Глава 35. Часть 1. Игра в поддавки

Мисария стояла здесь уже добрый час. Темные глаза, время от времени, пронзали разношерстную толпу, собравшуюся в шумном зале таверны, но основное ее внимание было приковано к Деймону. Она вновь помогала ему, хоть и клялась себе больше никогда не иметь с ним каких — либо дел. С одной стороны, что могло быть проще, чем устроить ему встречу с давним другом и проследить за тем, чтобы их не прервали назойливые королевские стражи? С другой стороны, ее беспокойное сердце предсказывало, что его желания, как и прежде, не будут знать меры. Интересно, что же он попросит у нее завтра, когда солнце вновь коснется вершин Красного замка? И имело ли это значение, если каждый раз она уступала, пусть и каждый раз об этом жалела?        Справедливости ради, следует отметить, что лиснийка не была единственным мотыльком, летящим на свет этой опасной свечи. Она не была одинока в своей больной привязанности к Порочному принцу, что обязательно уничтожал все хорошее, что вокруг него было. Но, утешало ли это ее? Едва ли. Джейсон Хоггс. Имя мужчины, которое для многих, в свое время, звучало как синоним удачи и безрассудной отваги. Имя мужчины, что невольно свел ее с принцем Таргариеном — человеком, который был воплощением всего того, чем Джейсон не был, и с которым ее история была написана совсем другими красками.        Когда — то давно Хоггс был образцом беспечности. Ловкий и гибкий, словно дикий зверь, предпочитающий кубок вина утренней зарядке. Деймон от души смеялся, говоря о том, что поднять его до восхода солнца было задачей практически невыполнимой: он согласился бы на дуэль с разъяренным медведем, чем на пробежку по росе. Кабинет Хоггса, часто используемый принцем для коротких встреч с ней, скорее напоминал захламленный подвал, чем место, где вершится правосудие. Его стол всегда был завален картами, полупустыми бутылками и обрывками пергамента с неразборчивыми заметками, которые он никогда не читал, доверяя лишь своей интуиции и случаю, вопреки строгим правилам и инструкциям. Со слов Деймона, она знала, что его методы часто вызывали недовольство у Отто Хайтауэра, но результаты, как ни странно, говорили сами за себя: преступники, которых он ловил, беспрекословно оказывались за решеткой, а украденные вещи возвращались владельцам. Ее это не удивляло. Люди, выросшие под открытым небом, умели выживать, служить и стремиться к лучшему. Хоггс, несомненно, был одним из самых деятельных капитанов, когда-либо возглавлявших городскую стражу. И Деймон прочил ему блестящее будущее вместе со своей должностью командующего Золотыми плащами. Но… Джейсон ошибся тогда, последовав за Деймоном в изгнание. Джейсон явно ошибается сейчас, вновь принимая его сторону и сильно рискует, вовлекая в свои дела юного сына.        И все же, она рада была его увидеть. Пусть так, пусть со стороны, но рада. Чего не скажешь о других незваных гостях, что зашли на огонек к принцу. Появление Харвина Стронга задало тон вялотекущему разговору друзей. Было заметно, как озадачен Хоггс и как недоволен Деймон. Мисария не могла винить его в предвзятости. Впрочем, удивил ее не столько внезапно оживший Стронг, сколько его необычная спутница.        Алис Риверс была женщиной необыкновенной внешности. Высокая, стройная, с ладными бедрами и большой, мягкой грудью, «закованной» в корсет темно — синего платья. Ткань, на которой были вышиты причудливые узоры, напоминающие капли воды, струилась по ее телу, создавая неприятную ассоциацию с громадной змеей. Будто бы даже в этом куске тряпки теплилась жизнь, столь же темная и неоднозначная, как и женщина, носившая ее. Также странно и неестественно живо выглядели и ее непокорные кудри, длинными волнами рассыпанные по худым плечам. Темные волосы без единого проблеска седины. Мисария невольно, засмотрелась на них, чувствуя низменную женскую зависть. Ее волосы начали терять природный цвет задолго до того, как ей минуло тридцать лет. Эта же женщина, несомненно, была старше ее.        Она долго щурилась, пытаясь разгадать загадку. Внешность обманчива, это она знала как никто другой. Идеальная кожа, лишенная морщин, иссиня-черные волосы, не тронутые временем… все это казалось слишком безупречным, чтобы быть настоящим. Что-то в ней было неправильным, фальшивым, чужеродным, словно она носила не свою личину.        Лиснийка перевела взгляд на руки Алис, которые она сложила на уровне талии. Особое внимание привлекли тонкие, аристократичные пальцы, украшенные массивными перстнями с темными камнями. Один из перстней, с крупным овальным обсидианом, особенно привлек ее внимание. Он казался древним, словно выкованным в эпоху, когда магия еще свободно бродила по земле. Мисария почувствовала легкий холодок, исходящий от камня, и невольно поежилась — обсидиан на перстне словно пульсировал в полумраке зала. Лиснийка не была уверена, видит ли она это на самом деле, или это лишь игра света и тени. Но ощущение стужи, пронизывающей до костей, было вполне реальным.        Деймон, тем временем, окинул Хоггса красноречивым взглядом и тот, несмотря на безумное любопытство, нехотя, но поднялся со своего места. Раскланявшись перед принцем и бросив какое — то невнятное прощание Стронгу, Хоггс быстро исчез за дверью. Мисария подалась вперед, навострив уши, однако разобрала лишь обрывки короткого и, на первый взгляд, несодержательного диалога.        — Мой принц, великая честь познакомиться с вами лично, — Риверс не нуждалась в представлении, безошибочно узнав во внешности Таргариена то самое ужасное лицо, что часто являли ей боги в огненных видениях.        — Вы и есть та самая ведьма, отбившая нашего славного друга у Неведомого? — Деймон ответил ей легкой улыбкой, однако с места не встал. Возможно, он и был впечатлен, где — то даже очарован, но не настолько, чтобы демонстрировать это так очевидно.        — Да, — кивнула Алис, а затем задумчиво добавила: — вероятно, так и есть.        — Не уверены? — Деймон приподнял бровь в насмешливом жесте.        — Утверждать, что это только моя сила — было бы кощунством, мой принц, — проговорила ведьма. — Жизни Стронгу желали боги, я только исполнила их волю.        — О, конечно, конечно, — Деймон едва не закатил глаза и с трудом сдержал невежливый смех. Еще одна жрица, свято верующая в андальских богов…слишком просто, так предсказуемо. — Не желаете украсить наш вечер? Полагаю, у лорда Стронга нет от вас тайн? — лукавый взгляд метнулся к Харвину, что стоял подле нее, в тени и не спешил шагнуть ближе к их очагу.        — Мы еще встретимся, мой принц, — Алис Риверс многозначительно улыбнулась, протягивая руку к свече. Тонкие пальцы нежно «погладили» огонек, он взметнулся вверх, сплетаясь с ее рукой и не причиняя ей вреда. — Мне хотелось бы побродить по столице, посмотреть на нее своими глазами прежде, чем она падет.        — А она падет? — Деймон как завороженный наблюдал за ее руками, ласкающими пламя свечи.        — И не раз, — заговорщически шепнула ведьма, отнимая ладонь от огня. — Таргариены не склонны созидать, их путь — разрушение. Совсем скоро вы вернетесь сюда, в свой славный город и больше никогда его не покинете. Вы увидите не одно падение. Но не отчаивайтесь. В каждом падении есть зерно нового начала. Когда последний дракон сгорит, возможно, тогда этот город обретет покой. Вы же навсегда останетесь хранителем памяти о том, что было, и предвестником того, что грядет. До встречи, мой принц! Деймон не ответил, удостоив ее лишь кивком головы. Алис ушла. Вечер вдруг перестал быть столь монотонным.        — Ты красавица, — чья — то холодная рука коснулась плеча Мисарии. Женщина крупно вздрогнула и едва не закричала. Сперва от неожиданного прикосновения здесь, в теснейшей наблюдательной коморке, в месте, где не могли уместиться два человека, а затем и от лица Алис, каким — то чудом пробравшейся к ней.        — Полагаю, ты была еще прекрасна в юности. Я понимаю его, — ведьма кивнула в сторону Деймона, на которого с этой части зала открывался прекрасный вид. — Драконы так любят сокровища. То, что ярко блестит. И как жаль, что он больше никогда не взглянет на тебя, как раньше. Женский век слишком короток, это ужасно несправедливо. — Я все еще могу дать фору любой сопливой девице, моя красота не угаснет еще долгое время, — подобные слова, что оскорбили бы каждую женщину, несомненно, задели и Мисарию. Она оглядела лицо колдуньи ненавистным взглядом, а затем перевела его на Деймона. Широкая спина, ленивая поза, звучный смех. Прекрасен. Хищник, предвкушающий добычу. Дракон, что так любит сокровища.        — Ты не вернешь былого, — Алис улыбнулась. С грустью, с скорбью, с какой — то чудовищной жалостью в зеленых глазах. — И потеряешь все, что у тебя есть. Стоит ли он этого, красавица? Достоин ли такой жертвы?        — Я не стану обсуждать это с сумасшедшей колдуньей, которую вижу в первый раз. Убирайся, пока я не кликнула стражу! Кто ты вообще такая? Как ты сюда пробралась? — она дернулась в сторону, желая нащупать дверь. Пальцы Алис легли на ее локоть и слегка его сжали.        — Чтобы получить то, чего ты действительно хочешь, нужно быть готовой платить цену, которую никто другой не осмелится заплатить.        — Я и платила. Платила кровью, слезами, каждым вздохом, который вырывался из моей груди, когда я видела его… когда я чувствовала его рядом. И знаешь, что? Я бы заплатила снова. И снова. И снова. Потому что есть вещи, которые стоят того, чтобы за них умирать.        — Он не будет твоим. Ни в этой жизни, ни в другой. Не умирай за него, — пальцы разжались. Она исчезла также мгновенно, как и появилась здесь. Мисария испуганно дотронулась до своей руки, пытаясь понять, была ли она здесь на самом деле или у нее просто разыгралось воображение.        Но холод, пронзивший ее до костей, был слишком реален. И шепот, который теперь, казалось, исходил из самой тьмы, затаившейся в углах комнаты, был слишком отчетлив. Мисария огляделась. Тени сгущались, приобретая причудливые, угрожающие формы. Казалось, стены комнаты дышат, а пол под ногами стал зыбким, как болото. Она чувствовала чье-то присутствие, невидимое, но ощутимое, как прикосновение ледяных пальцев к ее коже и только невероятное усилие воли сумело вернуть ей самообладание. Впереди ее ждало самое интересное. Потирая локоть, лиснийка вновь припала к резной решетке.              

***

       — Думаю, нет нужды в приветствиях. Война обрела неизбежный характер, — начал Стронг после неудобного молчания, воцарившегося за их скромным столом после того, как Деймон не слишком вежливо указал Хоггсу на дверь.        — И это все? Ты явился сюда из Харренхолла, чтобы сказать мне это? — Деймон скучающе усмехнулся.        — Мои мотивы просты и понятны, — возразил Стронг. — Все, чего я когда — либо хотел — это благополучие королевы Рейниры и всех, кто ей дорог.        — Мне всегда было интересно, что она в тебе нашла, — Деймон прищурил глаза, рассматривая Харвина под светом свечи. — Наследная принцесса, Отрада королевства, богиня в человеческом обличье, женщина, которая могла получить в любовники любого, остановила свой выбор на…тебе?        Стронг прикусил язык и Деймона это только позабавило.        — Неужели нечем похвастаться? Не расскажешь мне, что такого особенного ты ей предложил? Что ее настолько увлекло, раз она удостоила тебя честью трахать ее на протяжении десяти лет? — Вам не понять, — Харвин, наконец, поднял голову, чтобы столкнуться с насмешливым взором светлых глаз напротив.        — В детстве Рейнира была очень умной девочкой, — продолжал Деймон, нисколько не обидевшись на столь явное пренебрежение его душевными качествами. — Очень смекалистой и весьма проницательной, знающей чего она хочет. Но, видимо, даже валирийские богини иногда ошибаются в выборе… игрушек.        — Вас это не касается, принц Деймон, — все также спокойно ответил Стронг. — Это между мной и принцессой. Всегда было. Всегда будет.        — О, поверь мне, касается, — возразил Деймон. — Все, что касается Рейниры, касается и меня. Так всегда было. Так всегда будет. Я связан с ней кровью, так уж вышло.        — А я связан с ней долгом, верностью, честью. Любовью, в конце концов. Не к ее крови, не к ее валирийским чертам, не к высотам, к которым она могла возвести. Я любил и люблю женщину. Быть может, ее привлекло это? Искренние чувства? Глаза, что смотрели лишь на нее?        — Разве я спрашивал, на что ты рукоблудствуешь, оставшись наедине со своими грезами? Кстати, тебе хоть осталось чем себя развлечь? Или, нещадный огонь пожрал даже это?        — Переживаете? — Харвин явно хотел улыбнуться, однако лицо, изувеченное огнем, осталось непослушным холстом.        — Да, сохранность твоего члена очень меня волнует, — абсолютно серьезно кивнул Деймон. — Должно же хоть что — то приносить тебе радость. Иначе, зачем тебе жить? Для чего? Для кого?        — Полагаю, вам неинтересны ответы на эти вопросы.        — Иногда ты бываешь невероятно проницательным. Так, зачем ты явился, Стронг? Кажется, решение королевы было вполне внятным, — выдохнул Деймон, — или тебе по нраву, когда тебя гонят пинками, словно надоедливую блохастую тварь?        — Зеленый ублюдок убил моего сына, — Харвин не стал подбирать слов и выражений, не сочтя нужным тратить на это время и силы. — Мое сердце болит, я жажду отмщения. Мне не нужны ваши разрешение или одобрения для этого.        — Ты знал, что я здесь?        — Она знала, — Харвин кивнул в сторону, где еще совсем недавно стояла Харренхолльская ведьма, — она привела меня сюда, твердя, что я найду здесь то, что ищу.        — Сомневаюсь, что ты искал меня.        — Не искал, вы правы. Мне под силу разобраться с этой гнилью в одиночку, без чьей — либо помощи.        — Так, вперед! Я буду рад, если ты и твоя знойная спасительница избавите меня от лишней работы. Зачем ты тратишь время?        — Я хочу знать, что мы на одной стороне и будем воевать за благополучие одной женщины. Весть о смерти принца дошла до Драконьего Камня давно, однако вы никоим образом не ответили на подобное оскорбление. Я знаю королеву, она не склонна к жестокости и насилию…        — Ты уверен? — Деймон улыбнулся.        — Я не знаю ее с рождения, как вы, но я провел подле нее достаточно времени, чтобы утверждать подобное, — ответил Стронг. — Возможно, в юности, она могла быть немного несдержанной и импульсивной, однако с рождением детей эти качества сошли на нет. Королева — добрая женщина, с мягким сердцем матери. Не могу представить, как тяжело она переживает утрату сына… — Стронг замолчал, понимая, что его объяснения малость затянулись, а Деймон был совсем не тем человеком, который нуждался в характеристике Рейниры. — Всем этим я хочу сказать, что понимаю медлительность королевы, она поглощена горем и ей вряд ли есть дело до войны, однако, вы…— — Я? — переспросил Деймон, уже отчаявшись услышать от него хоть что — то интересное. — Что я?        — Вы стоите во главе Черного совета, власть в ваших руках, но почему вы до сего дня не приняли хоть каких — либо ответных мер? Что вас останавливало? Отсутствие приказа королевы или собственные мотивы?        — Меня останавливало лишь одно — ожидание. Ожидание того момента, когда наша драгоценная королева, наконец, вылезет из своей скорлупы и поймет, что мир не остановился из-за ее личной трагедии. Пока она оплакивала своего дорогого сына, я наблюдал за тем, как наши драконы сидят на привязи и как кучка лордов, пытается изобразить из себя мудрых советников, когда на самом деле они всего лишь жалкие слуги, умеющие лишь выполнять чужие приказы и не имеющие хотя бы крупицы собственного мнения. Меня останавливало твое присутствие, Стронг. Твое возвращение и твои жалкие попытки играть роль, которая тебе не по плечу. Теперь, если ты закончил свою душераздирающую тираду о чувствах королевы, может быть, мы перейдем к делу? Или ты предпочитаешь и дальше рассуждать о том, как тяжело быть матерью, пока наши враги готовятся отрезать нам головы?        — Я так и не услышал главных слов, — Харвин поднял на принца тяжелый взгляд. — Ах, да! Конечно! Хочешь я принесу тебе клятвы? — Деймон совсем развеселился, поражаясь дерзости Стронга. — Скажи, это у вас семейное? Наглость и полная уверенность в безнаказанности? — Больше похоже на ваши семейные качества, — фыркнул Харвин. — С чего вы заговорили о моей семье? От нее ничего не осталось.        — Разве? Сколько себя помню у дома Стронг всегда была орава наследников, отличающихся друг от друга лишь косоглазием, тугоухостью, кривоногостью и прочими бедами «сильной» крови. Кто сейчас сидит в Харренхолле? Твой двоюродный дед Саймон? А кто значится лордом обители черного Харрена? Кажется, по праву наследования он перешел под управление Лариса Стронга, отъявленного зеленого мастера над шептунами? Я не прав? А как же твои сыновья? Джекейрис и Джоффри живы, — Деймон лениво развел руками и добавил скучающим тоном: — во всяком случае, пока.        — Мои отец и мать мертвы, а божье проклятье, ниспосланное на нас в лице той хромой твари никогда не имело для меня особого значения. Его дни сочтены. Принцы дома Веларионов, — на последнем слове Харвин сделал особый акцент, — дороги моему сердцу, как и их мать. Я был свидетелем их рождения, первых шагов и первых слов, я учил их держать меч, ездить верхом и бить…        — Ножом в глаз? — Деймон улыбнулся. — Это ты научил славных принцев решать вопросы столь радикальными способами?        — Я учил их тому, что нужно для выживания, мой принц, — Харвин не поддался на столь очевидную провокацию. — Для жизни в этом мире, где доброта часто оборачивается слабостью, мягкохарактерность — непозволительная роскошь. Я хотел, чтобы они были готовы к трудностям, которые непременно застали бы их в будущем.        — Твои сыновья унаследовали от тебя лишь милые кудряшки и нежные глаза, — равнодушно пожал плечами Деймон. — Должно быть, тебе невероятно досадно.        — Вы не правы.        — Я прав. Я был младше Люцериса, когда собрал войско, готовый возвести на трон моего брата, если бы Великий Совет вынес неправильное решение. Пойдет ли кто — нибудь за Джекейрисом? Вдохновит ли он людей бросить свои дома и семьи, чтобы сражаться за него? — Он молод и у него все впереди.        — Да, Джейс молод. Да, все у него впереди. Знаешь, что еще у него впереди? Смерть! Не могу решить, что будет более жалким зрелищем: его последние мгновения, отравленного ядом, или же обезглавленное тело, брошенное на растерзание псам. — За что вы так ненавидите Джейса? Из — за его права наследования? Из — за старшинства? — злобно спросил Харвин.        — Джейса ненавидит сама судьба. На Севере чтят законы гостеприимства и поклоняются чардревам, он вернется оттуда живым и с каким — нибудь абсурдным обещанием от такого же молодого Старка. Но, что ждет его здесь? Его дракон слишком мал, чтобы тягаться с каким — либо из тех, на которых летают зеленые. Его волосы слишком черны, чтобы вернуть предателей на путь истинный. Ему не зарубить в одиночку всех врагов его матери и не дожить до приятной старости.        — У нас есть дело поважнее, — Харвин не стал спорить дальше, возвращаясь к изначальному вопросу с местью: — Узурпатор, его наследники, его королева, его братья — изменники и эта рыжая шлюха, чье чрево породило столь мерзких драконьих червей должны быть уничтожены. Вы желаете иного? Вы не хотите увидеть их конец? Ухмылка исчезла с лица Деймона, стоило Стронгу упомянуть Алисенту. Грубая, резкая линия его челюсти напряглась, взор ожесточился, сделавшись в один миг холодным, колким, враждебным. Ясная угроза с уст ослепленного гневом мужчины странно задела часть его каменного сердца, которая никогда не желала зла этой женщине. Нет, нет, нет! Деймон много раз представлял себе момент падения столицы, момент захвата Красного замка, момент его триумфа и славы, но ни в одних грезах его руки не окропляла кровь Алисенты Хайтауэр. Она всегда была жива в его мечтах, ее глаза всегда смотрели на него с яростью, гневом, с желанием изорвать на мелкие кусочки, они всегда были ярки и никогда не были равнодушны. Он мог бы победить ее, унизить, сломить, но убить? Убить ту, чье благополучие (какая ирония) было для него столь же важно, как и его собственное?        Пауза затянулась, однако Деймон не обращал на это внимания, все отчаяннее прислушиваясь к своим чувствам, взбушевавшимся в сердце.        Она всегда была важна для него. В этом странном, извращенном танце власти и ненависти, в котором они кружились годами, Алисента была единственной, кто мог по-настоящему задеть его. Ее слова, ее поступки, даже ее молчание — все это было для него вызовом, который он принимал с какой-то извращенной радостью. Он же был ее зеркалом, отражающим ее собственные темные стороны, и в то же время — ее антагонистом, тем, кто заставлял ее двигаться вперед, искать новые пути, становиться сильнее в слепых попытках защитить то, что было ей так безмерно дорого. Он мог бы уничтожить ее одним движением руки, одним словом. Но это было бы слишком просто. Слишком легко. И, что самое главное, это лишило бы его того, чего он, как ни странно, жаждал — ее присутствия в его жизни. Ее противостояния. Ее ненависти, которая, как ни парадоксально, была формой их прочной, нерушимой связи. Он помнил ее юной, еще не сломленной, с огнем в глазах, который он сам когда-то разжег. И хотя этот огонь теперь горел иначе, направленный против него, он все еще видел в ней отголоски той девушки. Той, которая когда-то, возможно, могла бы стать чем-то большим, чем просто врагом.        Никто другой не понимал этой сложной игры так, как он. Никто другой не мог оценить глубину их взаимной одержимости, ведь Алисента, в своем роде, всегда была его. Его вечным противником, его вечным вызовом, и, возможно, единственной женщиной, которая могла бы по-настоящему понять его. Нет, он не желал ее смерти. Никогда не желал. Никогда не возжелает. И никому не позволит поднять на нее руку.        — Мой принц? — кашлянул Харвин, вновь обращая его внимание на себя. — Не думал, что столь простой вопрос заставит вас так углубиться в мысли.        — Это в Эссосе бравых воинов учат резать глотки женщинам и детям? — Деймон окинул его злобным взглядом и заметно посмурнел лицом. — Люцерис пал от руки Эймонда, ему и отвечать.        — Убийство Эймонда не решит всех проблем королевы, — возразил Харвин, пропустив мимо ушей колкость.        — Я за этим и не гонюсь. В конце концов, королева желает самостоятельности и я не стану ей препятствовать. Устранение недурного всадника самого большого дракона сыграет ей на руку, а дальше пусть командует сама.        — Значит, это не месть за Люцериса, — Харвин не скрыл разочарованного вздоха. — Это не желание облегчить ее муки, это не цель наказать мерзавцев, нарушивших все законы войны. Вы просто упрощаете себе жизнь?        — Мне нравится твоя сообразительность, — Деймон довольно кивнул головой и отпил несколько глотков вина. — Смерть Эймонда утолит материнское горе и даст нам преимущество, чего еще ты хочешь? Ладной и славной лжи? Стенаний и похлопываний по плечу, разговоров о том, каким Люцерис был славным парнем? Да, он был добрым и совестливым мальчиком. А, хотя нет, последнее прошло мимо него, учитывая то, как он дерзко дразнил огромного, зубастого дракона, сидя с ним за одним столом и зная, что с ним ничего не случится, пока я нахожусь рядом. Кстати, Харвин, ты так и не ответил! Как ты относишься к поступку своего мальчика? Как ты решал мелкие проблемы в его возрасте? Вырезал глаза за непослушания или пользовался языком и кулаками? — Вы низкий и подлый человек, для которого нет ничего святого. Люцерис мертв, он жестоко убит, его больше нет! К чему снова и снова возвращаться к этой гиблой теме? Какая разница, как я к этому отношусь? И, неужели у вас нет хоть капли уважения к горю вашей жены?        — Вот она, — Деймон победно улыбнулся, слегка разочарованный столь легкой сдачей крепости, под названием Харвин Стронг. — Слабость, мягкость, нежность. Такая предсказуемость, такая уязвимость. Такая легкая добыча. То, что так любимо женщинами и то, что неизбежно утащит ко дну каждую из них. Мир не прощает наивности, он ее пожирает, милорд Стронг. Ты же все еще цепляешься за свои жалкие принципы, когда вокруг только грязь и кровь.        — Если ты думаешь, что твои слова могут задеть меня, если ты веришь, что твое пренебрежение способно сломить мое стремление, то ты ошибаешься, — Харвин отбросил в сторону приличия, обращаясь к принцу столь фривольно и без почтения. — Ты не знаешь, на что способен человек, когда у него отняли всё.        — Напоминаю, у тебя в запасе еще два сына, — пожал плечами Деймон. — Прибереги слезливые речи.        Лицо Харвина вспыхнуло от негодования. Слова Деймона, произнесенные с таким кощунственным безразличием, с такой легкостью, с таким чудовищным пренебрежением к жизни и боли потери, больно сжали его сердце. Харвин резко вскочил на ноги и сшиб со стола все, что на нем стояло. Отвратительное поведение принца было ему привычно, его цинизм можно было вытерпеть, но столь каменное и полное отсутствие сочувствия, вызвали в нем не просто гнев, а жгучую ненависть.        Деймон же лишь лениво приподнял бровь, не проявляя ни малейшего признака беспокойства. Он откинулся на спинку кресла, словно наблюдая за каким-то забавным представлением.        — Жизнь — это игра, и в этой игре есть победители и проигравшие. Те, кто не может смириться с поражением, лишь продлевают свои страдания, о которых ты так распинался, — его голос был спокоен, даже снисходителен, что только подливало масла в огонь. — Можешь продолжать оплакивать свою потерю. Пожалуй, это единственное, в чем ты действительно хорош.        Желание обрушиться на Деймона, ударить его, сломать его надменную ухмылку, стало почти невыносимым. Если бы под рукой оказалось оружие, он бы не колебался ни секунды.        — Принцесса Рейнира — истинная наследница Железного Трона, а принц Джекейрис — светлое будущее, что ждет Вестерос. Никакие твои слова этого не изменят, Деймон. Прими это, осознай, смирись, пока не поздно, пока ты все еще считаешься мужем принцессы и будущим королем — консортом. Я же забуду эти гнусные слова, лишь из — за уважения к чувствам Рейниры, которые ты так жестоко обсмеял. Ты ненавидишь меня и поверь, это взаимно, однако мы боремся за одно дело, на одной стороне и, думаю, это намного важнее прошлого.        — Джекейрис, Люцерис, Джоффри… Веларионы. Благородно и величественно, но за этим пышным звучанием скрывается твоя никчемная кровь, которая берет над ними вверх. И вот эти трое должны были быть моей семьей? Моими наследниками? Идея, конечно, абсурдная. Они не готовы и никогда не будут. Они слабы. Они не понимают цены власти, долга и крови. Они бастарды. Иногда я смотрел на них и чувствовал… нечто. Нечто похожее на отвращение. Как можно быть настолько недостаточным? Как можно носить имя Таргариен и быть таким никчемным? Это почти оскорбление. Оскорбление валирийской крови, силы, сущности. Если они надежда на будущее…лучше мне вскрыть себе глотку прямо здесь и сейчас. И да, спасибо за твое благородство. Если это все, пошел вон. Я потратил на тебя и без того неприличное количество времени, которое мог провести иным способом.        — Что будет с Зелеными? — сквозь зубы спросил Харвин, изо всех сил сдерживая свой гнев.        — Мне повезло, нас с Визерисом растил наш родной отец. Истинный валириец, настоящий Таргариен, в чьих жилах текла драконья кровь. Отец всегда повторял, что язык человека может быть острым, как наточенный клинок, но он не всегда проникает достаточно глубоко. Удары оставляют синяки, которые проходят. Но страх, посеянный в душе, страх перед тем, что может случиться, если ослушаться… этот страх остается навсегда. Он становится частью плоти. Безобразной, дурной, сквернопахнущей, которая дюйм за дюймом охватывает сердце, а потом и разум. Смерть — это избавление. Животный, вечный страх — наказание. Участь Зеленых — не твоя забота, Стронг, но я позволю тебе понаблюдать со стороны. Хочешь?        — Я могу быть полезен, — Харвин ухватился за последний шанс стать частью зреющего плана, — поручи мне что угодно и я сделаю это!        — Мне не нужны помощники, — Деймон, как и ожидалось, не внял его просьбе. — Можешь быть свободен.       

***

Поздняя ночь уже окутала Королевскую Гавань, когда двери таверны распахнулись, выпуская на улицу две фигуры. Деймон, с его привычной небрежной грацией, вышел первым, на ходу запахивая темный плащ. Мисария шагнула следом, весьма демонстративно проигнорировав его руку, которую он подал ей для помощи.        — Я провожу вас, миледи, — Деймон манерно уступил ей дорогу, — улицы столицы полны опасностей и неприятных лиц, — добавил он, наблюдая за тем, как тщательно она укрывает голову капюшоном и воображая, как быстро он снимет с нее это одеяние.        — Я надеялась, что ты подыщешь себе другой ночлег, — Мисария оглядела его лицо с недоверием, — а еще, я думала, что знаю тебя.        — Что из этих двух надежд расстроило тебя больше?        Они быстро зашагали в привычном направлении. С моря дул холодный ветер. Мисария поглубже завернулась в плащ, но это не особо помогло.        — Деймон, которого я знала, не стал бы и мгновения терпеть подле себя любовника жены. Пусть и бывшего, — ее рассуждение прозвучало больше как мысль вслух. — Но этот мужчина жив, делит с тобой пространство и более того, ты удостаиваешь его разговорами. Я не могу понять почему.        — Я постарел. Годы сделали меня терпимее, — пожал плечами Деймон. — Внешне ты остался прежним.        — Старость не в морщинах.        — Ты хочешь использовать его?        — Хочу проверить ее.        — Какой итог тебя удовлетворит?        — Это действительно то, о чем ты хочешь поговорить? — они завернули за угол и Мисария невольно придержала шаг, боясь темноты. Деймон закатил глаза и взял ее под руку.        — Зачем ты вмешиваешь в свою поганую аферу Хоггса? — Мисария задала новый вопрос, пусть и без прежней осуждающей напористости. — Это опасно.        — Со мной никогда не было безопасно, — парировал Деймон. — Хоггс взрослый мальчик, он знает на что идет.        — А его сын?        — Не моя забота. Я знаю его отца, не его.        — Он рассказал тебе об Эймонде, но ты не остался доволен. Почему?        — Золотые плащи — свора борзых, признающие лишь грубую силу. Эймонд управляет ими с малых лет, но при этом не смог распознать подле себя предателя? Я не верю в это. Он не дурак.        — Так тебя разочаровало то, что сын твоего друга перебежчик или то, что это не замечал сам Эймонд?        — Я разочаруюсь, если мальчишка решит со мной сыграть. Что — то еще?        — Мои дела здесь завершены. Через несколько дней я хочу отплыть в Лис. Помешает ли этому готовящаяся блокада Веларионов? Когда они закроют пролив?        — Забудь об этом, ты не увидишь родных берегов еще некоторое время, — они завернули за угол и наконец вышли на тропу, ведущую к их дому.        — Прошу прощения?        — Я не отпускал тебя, ты нужна мне, — Деймон толкнул дверь и вынул меч. Охрана, следовавшая с ними, вошла в дом первыми, осмотрела все вокруг и, не найдя ничего подозрительного, вышла обратно, на улицу. — А где крики и несогласия? — он пропустил подозрительно молчаливую Мисарию вперед, дал указания страже и захлопнул дверь.        — Кажется, я была твоей шлюхой, а не рабыней, — Мисария скинула с плеч плащ и метнулась к очагу, чтобы согреть заледеневшие руки. — Твоя бесцеремонность не ведает никаких границ.        — Милорд, миледи, добро пожаловать! Госпожа желает что — нибудь еще? — молоденькая служанка, за их спиной, бесшумно водрузила на стол серебряный поднос, полный свежевымытых фруктов и низко опустила крошечную голову, увенчанную до безобразия нелепым чепцом. — Я бы могла разобрать ваши сундуки и привести в порядок платья, а также, если будет угодно, постирать одежду милорда, — ее взгляд исподлобья упал на ворох вещей Деймона, которые он бросил в углу еще прошлой ночью и которые она не посмела тронуть без разрешения.        — Я милорду не жена, чтобы беспокоиться за его тряпки, — сердито проговорила Мисария, а затем махнула рукой, — можешь идти, твоя помощь больше не требуется.        Служанка неуклюже поклонилась и едва не запутавшись в длинном подоле мятого платья, шагнула в сторону двери. Мисария придирчиво огляделась вокруг, отмечая, что девчонка постаралась на славу. По — крайней мере, теперь их дом не напоминал пристанище призраков. «Их». Лиснийка даже не заметила, как Деймон вновь пробрался в ее мысли и укоренился в них.        — Моя жена тоже не особо беспокоится за мои тряпки, — немного обиженно добавил Порочный принц, оглядывая накрытый стол. — Зачем я нужна тебе? Мне кажется, ты и сам прекрасно справишься со своими выдающимися планами. Вряд ли я смогу устроить бунт в рядах Золотых плащей, — они сели за стол. Мисария потянулась к фруктам, а Деймон воткнул нож в кусок вареного мяса с внушительной костью.        — Я доверяю тебе, — этот ответ, разумеется, был далек от того, который хотела услышать женщина.        — Столица превратится в пекло, если все пойдет так, как ты задумал, — Мисария терпеливо наблюдала за тем, как он режет жилистую говядину, — я не смогу вернуться домой, я буду вынуждена сидеть взаперти и ждать, когда все наладится. Тебе не кажется, что это немного несправедливо?        — Чем ты занимаешься в Лисе? — Деймон поднял на нее заинтересованный взгляд. — Как ты живешь? Что составляет твой обычный день? Такие простые вопросы явно сбили ее с толку, учитывая то, что Деймон прежде никогда их не задавал. Чтобы принца интересовало чье — то благополучие? Жизнь? Мисария неверяще сузила глаза, пытаясь понять, что скрыто за этой невероятной душевной щедростью. И не поняла, потому что Деймон был искренен в своем любопытстве? Или же годы придали ему искушения в навыках бессовестной лжи?        — Ты знаешь Лис и жизнь там, — Мисария не спешила распахнуть перед ним душу, решив обойтись уклончивым, ни к чему не обязывающим ответом, — в моем славном городе никому не бывает скучно, ведь он создан лишь для радости и веселья. — Что — то ты не шибко похожа на радостную и веселую женщину, — Деймон посыпал говядину крупной солью и с большим аппетитом отправил в рот, — скорее уж на ту, что проглотила жабу, а теперь пытается сделать вид, будто это самое вкусное блюдо, которое она когда — либо пробовала.        — Твои манеры, признаться, не слишком-то украшают твой облик, — Мисария сдержалась от ответной колкости.        Деймон хмыкнул, прожевывая кусок мяса.        — Манеры придуманы для тех, кто не умеет говорить правду в лицо. Я вижу то, что вижу. А что я вижу? Лживую женщину, чьи речи так же фальшивы, как монета, отчеканенная в подпольной мастерской.        — Не стану спорить с мастером по фальшивым монетам, — улыбнулась лиснийка. — Неудивительно, что ты так хорошо разбираешься в людях. Наверняка повидал немало всякого на своем веку, раз уж так уверенно судишь о чужих душах.        — Души — это дело септонов, — отмахнулся Деймон, — а я предпочитаю иметь дело с тем, что можно пощупать. Говядина, например, вполне реальна. В отличие от твоих «радости и веселья», которые, похоже, существуют лишь в твоих мечтах, или, что еще хуже, в твоих сказках, которые ты рассказываешь очередным толстосумам.        — Мечты — это то, что движет миром, — парировала Мисария, — а сказки — это то, что делает жизнь терпимой. Не всем дано быть такими, как ты.        — Что не так со мной?        — В твоей реальности царят лишь голод и грубость. Неудивительно, что ты так ценишь такие блюда, — она посмотрела на мясо в его руках уничижительным взглядом.        — Блюдо, которое насыщает, — Деймон с удовольствием отпил из своего кубка, — куда лучше, чем пустые слова, которыми ты пытаешься меня накормить. Давай, начнем сначала. Почему ты так рвешься туда? Кто тебя там ждет? Влиятельный любовник? Двое любовников? Трое? Даже если и так, неужели они могут стоить больше, чем король Вестероса?              Это подействовало.        — Изложите свою мысль яснее, светлейший, — Мисария подалась вперед, едва скрывая ликование, вспыхнувшее в груди. — Что именно вы хотите мне предложить?        — Место в Малом совете, — абсолютно серьезно заявил Деймон, откидываясь назад и наблюдая за ее реакцией. — Должность мастера над шептунами, в скором времени, станет вакантной.        — Смешно, — улыбка моментально сошла с ее лица.        — Я не шутил, — покачал головой Деймон. — Ты хочешь остаться в тени, довольствуясь крохами своей свободной жизни, или ты хочешь снова быть на вершине? Я предлагаю тебе возможность вернуть себе то, чего ты заслуживаешь. Возможность быть той, кем ты всегда была для меня — умной, влиятельной, сильной, незаменимой. И я уверен, что ты справишься с этим.        — Думаешь, королева станет терпеть подле себя шлюху своего мужа?        — Думаю, что это хоть немного, но затмит разговоры о ее наследниках — бастардах.        — Деймон, я спрашиваю серьезно!        — Рейнира никогда не питала ложных иллюзий насчет меня и моей дрянной натуры, — развел руками принц. — Я верну ей трон, я надену на нее корону и проведу по этому пути, чего еще ей желать?        — Она не уступит тебе, — в тихом голосе послышалось не столько возражение, сколько отчаянная попытка понять, насколько реальны его слова.        — Ты переоцениваешь себя, — отрезал Деймон, не давая ей возможности развить мысль, и тут же добавил, намекая на ее положение: — К тому же, ты меньшее из моих зол, с которым ей придется смириться. Подумай хорошенько, Мисария. Ты получишь место при дворе, принудительное, но признание лордов, статус, положение, мою поддержку… И, — он замолчал, не сводя с нее глаз, — возможно кое — что еще, нечто большее. Ценное. Важное. Но это уже зависит от тебя. От того, насколько ярко ты захочешь гореть.        Мисария усмехнулась, уводя взгляд в сторону. В ней тут же схлестнулись два острых чувства: желание ухватиться за эту возможность, за этот шанс изменить свою судьбу, и страх. Страх перед неизвестностью, страх перед тем, что она может не справиться, что предложение Деймона окажется лишь мимолетной вспышкой, которая погаснет, оставив ее в еще большей темноте. Это было тяжело для нее. Для человека, что всегда просчитывал ходы и действовал крайне осторожно, опираясь на то, что можно увидеть и потрогать. Деймон предлагал ей прыжок в неизвестность, основанный на его словах и без каких — либо гарантий. Он предлагал ей слишком много и слишком мало. — Это предложение, от которого нельзя отказаться, верно? — Если не желаешь — откажись. Помоги мне сейчас, а потом отплыви вместе со мной на Драконий Камень, а оттуда в Лис. Делай так, как хочешь, — Деймон пожал плечами, вновь вернувшись к обгладыванию кости. — Ты осудишь меня за отказ? — Тебе достаточно лет, чтобы жить своим умом и чувствами, не оглядываясь на мнение других, — Деймон не поднял взгляда, увлеченный срезыванием мяса. — Хотел сказать, что прежняя Мисария не воротила бы нос от таких подарков? — с вызовом спросила женщина. — Прежней Мисарии я бы не предложил таких даров, — парировал Деймон. — Мы встретились спустя столько лет, я даже не успел войти за порог, как ты накинулась на меня с криками, что ты изменилась, переродилась, стала лучше и прочее… Ты смотрела на меня зверем, требуя уважения к своей персоне. И теперь, когда я проявляю к тебе уважение и даже почтение, ты снова чем — то недовольна? Знаешь, почему так происходит? Потому что ты сама не знаешь, чего хочешь, Мисария. Ты кричишь о переменах, но на деле цепляешься за старые обиды, как утопающий за соломинку. Наверное, с прежней Мисарией было действительно легче. По — крайней мере, она знала, кто я такой и была согласна на все, что я ей давал. — Я не могу довериться тебе вновь, после того, что между нами было. Ты должен понять это, Деймон. — Я ничего тебе не должен, потому что ничего тебе не обещал. Это ты должна быть благодарна, потому что именно обида и ненависть, которыми ты заменила любовь ко мне, продержали тебя на плаву столько лет. Ты боишься, что лишившись этого, ты больше не сможешь жить как прежде. Потеряешь независимость, потеряешь мнимую свободу, превратившись в ту, кем ты всегда была и кем никогда быть не хотела. Это я действительно понимаю. — Знаешь кем я стала? Я стала одной из тех, кого так презирала в прошлом. Хозяйкой домов удовольствий, госпожой, влиятельной женщиной, чей проницательный взор и безошибочный выбор определяет участь таких же девочек, девушек и женщин, которым не повезло родиться в рабских оковах.        — И что ты чувствуешь, забравшись так высоко?        — Ликование. Свободу. Власть. Ты прав. Я, вчерашняя рабыня и шлюха, сегодня распоряжаюсь чужими судьбами. Я могу приказать и мои приказы исполняют, я могу наказать и моя воля выполняется подобно закону. Это пьянит, как крепкое вино, дурманит разум и заставляет забыть о прошлом. На время. Но, мой принц, прошлое не отпускает. Оно цепляется за меня когтями воспоминаний, терзает мою совесть и шепчет о несправедливости. Я вижу в глазах этих женщин, согнувшихся под тяжестью неизвестности, свое собственное отражение. Я знаю эти взгляды, полные отчаяния и бессильной злобы, и, это знание жжет меня изнутри. В Лисе, ночью, когда тишина обволакивает мое богатое поместье, я просыпаюсь в холодном поту, слыша в ушах звон кандалов и крики надсмотрщиков. Я вижу во снах свои израненные руки, свои стертые в кровь ноги, свои слезы, которые никто не замечал и тогда… Тогда я проклинаю свой новый мир и новую жизнь, построенную на чужом горе.        — Для того, чтобы что-то построить, нужно что-то разрушить. Не стоит посыпать голову пеплом, просто взгляни на свою историю с другой стороны.        — Да, я тоже так утешалась и даже пыталась оправдываться, — горячо кивнула Мисария. — Говорила себе, что жесток мир, но никак не я. Убеждала себя в том, что должна выжить любой ценой, что должна защитить себя. Так и случилось, но стала ли от этого счастливее? Как видишь, нет. Настоящая свобода, Деймон, это не власть над другими, а свобода от самого себя, от своего прошлого, от своей боли. У меня этой свободы нет.        — Если тебе нечего терять там, то останься здесь, — взгляд принца смягчился. — Быть может, именно этот город вернет тебе душевный покой.        Мисария тяжело вздохнула.        «Драконы любят сокровища», — повторила она про себя. Но что происходит с драгоценностями, когда они больше не блестят? Их выбрасывают, забывают, или… используют для других целей? Думать об этом сегодня не хотелось. — Какую роль в грядущем сыграет Ларис Стронг? — она решила не углубляться в личное, возвращаясь к неприятной теме. — Что он сделает для тебя?        — Ничего, — просто ответил Деймон. — Его предназначение именно в этом. Он закроет глаза и уши своим гончим, позволив нам действовать так, как душе угодно.        — И ты веришь в его честность?        — Не верю. Для этого мне и нужна ты.        — А именно?        — Найди мне двух мужчин, умеющих держать меч.        — И только? — темные глаза сверкнули недоверием. — Ждала, что я велю тебе расправиться с Зелеными собственными руками? — усмехнулся Деймон. — Времени в обрез, я хочу видеть их уже завтра. Я могу на тебя рассчитывать?        — Непременно, — Мисария ободряюще улыбнулась ему в ответ.

***

Она сдержала свое обещание, выполнив наказ принца в срок.        Массивные деревянные прилавки, покрытые опилками, ломились под тяжестью мяса: огромные куски говядины, темно-красные, с прожилками жира; бледно — розовые свиные окорока щедро посыпанные солью, чтобы хоть немного отсрочить неминуемое разложение под палящим солнцем; бараньи туши, висящие на крюках, сверкая гладкой, влажной плотью, от которой еще поднимался пар. Мясники, облаченные в окровавленные кожаные фартуки, орудовали топорами и тесаками, успевая выкрикивать щедрые предложения вперемешку с отборным матом, касающимся бродячих псов. Для зажиточных горожан предлагались жирные куски, аппетитные ребра, нанизанные на вертела; беднякам же продавали обрезки и кости, из которых можно было сварить приличную похлебку и насытиться мясным ароматом.        Да, запах мяса был везде. Терпкий, с легкой металлической ноткой крови, еще приятный. Но чем больше они углублялись внутрь рынка, тем сильнее менялся этот запах.        Деймон остановился у одного из прилавков, взглядом скользя по потрясающему разнообразию. Здесь были целые животные головы с пустыми глазницами, выпотрошенные птицы, свиные ножки, покрытые щетиной, и конечно же, внутренности, аккуратно уложенные в деревянные ведра. Мясник, заметив его интерес, поднес поближе поднос, на котором лежала чья — то темно-бордовая печень, еще влажная и блестящая.        — Свежайшая, господин! — прохрипел торговец, обдав принца чесночным дыханием. — Лучшая в городе! — Беру, — кивнул Деймон, соблазнившись воображаемым вкусным ужином.        — Мы здесь не ради покупок, — прошипела Мисария, сморщивая нос.        — Одно другому не мешает, — парировал Деймон, следя за тем, как мясник отрубает внушительный кусок.        — Расплатись, — Мисария кивнула одному из своих стражников и потянула Деймона в другую сторону. — Посмотри вон туда, — ее маленькая рука, стянутая нежной кожей перчаток безошибочно указала принцу на хмурого мужчину, возвышающегося над соседней лавкой. — Его зовут Рослин Торфред, и, как мне кажется, он именно тот, кто тебе нужен.        Таргариен едва заметно кивнул и шагнул вперед, чтобы рассмотреть его получше. Впрочем, рассматривать оказалось особо нечего: Торфред был внушительным мужчиной — ростом под семь футов, с широкими плечами, способными, на первый взгляд, выдержать вес целого быка. Силен настолько, насколько и неповоротлив. Деймон не сдержал разочарованного вздоха.        — У него жестокий и беспощадный нрав, — прошептала Мисария, видя, что принц не сильно впечатлен.        — Я заметил, — немного унылым тоном ответил принц, продолжая буравить его колючим взглядом.              Да, свирепости Рослину было не занимать. Глаза, глубоко посаженные под нависшими бровями, метали молнии. Шрам, пересекавший щеку от виска до подбородка, лишь добавлял зверства его и без того отталкивающими лицу. Деймон усмехнулся, будучи уверенным, что у этого «украшения» есть особенная история, о которой лютый сир не любит трепаться.        — Еще недавно он служил в городской страже, был одним из сержантов и имел куда — более приятную жизнь, — проговорила Мисария.        — За что его лишили золотого плаща?        — Он задушил одну из моих лучших шлюх и отказался покрывать расходы.        — И ты решила отомстить ему, настучав обо всем Хайтауэрскому сынку?        — Не я, но таковы мои правила. Я поставляю дорогостоящий товар и если каждый безумец начнет распускать руки, вытворяя все, что его душе угодно, мне в пору самой устроиться в замок и драить ночные горшки, чтобы не умереть от голода.        — Почему ты выбрала его?        — Потому что он бесконечно ненавидит Хайтауэров и с радостью исполнит любой твой приказ, который им навредит. — Эймонд не Хайтауэр.        — Вот как?        Деймон не ответил, снова и снова вглядываясь в его черты, в его движения. Он рубил мясо. Вымещая злобу и презрение каждым ударом тесака, каждым разлетающимся куском кости. Покупатели старались не задерживаться у его прилавка и это сложно было не заметить. Угрюмое молчание, свирепый взгляд, огромные руки, вымазанные в крови — все это внушало страх. Люди боялись его, но нужда заставляла их преодолевать брезгливость. Они бросали монеты на прилавок, стараясь не смотреть ему в глаза, и быстро забирали свой товар, словно опасаясь, что он передумает и потребует что-то большее, чем просто деньги. Душу, например? Порочный принц покачал головой. Он был силен. Несомненно. Его удары явно могли сокрушить кости, а хватка — сломать шею. Но еще… Он был слишком большим. Слишком громоздким. Движения, хоть и внушительные, были медленными, предсказуемыми. В тесной комнате, в узком коридоре, в толпе — он будет мишенью. Его размер, его размах, который в открытом поле может быть преимуществом, станет его слабостью в четырех стенах. Он не сможет быть ловким, не сможет увернуться от быстрого удара, не сможет проскользнуть незамеченным. В ближнем бою, лицом к лицу с противником: быстрым, искусным, он будет бесполезен. Его сила будет направлена в пустоту. И если Эймонд Таргариен хотя бы вполовину так силен и обучен, как о нем говорят, этот человек не нанесет ему вреда.        — Что скажешь? — Мисария выдернула Деймона из мыслей.        — Отличный выбор, — Деймон сладко улыбнулся. — Приведи его ко мне.