваться в любой момент, — пробормотал Хоггс, глядя на собеседника с нескрываемым беспокойством. — Ты слишком смел, или, возможно, слишком безрассуден. Вижу, что годы не добавили тебе смирения. — С чем мне мириться? Эйгон не Эймонд, он слаб. Его власть держится на страхе и интригах, а не на верности. Нет в нем силы, нет в нем характера и выдержки. — Как и не было в покойном Визерисе, разве нет? И все же это не помешало ему провести у власти половину жизни и подвести к гибели все, что строилось таким трудом. Друг мой, разве ты оставил бы огромное королевство в наследство девчонке? — Я бы сделал все, чтобы закрепить права этой девчонки, Хоггс. Мой брат этим не озаботился, теперь это мое бремя. Все будут втянуты в войну, так или иначе. Сражаться, знаешь ли, стоит на правильной стороне. Я не был зачинщиком этого хаоса, но я буду тем, кто положит ему конец. — Ты говоришь о хаосе, как о чем-то желательном. Хаос — это жертвы, голод, смерть. Это пламя и кровь. Девиз твоего дома. Ты уверен, что сможешь контролировать этот хаос? Что он не поглотит тебя самого? Принц усмехнулся. — Контролировать? Нет. Направлять? Возможно. Но даже если нет, даже если я сгорю в этом пламени, я буду знать, что сделал все, ради справедливости. — Это не справедливость, Деймон. Это месть. Месть, ради которой ты готов утопить весь Вестерос в крови. — Предлагаешь подарить племянникам сахарных петушков и вежливо попросить их уступить трон старшим? — съязвил Деймон. — Это не месть. Это искупление. Король, восседающий на троне — узурпатор. Он держит власть, которая ему не принадлежит. И я верну ее истинной наследнице. Что еще ты хочешь от меня услышать? — Что будет потом? Принц замолчал, глядя в окно. За ним молнии пронзали темное небо. — Я не знаю, что будет потом. Я не могу предсказать будущее. Но я знаю одно: зеленой нечисти не место на троне моих предков. Не при моей жизни. — Что же насчет Стронговской нечисти, друг мой? — Я предоставлю им выбор. — Узнаю прежнего Порочного принца. Таргариена, для которого честь — это не свод незыблемых правил, а набор принципов, которые он сам для себя определяет и может легко пересматривать. — Я не буду извиняться за то, кто я есть. Все еще желаешь мне служить? — Увы, да. Это все, что я умею. — Через несколько дней Веларионы перекроют Глотку и отрежут столицу от морских путей. Прежде, чем это случится, нам нужно успеть все продумать и спланировать пути отхода. Я останусь в столице до конца, мне хочется увидеть глаза Эйгона, прежде чем он поймет, что его недолгое правление пришло к концу. Стража, которая обязана защищать короля и его народ, обернется против него. Королевская Гавань запылает. Ярко. Я вернусь на Драконий Камень и преподнесу Рейнире голову одноглазого ублюдка, все будет кончено, не успев начаться. Когда пыль осядет, и кровь высохнет, мы должны быть готовы разобраться с тем, что останется. — Великолепно, — без энтузиазма подытожил Джейсон, поднимая свой наполовину пустой кубок. — Так кто убьет мальчишку? — ему никогда не нравилось обсуждать грезы. Хоггс всегда заострял внимание на текущих проблемах. — Я подыщу наемников, — пожал плечами Деймон. — Не хочешь марать руки? — Слишком много чести. — Тогда постарайся найти настоящих мастеров этого нехитрого дела. Роджер без меры восхищен этим ублюдком, однако тот действительно хорошо машет мечом. Мне довелось видеть их тренировку. — Даже так? Что же, Эймонду впору гордиться собой. Признание самого Хоггса дорогого стоит. — Пустое, — мужчина лениво отмахнулся. — Настоящих умельцев все меньше и меньше. Многие полегли на Ступенях, выжившие пропили свои жизни, сравнявшись со свиньями. Ты лучший мечник на моей памяти, Деймон. Этот дорнийский лизоблюд Коль, увы, тоже был достаточно хорош для своей смазливой мордочки. Глупо отрицать. Харвин Стронг, мир его праху, был силен и отважен. Да и я возложил на алтарь Неведомого много жизней. Нынешние воины не ровня нам. Однако, выбирать не приходится… — Благодарю, милорд Хоггс, — чья — то массивная рука опустилась на плечо мужчины и крепко ее сжала. Джейсон резко обернулся и отпрянул, увидев перед собой высокую фигуру, облаченную в черный плащ. — Приятно, что обо мне помнят. Спустя столько бесконечно долгих лет. — Не может быть, — потрясенно прошептал Хоггс, отчаянно пытаясь рассмотреть в мраке капюшона лицо мужчины, чей голос был очень знаком. — Семеро! — Может, — процедил сквозь зубы Деймон. — Я заждался тебя, Стронг. — Я не один, мой принц, — Харвин шагнул в сторону, позволяя мужчинам рассмотреть изящную, женскую фигуру. Чувствуя на себе пристальное внимание, незваная гостья откинула капюшон и лучезарно улыбнулась. Деймон засмотрелся в ее зеленые, яркие глаза. «Алис» — чей — то голос явственно прозвучал в его голове.