Глава 35. Часть 2. Игра в поддавки

Стены бывшей воронятни, затерянной в лабиринте грязных переулков Королевской Гавани, источали мрак, пропитавший их за долгие годы запустения. Сырость сочилась из трещин, словно кровь из старой раны, паутина, густая и плотная, окутала каждый угол, а запахи плесени и гнили въелись в камень настолько глубоко, что казалось, их можно было почувствовать даже на языке. Лунный свет, пробившийся сквозь прореху в потолке, высвечивал хаотичное нагромождение остатков прошлого: разбитые клетки, истлевшие жердочки, обрывки веревок. Под ногами хрустели кости мелких грызунов и остатки перьев. Во времена Мейгора в этой каменной башне держали воронов, крылатых гонцов, связывавших столицу с остальным миром, теперь же, вместо карканья и трепета крыльев, здесь царила зловещая тишина, нарушаемая лишь редкими стонами ветра, проникающего сквозь зияющие дыры в крыше. Харвин Стронг и Алис Риверс нашли себе приют в этом забытом богами месте. Они сидели у тусклого костра, разведенного прямо на грязном полу и смотрели на пламя, что отбрасывало причудливые тени на пыльные стены, превращая их в танцующих демонов. Стронг был зол, ведьма была сосредоточена, помешивая что — то в закопченном котелке. Отвар источал тошнотворный, горький запах трав и чего — то еще. Затхлого и пропащего. — В самом деле, ты ждал от него чего — то иного? — ведьма, наконец, отвлеклась от своего важного дела, обращаясь к своему немногословному товарищу. — Я ничего от него не ждал, — тут же огрызнулся Стронг. — Это ты хотела его увидеть, поэтому и загнала меня в эту таверну, не так ли? Надеюсь, твое любопытство удовлетворено. — Вполне, — Алис не скрыла довольной улыбки, несмотря на то, что ее собеседник не разделял ее приподнятого настроения. — Видения не врали, Деймон Таргариен действительно весомая сила, с которой придется считаться. Уж не это ли так тебя заботит, мой безликий друг? — История знает много сил, что приносили лишь горе, — возразил Харвин. — Мне нет до него никакого дела, моя печаль в Рейнире, что подпустила его слишком близко и не ведает об опасности, которую он в себе несет. — Он опасен для нее и это правда, однако в нем и ее спасение, — Алис не глядя сунула руку в бездонный мешок, с которым никогда не расставалась и достала оттуда несколько ростков неведомой травы, которую тут же растерла в ладонях и бросила в кипящий котел, — ей не выстоять без него, не спастись, не выжить. Она не выберет тебя, если перед ней встанет нужда. — Деймон выразил свое отношение к ее наследнику, — тяжело вздохнул Харвин, отмахиваясь от назойливого пара, поднимавшегося с поверхности булькающего отвара, — он открыто заявил, что не согласен с нынешним порядком престолонаследия. Он не даст Джекейрису взойти на трон. Речь не обо мне. — Джекейрис, — повторила за ним ведьма и тут же содрогнулась. От мысленного образа повеяло зимней стужей, однако сердце принца билось, он был жив и полон лютого гнева, пусть и находился так далеко от этого места. — Мальчик, рожденный в бурю. — Бури не было, — Харвин не преминул ей возразить, забывая, что большинство ее слов и фраз имели иносказательное значение. — Принц родился в ясный и погожий день. Алис одарила его блаженым взглядом, не сочтя нужным снисходить до объяснений. — Порочный принц видит в нем угрозу и считает недостойным короны предков, но разве ты не понимаешь, Харвин? В славном принце угроза и для Рейниры. Слабый наследник — легкая добыча для врагов. А наследник — бастард? Ее положение шатко и Деймон, как бы это ни было жестоко, понимает истинное положение дел. — Я не согласен с этим. И никогда не соглашусь. — Тебя нет, неужели ты забыл? Ты мертв, твой голос тих, твои глаза слепы, твое сердце превратилось в камень. Ты мертв, Харвин и твое мнение не имеет значения. — Зачем же ты тогда меня спасала, проклятая? Зачем? — он с гневом подался вперед. — Для чего я терпел столько мучений? Чего стоила моя жизнь, если я не смогу уберечь тех, кого так любил? Ответь мне! — Потому что я так решила, — глаза Алис стали похожи на два мерцающих огонька, что заманивают путников в гиблую топь. Зеленый фосфор, дикий и прекрасный, страшный и опасный. — Даже смерть не освобождает от долга, когда ставки так высоки. Деймон Таргариен не остановится перед кровью, перед слезами, он возьмет то, что считает своим по праву. И если Рейнира не сможет удержать свой трон, он займет его сам. Или посадит на него того, кто будет ему послушен. — Твои боги потешаются над тобой, — захохотал Стронг. — Ты каждый раз путаешься в своих видениях. Значит, теперь ты на его стороне? — Я на стороне тех, кто выживет, — ответила Алис, и в ее словах не было ни капли сомнения. — Тех, кто сможет принять новую реальность. Ты все еще цепляешься за прошлое, за то, что уже мертво. Вестерос ждет будущее. Жестокое, кровавое, но будущее. И если ты хочешь остаться в этом мире, тебе придется научиться жить в нем. Или умереть, как и все, кто ему противостоит. — Я умирал однажды, думаешь, меня это испугает? — Рейнира — не хрупкий цветок, Харвин. Она — дракон в человеческом обличье. Она выдержит пламя своего мужа, ведь именно это пламя ей и нужно, чтобы закалиться и стать той королевой, которой ей велено быть. Ее выбор сделан. — Значит, она все же будет королевой? — Я не ведаю, — ведьма пожала плечами. — Судьба — это паутина, а Рейнира, как и любой другой смертный человек, лишь муха, запутавшаяся в ее нитях. Она может бороться, но в конечном итоге ее ждет лишь то, что предначертано. Харвин ничего не ответил. Прикрыв глаза, он откинул голову, соприкасаясь с холодным камнем стены. Мысли были продолжением кошмарных снов, мучающих его и без того истерзанный разум после вести о смерти Люцериса. Он слишком отчетливо видел лицо своего мальчика, искаженное болью и ужасом, когда его жизнь оборвалась в бездне. Одно упоминание Зеленых вызывало в нем волну отвращения. Он видел их не как людей, а как паразитов, как гниль, разъедающую тело королевства. Их амбиции, их жажда власти, их безжалостность — все это слилось в единый образ врага, который должен быть уничтожен. И не просто уничтожен, а стерт с лица земли, чтобы само воспоминание о них стало проклятием. В его мечтах месть им не была быстрой или милосердной. Она была подобна чуме, медленно, но верно пожирающей своих жертв. Он представлял себе, как тени сгущаются вокруг их замка, как шепот страха проникает в их спальни. Он хотел, чтобы каждый из них почувствовал холод смерти, прежде чем она настигнет их. Он хотел, чтобы их последние мгновения были наполнены осознанием того, что они заплатили за свою жестокость. В его голове уже звучали зловещие мелодии. Он представлял себе, как его воины, верные и безжалостные, проникают в самые темные уголки столицы, как их клинки сверкают в лунном свете, неся смерть тем, кто считал себя неуязвимым. Он слышал, как их крики ужаса смешиваются с воем ветра. Он не искал справедливости в привычном понимании этого слова. Он искал полного возмездия. Он хотел, чтобы кровь Зеленых окрасила улицы Королевской Гавани, чтобы их трупы стали пищей для воронов. Он хотел, чтобы их имена были забыты, а их наследие — проклято. Древняя, первобытная ярость жила в его душе, ожидая часа, когда он сорвет замки и спустит ее с поводка. Однако, решимость, с которой Харвин ступил на эти земли ослабла под гнетом слов клятой ведьмы. Ее речи, словно ядовитые стрелы, попали в самую сердцевину его намерений, заставив пересмотреть не только цель, но и средства. Уничтожение, столь желанное, казалось теперь грубым и неэффективным, простой замысел, зревший в его темных мыслях, отошел на второй план, сменяясь совершенно другой задумкой. Харвин никогда не умел играть в эти хитромудрые игры, живя свою жизнь честно и открыто. Так, быть может, настал момент, когда стоило бы сыграть с противником по его же правилам? Харвин открыл глаза. Алис, казалось, не сдвинулась с места, продолжая варить свою отраву с весьма сосредоточенным выражением лица. — Что ты там варишь? — поинтересовался Стронг, стараясь не вдыхать запах полной грудью. — Крысу? За это время она уже должна была приготовиться. — Крыс не едят, — прошипела Алис, не оценив его корявой попытки вернуться к спокойному разговору. — Совы едят, — возразил Стронг. — Я знаю, что ты не женщина, да и не человек вовсе. — Как и ты. Зарвавшийся мертвец, возомнивший себя богом. Ты не сможешь сделать того, о чем мечтаешь. — Мне не нравится, когда ты копаешься в моей голове. — Это слишком очевидно. Ты жаждешь мести, твои враги как на ладони. Сомневаешься в своих намерениях? — Желаю отсрочить неизбежное. Зеленые подождут, я хочу избавиться от Деймона Таргариена.

***

Деймон Таргариен никогда не любил сложностей. С малых лет, когда перед ним вставала какая-либо задача, он предпочитал находить самый прямой и, зачастую, самый разрушительный путь к ее решению. Долгие, многоэтапные планы, которые он всегда считал уделом трусов, опасающихся прямого столкновения, сдавались под натиском первобытной, дикой простоты. Зачем плести паутину интриг, когда можно просто взять меч? Зачем убеждать, когда можно заставить? Эта прямолинейность, граничащая с безрассудством зачастую становилась причиной его падений, но она же и возносила его к вершинам, являясь его отличительной и весьма узнаваемой чертой. И, конечно же, такая категоричная решительность имела свои последствия и высокую цену, которую приходилось платить. Но и это не являлось проблемой для Порочного принца, потому что не испытывал он угрызений совести в том смысле, в каком их понимали другие. Наверное, его совесть была подобна драконьему огню — она сжигала все слабости, все сомнения. Деймон поступал так, как чувствовал, как верил, что правильно. Его никогда не останавливала перспектива пролить кровь, если эта кровь служила его целям. Так было всегда, сколько он себя помнил. Однако, сейчас… Железный Трон. Словосочетание, некогда звучавшее как зов крови, как обещание власти, теперь отдавались в ушах Деймона приглушенным эхом, полным странной горечи и некого необъяснимого отчуждения. Это было невыносимо. Но еще больше невыносимым было то, что он решил не бросаться в бой, который так хорошо знал и любил, и чей исход был всегда один. Он отчего — то решил сыграть. Сыграть в долгую. Оказаться в положении, которое противоречило его натуре и всему, чего он придерживался на протяжении жизни. Отступить от привычных желаний. Поддаться новому и необычному чувству. Уступить любопытству? Позволить интересу взять вверх над доводами разума? Все было готово. Ранним утром он получил весть от Корлиса Велариона, где говорилось, что флот Дрифтмарка приведен в полную готовность и ждет лишь знака от самого Порочного принца. Сжимая в руке пергамент, Деймон ощутил, как по венам разливается предвкушение. План был прост, дерзок и нахален. Веларионы должны были стать стальным кулаком, который сожмет горло Королевской Гавани, а он станет тем, кто навсегда вычистит столицу от зеленой гнили, посеяв раздор среди тех, кто призван поддерживать порядок и обрушив на город пламя, которое поглотит все, что ему нужно и заставит страх сковать сердца тех, кто ему нужен. Здесь и проявлялась ненавистная ему постепенность. Медлительность и расчет, без которых нельзя было так рисковать. Итак… Мисария все еще благоволила ему. Нехотя, без особого энтузиазма, молча, ограничиваясь лишь недовольными взглядами. Она нашла для него убийцу и безошибочно предсказала его радостную реакцию, стоило ему услышать о деле, в котором предлагалось принять участие. Деймон был краток и немногословен, поручение было однозначным и ясным. Далее она запустила свои длинные руки в сердце Красного замка и подыскала того, кто помог бы им осуществить их достаточно заурядную задумку. Им оказался один из десятка крысоловов, обитающих в твердыне. — Ему надо как — то пробраться в замок, не привлекая внимания и не вызывая подозрений, — рассуждала Мисария, — у меня есть доверенные лица даже в покоях королевы, но здесь нужен особый подход… — женский взгляд зацепился за крысу, ползающую под столом ее озарило простой идеей, — пусть будет крысоловом. Эти твари кишат в Красном замке со времен его основания. Деймон захохотал: — Как же, по — твоему, он ловит крыс? Падает всем весом и катается по полу, превращая их в лепешку? Порочный принц смеялся долго, но и возражать не стал, отдавая ей бразды правления их небольшой аферой. Годы отсутствия, казалось, никоим образом не повлияли на ее возможности, что приятно удивило Деймона и неприятно поразило ее. Такая сладкая иллюзия, такая ложная фантазия. Хозяйкой здесь она больше не была, Стронг лишь был вежлив, позволяя ее пташкам летать в его пространстве и вынюхивать его секреты. Ее влияние теперь сжималось до размеров тени, скользящей по чужим стенам, заставляя ее чувствовать себя призраком в собственном прошлом, наблюдающим за тем, как другие плетут интриги там, где когда-то властвовала она. Однако, даже в этой унизительной роли, в этой вынужденной услужливости, в ней оставалась та самая острота, тот самый холодный расчет, который Деймон так ценил. Еще одним ценным приобретением на пороге грядущего столкновения стал сир Эррик Каргилл. Будучи личным защитником Рейниры на протяжении долгих лет, рыцарь, безусловно, сохранил и правильные суждения по отношению к ней и ее праву на трон. Позже, встретившись с принцем, Каргилл заявил, что ждал лишь удобного случая, для того чтобы вернуться под крыло той, кому он приносил клятвы в верности. Деймон предпочел поверить в его слова, отмахнувшись от голоса разума, засомневавшемся в истинной природе его молчания. Действительно ли Каргилл оставался преданным своему слову и принципам? На самом ли деле он ждал знака от Рейниры? А может, его останавливало собственное отражение, которое он видел каждый день и не в глади зеркала? Как так случилось, что два брата, делившие одно чрево на двоих, рожденные в один день и в один час, оказались по разные стороны? Аррик всегда был поборником старых порядков. Мир, в его понимании, был устроен по незыблемым традициям, мужчина, по его мнению, был рожден для правления, а удел женщины заключался в семье и детях. И пусть Эйгон не был в его глазах идеальным претендентом, он все равно считал его единственным законным наследником Железного Трона, а в службе ему видел защиту того, что он находил правильным и неизменным на протяжении всей своей жизни. Эррик был его полной противоположностью, огонь сомнений горел в нем с малых лет, подтачивая вековые устои, в незыблемость которых было принято верить. И это не являлось проблемой для братьев, пока они служили на благо одного короля, не сталкиваясь интересами. Однако, теперь все изменилось. Старые порядки угнетали ту, кто имела право на большее, ту, чья судьба была предрешена рождением. Эррик разрывался сожалением, не желая отрекаться от брата и их крови, ровно также, как и не желал предавать свои убеждения и клятвы, данные перед ликом богов. Сердцу, полному братской любви, было горько признавать эту данность, однако Эррик сделал свой выбор, прекрасно понимая, что их пути разойдутся навсегда. Деймон принял его жертву и новую присягу с молчаливым одобрением. Самое сложное, казалось, осталось позади. Конечно, если не брать в расчет основную силу, на которую рассчитывал принц Деймон. Золотые плащи. Он пробыл командующим городской стражи всего лишь год, однако этого времени с лихвой хватило, чтобы понять суть людей, которые ему подчинялись. Они не были героями, не были рыцарями со стальным кодексом чести, они были обычными людьми, движимыми теми же страстями, что и все остальные: жадностью, тщеславием, страхом и, конечно же, желанием выжить. Сборище озлобленных и часто недооцененных мужчин, объединить которых мог только сильный и решительный человек. Слуги короля, чьи желудки часто были пусты, а спины гнулись к земле под тяжестью простых, но монотонных задач. Люди, чья верность покупалась и продавалась за звонкую монету, за обещание лучшей доли или же, самый беспроигрышный вариант — за возможность показать свою силу, скинув с вершины тех, кто долгое время хлестал их кнутом. На руку Деймону играла и "инквизиция" Стронга, шальной косой прошедшая по их рядам. Вечное присутствие опасности, постоянный надзор и наказание за малейшую провинность… как долго они станут терпеть подобный режим? И на что пойдут, если им пообещают выдать хромого тирана, возомнившего себя местным божеством? А если добавить сюда и недавнее разочарование бесхребетной капитуляцией Эймонда Таргариена? Все складывалось как нельзя лучше, но именно это и держало Деймона в своеобразном напряжении. Роджер Хоггс — мальчишка с платиновыми волосами, в чьих глазах плескалась наивная преданность, обещавший принести ему ключи от города и верность сотен мужчин, сын его лучшего друга, который по природе своей не мог и не должен был сделать ошибку… Деймон не мог отделаться от вороха подозрений, как бы ни старался. И, по правде говоря, никто бы и не посмел уличить его в предвзятости. Может, Роджер — приманка, хитроумная ловушка, расставленная Эймондом? Может, он двойной игрок, засланный, чтобы нарушить все его планы? Или, что куда отвратнее, может, он искренен в своей преданности, но настолько наивен и неопытен, что не понимает последствий своих действий? Деймон не верил ему до конца. Но, что хуже всего, он видел подобные опасения и в бесконечно честных глазах Хоггса — старшего, несмотря на все его пламенные речи, твердившие обратное. Зрелые мужчины ждали подвоха от молодых, давно все решив. Деймону не хотелось становиться свидетелем предательства, как и не хотелось ошибиться в своем племяннике. Хоггсу просто не хотелось лишаться единственного сына. Деймон понимал его и даже где — то сочувствовал. И, видимо, лишь поэтому он не возвращался к этой теме, делая вид, что она его совершенно не волнует. — Это и есть его заправская команда? — озабоченно поинтересовался Хоггс, закрывая двери за наемниками, пришедшими получить последние рекомендации. — Ты ждал увидеть рыцарей в белых доспехах? — съязвила Мисария, не отвлекаясь от своего, несомненно, важного дела: созерцания унылого утреннего дождя за окном. — Ощущение, что они не слишком подходят для дела, которое наш мудрейший задумал, — теперь взгляд Хоггса был направлен на Деймона, что все еще сидел за столом, на котором были расстелены карты с планировкой Королевской Гавани. — Я как — то иначе себе представлял человека, которому будет поручено убийство Эймонда Таргариена. — На твоем месте я бы радовалась, что это дело выпало не твоему сыну, — лиснийка была не в духе и не собиралась этого скрывать. — Что — то заставляет тебя думать, что мой сын не справился бы с подобным приказом? — с лица Хоггса пропала ленивая безмятежность. — Ну что ты, Джейсон, конечно нет, — Мисария ядовито улыбнулась, удостоив его коротким взглядом полным злой иронии, — я верю, что твой очаровательный мальчик перережет всех и каждого, на кого укажет священный палец короля — консорта. — Чем ты недовольна? — Хоггс прищурил глаза, будто это помогло бы лучше понять женские мотивы. — Что не так? Что тебя беспокоит? — У меня нет семьи и единственного ребенка, чтобы я о чем — то беспокоилась, — пожала плечами Мисария. — У меня нет истории, которую не жаль закончить плохо. — Я следовал за Деймоном с того момента, как узнал его, — Джейсон слабо усмехнулся, понимая что она имела ввиду, — я никогда не отвечал молчанием на его зов. С чего мне изменять привычкам? — С того, что прошло много лет и правила игры изменились. Он изменился. — Он был таким всегда и тебя все устраивало. С каких пор его решительность и готовность идти по головам стали для тебя новостью? — Видимо после осознания того, что у всего есть предел, после которого эти качества начинают отталкивать, а не привлекать. — Значит, я еще не дошел до предела. — Хоггс, ты был молод и одинок, когда последовал за ним. У тебя не было ничего, кроме меча и умения с ним обращаться. Ты не ведал другой жизни, ты не знал, что можно чувствовать что — то еще, кроме слепой преданности и жажды убивать. Неужели то, что ты сейчас имеешь заслуживает такой беспечности? Неужели ты не боишься все потерять? И если ты сам готов окунуться в этот омут с головой, зачем тащишь с собой сына? Почему ты лишаешь его радости выбора? — Я не боюсь потерять. Я боюсь снова стать тем, кем был, боюсь снова почувствовать себя беспомощным, потому что я был молод и одинок, но я никогда не был глуп. Тогда и сейчас я выбрал силу, я выбрал путь, который дал мне возможность не быть добычей. Я имею многое, то, о чем когда — то даже не мечтал, я имею то, что защитил. Если это называется беспечностью, то пусть будет так. — Слишком много я. — Думаю, ты поверишь, если я скажу, что очень люблю своего сына, — вздохнул Джейсон. — Это так просто и понятно, не так ли? — Если отцовская любовь заключается в том, чтобы бросить ребенка в самое пекло, то да. Ты определенно любишь его. — Любовь не заключается в потакании всем желаниям. — У него были желания отличные от твоих? — Он провел семь лет подле Эймонда Таргариена. Разделяя с ним службу, трапезы, мысли и мечты. Ему было всего девятнадцать, когда он получил должность капитана одних из главнейших ворот. Головокружительное возвышение, не думаешь? — Ты боишься повторения вашей истории? И почему боишься? Потому что не хочешь поднимать оружие против родной крови, что рискует оказаться на вражеской для тебя стороне? — Я знал, что война между двумя ветвями неизбежна, я знал, что Деймон не согласится на второстепенную роль, я знал, что кровь прольется. Но я не мог предугадать того, что мой сын и зеленое отродье Хайтауэров найдут общий язык и настолько сблизятся. Роджер! Он ведь знал о моем прошлом, он знал, сколько лет я провел плечом к плечу с Деймоном, следуя за ним в самое пекло и дальше, если требовалось. Я рассказывал эту историю с гордостью, потому что я действительно горд. Был и остаюсь. Я не знаю, чья это ошибка. Моя или его, неважно. Я знаю, что больше ошибок не будет. Мой род, каким бы ничтожным и малочисленным он был ни был, никогда не поднимет знамя изменников. — Ты обрекаешь его на предательство, — в глазах Мисарии читалось открытое осуждение. — На поступок, который никогда не совершил бы сам. Ты не любишь своего сына, Хоггс. — Не тебе об этом судить. У тебя нет детей, нет привязанности к ним, нет страхов и опасений. Ты понятия не имеешь о чем говоришь. — А я все ждала, пока ты уколешь меня этим неоспоримым фактом, — Мисария тихо рассмеялась и тут же обернулась на Деймона. Он не шелохнулся, продолжая что — то чертить на огрызке бумаги. — Не скажу, что мне жаль. Маленькие орущие проблемы — это не мое. И, кстати, чтобы рассуждать об отношениях отцов и детей, мне не нужно иметь опыт выталкивания из себя ребенка. — Оставь его в покое, Мисария, — подал голос Деймон, который все же слышал их разговор. — Каждый отец видит в себе кузнеца, кующего из сыновей острые клинки. — Он поранится этим клинком, — женщина закатила глаза. — Тогда гончар и глина? Как тебе эта метафора? Мы все лепим из сыновей ту форму, которая нам нужна. — Слишком сильно обожженная глина трескается. — А слишком мягкая глина не держит форму, — Деймон тихо рассмеялся и обернулся, встречаясь с ее недовольным лицом. — И тогда остается лишь бесформенная масса, которую и в огонь не бросишь, и вином не наполнишь. Что такое? Материнский инстинкт играет? Она не ответила, демонстративно отвернувшись к окну. Деймон махнул рукой, приглашая Хоггса за стол. — Я жду ответа от твоего сына. Как думаешь, как скоро я его получу? — В ближайшее время, — без тени сомнений ответил Хоггс. — Зря ты не позволил ему обратиться к страже от лица Эймонда. Это ускорило бы наше дело. — Считаешь, что имя мальчишки весомее моего? — Конечно нет, разве такое возможно? Однако, поступи ты так, подставь ты его таким образом, все обрело бы совсем иной характер. Раскол в сердце Зеленых стал бы непреодолимым, они не смогли бы оправиться от подобного удара. Деймон лишь лукаво улыбнулся, возвращаясь к картам.

***

За час до убийства наследного принца Джейхериса Едва заметная дымка потянулась из глубины одного из портовых складов, в которых хранились диковинные, редкие, оттого и без меры дорогие товары. Сначала она была лишь легким, почти невесомым облачком, которое ветер тут же уносил прочь, словно не желая замечать надвигающуюся беду, но дым становился гуще, распространяясь внутри закрытых помещений. Вскоре он начал клубиться, окрашиваясь в тревожные оттенки серого и черного. Запах гари, поначалу лишь неприятный, теперь щипал глаза и вызывал кашель, заставляя портовых сторожей, дремавших неподалеку, беспокойно ворочаться и принюхиваться к воздуху. Затем, где-то в глубинах склада послышался тихий треск, потом еще один, и еще, словно невидимые пальцы огня уже пробовали на прочность деревянные конструкции, предвещая неотвратимый пожар. Сторожа, окончательно проснувшись, вскочили на ноги, оглядываясь в поисках источника опасности. Их сонные выражения лиц быстро сменились тревогой, а затем и паникой, когда из-под массивных ворот поползли первые языки пламени, жадно лизавшие мокрые от плотного тумана камни мостовой. Огонь, словно голодный зверь, вырвался на свободу. Пламя взметнулось в небо, окрашивая его в багровые тона, искры, словно рой разъяренных светлячков, разлетались во все стороны, угрожая перебраться на соседние склады и корабли, стоявшие у причала. Так и случилось. Стихия быстро перекинулась с причала на пришвартованные корабли, взбираясь по бортам, словно змея и обвивая их своими огненными кольцами. Паруса, совсем недавно наполненные попутным ветром, за считанные мгновения превращались в пылающие лохмотья, развевающиеся на ветру. Огонь не знал пощады, пожирая все на своем пути: бочки с вином, которые взрывались с оглушительным грохотом, разбрасывая горящие брызги; груды шерсти и льна, которые мгновенно превращались в пепел; даже тяжелые якоря, казалось, плавились под натиском всепоглощающего жара. Языки пламени танцевали на палубах, освещая ужас в глазах тех, кто не успел спастись; смола, стекающая с горящих кораблей, напоминала огненные ручьи, что понеслись по воде, поджигая все, что попадалось на их пути. Пожар решительно пробирался вглубь города, перекидываясь с крыши на крышу с пугающей скоростью. Пламя лизало каменные стены, оставляя на них черные следы; деревянные дома, плотно прилегающие друг к другу, вспыхивали как спички; улицы превращались в огненные реки, по которым невозможно было пройти. Люди выбегали на улицы в чем были: в ночных рубашках, в спешно накинутых плащах, с испуганными детьми на руках. Кто-то, охваченный паникой, бежал без оглядки, оставляя все позади. Другие, с отчаянной решимостью, пытались вынести хоть что-то из своих горящих жилищ: кое — какие сбережения, ткани, крупы и даже простую утварь, которая теперь казалась бесценной. Лица людей были искажены ужасом и отчаянием. В глазах отражалось пламя, пожирающее их дома, их жизнь, их надежды. Слышались рыдания, крики о помощи, мольбы к богам. Матери прижимали к себе детей, пытаясь защитить их от жара и дыма, их голоса срывались от рыданий. Старики, немощные и испуганные, с трудом передвигались, их лица были бледны, а руки дрожали. Каждый из них в гневе смотрел в небо, ища там источник всех их проблем. Такое могли сотворить лишь драконы, не так ли?

***

Спустя два часа после убийства наследного принца Джейхейриса Властность и уверенность, высеченные на лице Отто Хайтауэра, уступили место растерянности и глубокой, всепоглощающей скорби. Взгляд, всегда острый и проницательный, был затуманен и рассеян, словно он смотрел сквозь окружающую реальность, в звенящую пустоту. Руки, привыкшие к управлению судьбами тысяч людей и огромным королевством, беспомощно лежали на коленях, все еще дрожащие и слабые. Десница хранил молчание, тяжелое и гнетущее. Лишь изредка его пальцы судорожно сжимали подлокотники кресла, выдавая его крайнее замешательство. Чувство и действие, нехарактерные для человека, чья жизнь была синонимом контроля. Советники взирали на него с неприкрытой жалостью. Отто Хайтауэр слыл несгибаемым человеком, жестким и хладнокровным, умным и расчетливым, долгие годы державшим в руках власть и безумие Таргариенов. Никогда прежде люди не видели его настолько потерянным. Никогда прежде он не выглядел настолько уязвимым. Тишина в зале Малого совета была настолько плотной, что казалась осязаемой. Никто не решался нарушить ее, боясь спугнуть хрупкое равновесие, в котором пребывал десница. Они видели, как он медленно, мучительно осознает происходящее, как рушится мир, который он так тщательно выстраивал. Эпоха власти Хайтауэров, эпоха стабильности, пусть и построенной не слишком честно. Что же ждало их теперь? Мастер над монетой и мастер над законами переглянулись. Тиланд грузно вздохнул, смаргивая с глаз сонную пелену. Как истинный Ланнистер он мог разглядеть выгоду в любой ситуации, однако, сейчас мужчина отстраненно смотрел в пустоту, поглаживая редкую щетину на подбородке. Джаспер Уайлд всегда отличался педантичностью и любовью к порядку, будучи известным своей способностью находить лазейки в самых сложных переплетениях и выносить справедливые (нужные короне) решения. Но сейчас и он казался потерянным, а взгляд также блуждал по залу, словно ища зацепку, которую он упустил. Уместить в уме столь жестокую расправу над невинным ребенком оказалось сложной задачей. Остальных членов совета не было. Великий мейстер был занят молодой королевой, чей рассудок, судя по шепоткам, повредился. Лорд — командующий королевской гвардией, следуя своему долгу, ушел в самое пекло вместе с королем. Ланнистер и Уайлд задумчиво смотрели на пустующее место мастера над шептунами. Его покои были выпотрошены чьей — то явно недоброй рукой, задолго до того, как туда нагрянули королевские стражи, а сам Ларис Стронг будто канул в воду, исчез, словно его никогда и не было. Это навевало особого рода мысли. Мысли, которые прервали. Скрип тяжелых дверей разорвал тишину зала Малого совета, являя на пороге хрупкую фигуру королевы — матери в сопровождении стражников — Мартина Рейна и Лионеля Эстермонта, которых Коль оставил для охраны ее величества, наказав следовать за ней по пятам, куда бы она не направилась. В руках она держала спящего принца Мейлора. Ланнистер и Уайлд, одновременно вскочили на ноги и поспешили опустить головы ниже, будто бы это могло сделать их неловкую и неприятную встречу менее тягостной. Десница сердито поджал губы, то ли ощущая вину, то ли не желая смотреть на столь удручающую картину, то ли боясь не сдержать чувств. — Что за вид? — пусть Отто Хайтауэр и не сдвинулся с места, однако он не преминул сделать ей замечание, брезгливым взглядом пройдясь по дочери с головы до ног. Алисента не удосужилась переодеться, посмев предстать перед взорами мужчин в совершенно неподобающем образе. — И почему здесь ребенок? Некогда белоснежное исподнее платье, всегда скрытое под роскошными одеждами было чудовищно испачкано и безнадежно испорчено. Темные, густые пятна крови наследного принца, еще влажные и липкие, расползлись по тонкой ткани, обагрили подол, зловещими узорами легли на рукава и грудь, переходя на шею и окропляя лицо. Спутанные, взлохмаченные кудри лежали на подрагивающих плечах дикой, непокорной гривой, словно отражая бурю, бушующую в ее душе. Лицо, что и прежде не отличалось здоровым румянцем, теперь было мертвенно — бледным, острым, полным муки и страданий. Алисента была раздавлена горем, опустошена и выпотрошена сотней чувств. — Он много плакал. Откуда в таком крохотном теле столько слез? — королева крепче прижала к груди внука. — Малыш не мог найти покоя и лишь в моих руках затих. Я не могу лишать его сна, когда реальность так напоминает ад. Взор Хайтауэра смягчился. Отчего — то ему вспомнилась такая же темная, долгая ночь, явившая на свет долгожданного, вымоленного и вымученного мальчика, что навсегда изменил судьбу Вестероса. Эйгон родился быстро и без труда, громким криком разорвав гнетущую тишину, что окутала замок с момента, как объявили о беременности новой королевы. Это была чудесная ночь, возможно, самая лучшая за всю его жизнь. Тогда он в первый и в последний раз видел свою дочь по — настоящему счастливой. Да, испуганной, да, не знающей что делать дальше, смятенной, неловкой, но счастливой. Он вспомнил то, о чем никогда не забывал. Лик юной Алисенты, отчаянно прижимавшей к груди первенца. Лик матери, что казалась такой хрупкой и одновременно такой сильной, с той невыразимой тревогой, которая бывает только у тех, кто впервые держит в руках самое дорогое, что у них есть… Много лет прошло с той ночи. Сердце долгожданного мальчика разбито. Спящий младенец обречен на вечные страдания. И, кажется, радость навсегда покинула эту темную обитель. — Моя дочь сошла с ума, мой внук жестоко убит, мои сыновья за стенами и я не знаю, увижу ли я их вновь, — прошептала королева, смотря на десницу в упор. — Тебя действительно волнует то, как я выгляжу отец? Или, быть может, у нас есть проблемы посерьезнее? — Как она? — последний час Отто отчаянно изгонял из мыслей образ Хелейны, обнимающей свое бедное дитя, однако так и не смог избавиться от этого мерзкого озноба, пронзившего его до самых костей. Он чувствовал себя предателем, отворачиваясь от нее в мыслях, но страх, этот древний, первобытный страх за ее жизнь, за ее будущее, сковывал его волю и лишал всякой пользы его размышления. Это было малодушно и недостойно его, как мужчины и как дорогого ей человека, однако этого требовал его разум. — Мы не смогли сдвинуть ее с места, точно также, как и не смогли забрать мальчика. Тело Джейхейриса остывает, она попросила принести теплое одеяло. Боги проклянут меня, я такая жалкая мать…у меня не хватило сил остаться с ней и смотреть, как она убаюкивает мертвого мальчика. — А что же Джейхейра? — в твердом голосе десницы слышалась вящая надежда. На что? Он и сам не знал. — Я попросила великого мейстера дать ей безобидный отвар, — ответила Алисента. — Она спит в моих покоях. — Она что — нибудь сказала? Хоть какое — то проявление чувств? Плач, волнение, крик? Королева отрицательно покачала головой. — Я не получила ответы на свои вопросы, милорды. Что вы здесь делаете? Вы не смотрели в окна? До вас не дошли вести о том, что происходит в городе? — Алисента дошла до середины зала, прожигая взглядом поредевший Малый совет. Прежняя сдержанность и учтивость были посланы в пекло, осталась лишь материнская боль и ненависть, искажающая даже ее приятные черты. — Мы пытаемся найти решение, Алисента, — тихо проговорил Отто, массируя ноющий висок. — Государь оставил нас, в его отсутствие мы должны управлять… — Кто-то пробрался в Красный замок, в наше сердце, в место, что должно было быть защищено больше, чем что-либо в этом проклятом мире… — королева с трудом сделала новый шаг вперед, едва сдерживая злость, вызванную ледяным внешним спокойствием отца. — Кто — то счел достойным нас подобной… — она недоговорила, пораженная легкой улыбкой десницы. — И это "кто-то" — не враг извне, не чужой, что жаждет разрушения, — Отто продолжил ее мысль. Его голос прозвучал громко и резко, настолько, что Алисента застыла на месте, с недоумением рассматривая его лицо. — Это тот, кто знал каждый тайный ход, каждый слабый замок, каждый шепот, что мог расколоть нашу броню. Это тот, кого мы впустили сами, кого любили, кому доверяли. Наши стены рухнули изнутри, наше самое сокровенное и чистое осквернено. Это горькое осознание, дочка. Самое страшное предательство всегда приходит от тех, кто ближе всего. — Шлюха с Драконьего Камня перестала быть мне близким человеком много лет назад, — возразила Алисента, — я знаю, кто отдал приказ, мне нужны головы тех, кто его исполнил. У нас нет времени оплакивать павшие стены. — У Рейниры были причины и основания нанести ответный удар, однако… Мне сказать это вслух или ты продолжишь тешиться грезами, дорогая? Он не сказал этого прямо. Он не произнес имени. Но невысказанное подозрение повисло в воздухе, тяжелое и удушающее, в точности как дым от горящего города, который заполнял дворы замка. Алисента отвернулась, сосредоточивая взор на огне в камине, что с легкостью пожирал свежие дрова. Она не хотела этого слышать, она не хотела размышлять об этом, однако непослушные мысли кружились в безумном хороводе, окуная королеву в флер недавних событий, слов, взглядов, которые раньше казались незначительными, но теперь приобретали зловещий оттенок. Она думала о своих сыновьях. О каждом из трех и больше всех об Эймонде. О том, кого так очевидно и ненавистно, громко и тихо подозревал ее отец. О том, кого так отчаянно и яростно оправдывала она, прогоняя прочь малейшие сомнения. О его молчании, о его странной отстраненности и послушности, о его взгляде, в котором плескалась не просто жажда мести, но что-то гораздо более холодное и глубокое. Так, был ли он тем, кто позволил этому случиться? Или… или он был тем, кто сам это сделал? Эта мысль была невыносима, она была ужасна, но она не отпускала. Слова отца лишь усилили ее тревогу, невидимыми путами связав по рукам и ногам. Королева вздрогнула и отвернулась от огня. Это была глупость, плод ее разыгравшегося воображения. Но страх, поселившийся в ее сердце, отказывался отступать. Страх того, что ее собственный ребенок может оказаться ее самым опасным врагом. — Алисента, — отцовский голос был тих и навязчив, — твое сердце изранено скорбью и меньше всего мне хочется причинять тебе новые страдания. Поверь, дочка, моя душа болит не меньше твоей, однако, мы больше не можем верить человеку, что был частью нас, кровью от нашей крови. Отто Хайтауэр вышел из — за стола, освещенного светом десятка свечей и подошел к дочери ближе. Его лицо вмиг сделалось серым и изможденным — теперь он смотрел на нее из полумрака зала. — Ты ведь давно чувствуешь, что в твоем сыне что-то изменилось. Его взгляд стал чужим. Он больше не принадлежит тебе. Ты не смогла привязать его сердце к своему. Четыре предложения. Нет, не так. Четыре утверждения, звучавшие как смертный приговор. Хайтауэр шагнул еще ближе, сократив расстояние. Еще немного и его рука оказалась бы у нее на подбородке, а слова, напоминающие шепот ветра в пустых залах, несомненно проникли бы в самые потаенные уголки ее души. Он всегда так поступал с ней, когда приходилось убеждать в чем — то больном и отвратном. Таким же тоном он сообщил ей о смерти матери. Также ласково и нежно он пригвоздил ее к земле, вестью о том, что вдовствующий король заинтересовался ею и ей необходимо ответить согласием на его знаки внимания, симпатию и предложение стать новой королевой Вестероса. Все было также, как и всегда. Мнимая отцовская забота и следующая за этим жестом новость. Ломающая ребра, душащая невидимой рукой. Неизменно. Незримо. Сквозь года. Алисента отстранилась и, видимо, ее взгляд ожесточился. Настолько, что его пальцы, длинные и бледные, словно когти хищной птицы, замерли в миллиметре от ее щеки. — Ты думала, это просто перемена настроения? Детские капризы? — почти ласково спросил десница, не сводя глаз с ее искаженных мукой черт. — Это не так. Это нечто древнее, что пробудилось в нем. Нечто, что ты, в своей слепой материнской любви, не смогла ни понять, ни удержать. Оно питается твоей болью, твоим страхом. И оно растет. Он медленно провел пальцем по воздуху, очерчивая невидимый контур вокруг ее лица. — Ты пыталась обуздать его, связать нитями своей доброты, нежности и материнской заботы, но эти нити слишком слабы для того, что теперь завладело им. Оно не нуждается в твоей любви. Оно жаждет чего-то иного. Чего-то, что ты не можешь дать. И когда оно насытится, оно оставит тебя. Оставит тебя одну, с этой пустотой, которую ты так старательно пыталась заполнить. Его губы изогнулись в подобии улыбки, но в ней не было ни тепла, ни радости. Только холодное, хищное предвкушение. Десница помолчал, давая словам осесть в ее сознании. — Если твой собственный сын, Алисента, стал для тебя врагом… то это самая горькая из всех битв, что тебе предстоит выиграть. Не позволяй ему обмануть тебя. Не позволяй ему использовать твою любовь как щит для своих темных замыслов. Алисента выслушала его с каменным лицом, а затем, с тяжелым вздохом, отвернулась, вновь сосредотачивая свой взгляд на Ланнистере и Уайлде, что выглядели ошеломленными и сбитыми с толка услышанной «речью» десницы. — Могу ли я полюбопытствовать, о чем шла речь, прежде чем я нарушила вашу уютную посиделку? — голос королевы сочился ядом злого сарказма и нескрываемого презрения. — На чем вы сошлись? Кого решили отдать на растерзание? — Моя королева, мы поражены случившимся, — Уайлд нашелся первым, смело глядя Алисенте в глаза, — примите наши глубочайшие соболезнования. Столь жестокая гибель наследника станет незаживающей раной на сердце его величества и нам невероятно горько это осознавать. Однако, как и сказал десница… — Потрясение, горечь, соболезнование… Конечно, могло ли быть иначе! Замолчите, лорд Джаспер, — Алисента сморщилась, словно от резкой головной боли, что прошибает череп в самое основание. — А вы, милорд Ланнистер? Что скажете? — зеленые глаза со злостью устремились в сторону мастера над монетой. — Нам нужно во чтобы то ни стало уберечь принца Мейлора, — твердо ответил Тиланд, не повторяя ошибку Уйалда. Вдовствующая королева была разгневана и испытывать ее терпение никому не нужными стенаниями он не решился. — Я могу попробовать связаться со своими людьми за стенами, узнать о том, что именно происходит в городе, а затем, попытаться вывезти принца, молодую королеву и вас. — Исключено. Я не сдвинусь с места, пока не увижу своих сыновей. Живых или мертвых, мне все равно, — покачала головой Алисента. — Или, вы действительно полагаете, что мне дорога моя никчемная жизнь? Думаете, что сможете просто увезти меня, вынудив оставить их на произвол судьбы и волю гнусного убийцы, кем бы он ни был? Тогда вы вовсе не знаете меня. — Ваша жизнь не менее ценна, — мягко возразил Тиланд, переглядываясь с десницей, что застыл позади дочери каменной статуей. — Король и королева убиты горем, некоторое время они вряд ли смогут править мудро и вести неизбежную войну. Вы будете нужны нам, ваше величество. — Я не могу позволить вам так рисковать, лорд Ланнистер, — Алисента покосилась на стул, который так ее манил. Сесть, вдохнуть полной грудью, замедлиться…однако, она быстро отвела от него взгляд, опасаясь, что получив небольшой отдых, больше не найдет в себе сил встать на ноги. — Город захвачен мятежом, в нашем стане предатель, а может и не один. Замок уязвим, я не знаю, кому верить, а кому нет. — Еще и Стронг исчез в неподходящий момент, — подал голос Уайлд. — Камердинер и личная прислуга не видели его с прошлого вечера, стража подземелий, находящаяся в его подчинении также разводит руками. Вы не находите это странным, ваше величество? Какова вероятность того, что именно с помощью мастера над шептунами изменники пробрались в замок? — Я в это не верю, — тут же возразил Тиланд Ланнистер. — Отчего же, милорд? Всем известна его натура и скользкая суть. Помнится, мы оба предупреждали его величество, когда он еще был принцем, что не стоит доверять этому хромому интригану и подпускать его так близко. Разве не так? — Да, лорд Уайлд, вы правы, — согласился Ланнистер, — однако, тогда и сейчас мы рассуждаем о его личностных качествах. Обвинять человека в столь серьезном преступлении, основываясь на его дрянном характере…разве это честно? — Этот человек отдал приказ сжечь заживо своих отца и брата, — Уайлд усмехнулся. — Не знал, что подобное зверство объясняется дрянным характером, милорд. — Лорд Лионель Стронг и сир Харвин Стронг погибли в пожаре, к которому Ларис Стронг не имел отношения, — Алисента поспешила пресечь опасные разговоры, хотя прекрасно знала о том, что они правдивы. — Человек, занимающий место в совете короля не может быть осквернен подобным, вам ли этого не знать? Однако, лорд Ланнистер, мне тоже странно слышать подобные слова защиты от вас. — Стронг проделал большую работу, прежде чем получить долгожданное, и, что уж лукавить, заслуженное место в совете. Он годами служил короне, верой и правдой. Безупречно. Нет, он не предатель, по — крайней мере, не по своей воле, — Ланнистер поспешил объяснить свою точку зрения. — Я честен, ваше величество. Не стану судить о других, скажу о себе: я вошел в Малый совет из благодарности покойного короля Визериса моему дому, без каких — либо усилий. Стронгу понадобилась для этого половина жизни. Его можно назвать кем угодно, однако, меня восхищают стремления, которых он достиг. Поэтому, повторюсь, не думаю, что он добровольно согласился бы это изменить. — Справедливые рассуждения, которые могли бы быть применены к здравомыслящему человеку, — фыркнул Уайлд. — Мы никогда не узнаем, что зреет в темных мыслях этого приспособленца. На него не действуют простые законы логики. — Ваше величество, мы должны хотя бы попытаться, — Ланнистер проигнорировал выпад Уайлда, вновь возвращаясь к теме побега. — Нет, я не стану, — Алисента решительно отказалась. — Мы встретим рассвет вместе, на плахе или где — то еще, увидим. — Моя королева, вы не правы, — Тиланд предпринял последнюю попытку убедить ее, — я понимаю ваши чувства, однако, в вашей жертве нет смысла, нет пользы! — Милорды, я ценю ваши ум и преданность, которые служили нашему королю и нашему делу, однако, сейчас я намерена просить вас о другой помощи, — Алисента осталась непреклонной. — Ступайте, возьмите свои мечи и не побрезгуйте встать плечом к плечу с оставшейся стражей. Казармы при замке пусты, большинство ушли вместе с моим сыном. При такой погоде драконы бесполезны, и если изменники захотят напасть на Красный замок… Воинов слишком мало, на счету каждый мужчина, умеющий держать оружие. Мы кажемся неуязвимыми, но это слишком большое заблуждение… — она непроизвольно хохотнула, представляя твердыню Таргариенов как гигантский муравейник, полный скрытых ходов. Ассоциация, к слову, была близка к реальности. — Это касается и вас, лорд — десница. Вооружитесь и займитесь действительно полезным делом. Организуйте оборону замка, — королева мазнула по отцу уничижительным взглядом и медленным шагом направилась к дверям. — Мне следует вернуться к дочери. Это слишком жестоко, я должна быть рядом, я должна… — последние слова она уже бормотала под нос, будто разговаривая сама с собой. Стражники последовали за ней. — Я с радостью исполню ваш приказ, моя королева, к мечу мои руки привычны ничуть не меньше, чем к государственным делам, — бросил ей вслед оскорбленный Отто. Попытки напомнить ей о последствиях, о том, что ее мягкость и слабоволие могут привести к трагедии, были встречены лишь равнодушным принятием. Он мог бы стерпеть это, но не то, как она показательно и публично не вняла его словам, сравняв их с лепетом безумного, а теперь, будто предыдущего унижения было мало, и вовсе выказала дерзость, указывая ему, второму человеку в Вестеросе, на его место. Видя, как она уходит, уверенная в своей правоте, не желая слушать предостережений, Отто испытал лютую злость. Он сжал руки кулаки, кровь прилила к его лицу. Алисента же застыла у порога, не спеша оборачиваться. — Вы дали распоряжения и мы, разумеется, их выполним, — Отто кивнул самому себе, буравя злым взглядом ее спину. — Однако, вы не обмолвились о том, что нам следует делать, если к утру Железный Трон падет перед вашим вторым сыном, принцем Эймондом. Хотя…принцем ли? Занятный вопрос. Так, следует ли нам готовиться ко второму пришествию Мейгора, моя королева? — Мои дети — драконы, а драконы — это стихия. И стихию нельзя приручить. Довольно твердить одно и то же, отец. Эймонд не делал того, в чем ты его подозреваешь, — Алисента нашла в себе силы, чтобы ее голос прозвучал твердо и решительно. — Это дело рук Рейниры и ее бешеного подручного пса. — Тебе хочется в это верить. Ты готова угоститься чем угодно, лишь бы не признавать очевидное. Ты родила и воспитала сущее чудовище! — Схватите его! — неожиданно завопила Алисента, больше не в силах терпеть этих обвинений. Мейлор вздрогнул во сне, а затем его маленькие веки затрепетали. Безусловно, столь резкий крик разбудил крепко спящего ребенка. Маленький принц тут же открыл светлые глаза и внимательно оглядел искаженное гневом лицо Алисенты. Не понимая причины этого внезапного смятения, но чувствуя его всей своей детской душой, Мейлор громко заплакал. Тем временем, Эстермонт и Рейн беспрекословно бросились исполнять волю королевы, хоть и не скрыли удивления, нелепо растянувшего их лица. Отто Хайтауэр возмущенно взмахнул руками, однако их быстро скрутили за его спиной, поставив десницу в весьма двусмысленное положение. — В королеву будто вселился дух почившего государя Визериса, не так ли? — он постарался вернуть себе безмятежное выражение лица и улыбку, однако вышло скверно. — Дела твои плохи, дочь моя, если за правду приходится угрожать. — Моя королева, — предостерегающе прошептал Уайлд, — стоит ли прибегать к таким мерам? — Вон отсюда! — не глядя на него, прошипела Алисента. — Оба! Оставьте нас наедине. Ей не пришлось повторять дважды. — Быть может, ты так спокойна, потому что уже давно была готова к этому? Ты столько лет жаждала возвести на трон Эймонда, ты не могла не понимать условий, с которыми это могло бы быть реальностью. Как давно ты похоронила и оплакала Эйгона, Алисента? Сколько времени ушло на то, чтобы с этим смириться? — Я не ты, — Алисента страшно улыбнулась. — Не имею привычки жертвовать жизнью одного своего ребенка ради благополучия другого. — И правда, — неожиданно кивнул Отто. — Будь ты хоть немного похожа на меня, мы бы не пришли к такому концу. И что теперь? Велишь отрезать мне язык? Или сразу голову? Алисента разочарованно вздохнула. Нет, так больше не могло продолжаться. Она больше не могла безмолвно терпеть его нападки, его намеки, его бессовестные игры с ее сердцем и душой. Она больше не могла быть безвольной, ведомой куклой, чье мнение и мысли никогда не представляли для него ценности. Ненависть, долго тлевшая под пеплом приличий, вырвалась наружу, подхлестываемая расчетом, жаждой власти и презрением к ее чувствам, так отчетливо читаемым на его самодовольном лице. — Семеро, я предупреждал тебя! Я говорил тебе, что нельзя играть с судьбой! Но ты никогда меня не слушала, ты никогда не видела дальше своего носа! — О чем ты меня предупреждал? В чем ты хочешь меня убедить? В том, что моя кровь и плоть, ребенок, рожденный мной, часть меня, самая больная и отчаянная, запятнал свои руки кровью других моих детей? Что ты хочешь сказать? — бледные щеки Алисенты вспыхнули алым цветом. Она аккуратно покачивала заливающегося плачем принца, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. Ей нужно было его успокоить. — По — твоему, Эймонд зачинщик бунта? По — твоему, он отдал приказ об убийстве своего племянника? Мальчика, что родился и вырос на его глазах? Ты в своем уме?! — Любовь к племянникам во все времена не была сильной стороной Эймонда, — фыркнул Отто, — это чувство не обременяло его ледяное сердце. Забыла о подарке, который он тебе привез? Глаз зверски убитого Люцериса Велариона! Уверен, Эймонд был счастлив, когда вырезал его. Чем же Джейхейрис был лучше бастарда Рейниры? — Тем, что его родила Хелейна! Ты знаешь глубину привязанности Эймонда к ней! Не смей отрицать это! Он любит ее, безмерно и беззаветно! Он никогда, ты слышишь, он никогда не поступил бы так с ней! Ни за что! Нет! — Хелейна и осталась невредимой, — усмехнулся Отто. — Мертв ее сын, наследник и будущее Вестероса. Мертвы кровь и плоть Эйгона, нашего государя, лютого врага и соперника Эймонда. — Остановись, отец! Я не прощу тебе этих пустых обвинений. — Пустые обвинения? — Отто насмешливо приподнял бровь. — Ты не видишь, что происходит вокруг? Эймонд всегда был готов на крайние меры, если это служит его интересам. Он еще при жизни своего отца посмел устроить нападение на брата, в котором всегда видел соперника. Не подоспей Дейрон вовремя, чем бы закончилось их противостояние? Твой средний сын, Алисента, никогда не скрывал своих желаний и мотивов, он открыто обещал убить Эйгона и этому есть куча свидетелей. Не говори, что не думала об этом в этот темный час, прижимая к груди обезглавленное тело внука. Не говори, что не впала в отчаяние, когда искала взглядом серебро его волос, но так и не нашла! — Мой сын не имеет к этому никакого отношения, — твердо ответила Алисента. — Всех, кто считает иначе, ждет виселица! — Остановись, представь хотя бы на мгновение, допусти, что я прав! — Отто не намерен был сдаваться. — Если мы не покажем, что контролируем ситуацию, нас разорвут на части свои же! Я знаю, как звучат мои слова, я понимаю, что ты чувствуешь, я не осуждаю тебя за ненависть и боль! Алисента! Что ты будешь делать, когда солнце взойдет? Не разорвется ли твое сердце, если в руках своего сына ты увидишь голову другого своего ребенка? — Мой сын не враг мне, — Алисента была непоколебима, повторяя эти слова как молитву. — Эймонд — мое продолжение, моя надежда, моя кровь. Я знаю, что он не имеет отношения к случившемуся. — Алисента! — Ты ошибаешься, ты видишь то, чего нет. Ты пытаешься навязать мне свои страхи, свои пороки, однако я не позволю тебе этого. Моя любовь к детям — это не щит, это меч, который я готова обнажить против любого, кто посмеет угрожать им. Еще одно слово, еще одно сомнение и я жестоко накажу тебя, отец! Я превращу тебя в пепел, я уничтожу тебя, я развею по ветру твои гордость и достоинство, я сделаю из тебя ничто! Незаменимых людей нет, у всего должен быть предел. — Ты угрожаешь мне, Алисента? Ты забыла, кто дал тебе эту силу, кто возвел тебя на эту вершину, кто подарил тебе эту жизнь, кто научил тебя противостоять всему, что тебя окружало? — Я не забыла, отец! И я благодарна тебе за все уроки, хоть они и стоили мне счастья и спокойной жизни. Я хочу верить, что ты принес эти жертвы не только из — за мечтаний и амбиций, но и из — за любви ко мне. И поэтому, я прошу тебя, не испытывай меня, не вставай между мной и моими детьми. Ты не знаешь, на что я способна ради них. Неужели это то, о чем мы должны говорить в такой час? Мне больно, отец! Услышь меня хоть раз! Мне больно! Больно! Больно! Больно! — королева сорвалась на отчаянный крик. И это помогло. Наваждение схлынуло и осознание мелькнуло в его ярких глазах, искажая старое лицо искренним сожалением. Отто подался вперед, желая что — нибудь сказать, оправдаться, объяснить, но слова застряли в горле. Он пожалел. Пожалел о сказанном, о том, что позволил себе зайти так далеко, о том, что без раздумий изранил ее сердце. Пожалел о том, что не услышал ее раньше, когда она нуждалась в нем больше всего. — Я же никогда не хотел тебе зла, дочка, — прошептал десница. — Я думал, что знаю, что для тебя лучше, но я ошибался. Ошибался так сильно, что теперь… теперь я не знаю, как это исправить. Он опустил голову, не в силах вынести ее взгляд. Тишина, повисшая между ними, была оглушительной, наполненной невысказанными упреками. — Я просто… я хотел защитить тебя, — наконец выдавил он, и в этих словах была отчаянная попытка оправдать себя, найти хоть какую-то зацепку, чтобы удержать ее, чтобы вернуть хоть частичку того, что было потеряно. — От всего… от всего, что могло бы причинить тебе боль. Но, кажется, я сам стал той болью. Он поднял глаза, ища в ее взгляде хоть намек на прощение, но наткнулся лишь на ледяное безразличие. Это было хуже, чем гнев, хуже, чем ненависть. Безразличие означало, что он больше ничего не значил для нее. — Ты разрушил все, — тихо, но твердо произнесла Алисента. Ее голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций, словно она говорила о погоде, а не о собственной разбитой душе. — Ты разрушил доверие, разрушил надежду, разрушил нашу семью. Он судорожно сглотнул, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — Я знаю. Я знаю, и я готов заплатить любую цену, чтобы исправить это. — Ты можешь вернуть мне потерянные время и годы? Можешь вернуть мне веру в тебя? Можешь вернуть мне… меня? — Горе лишило меня разума, дочка. — Но ты не откажешься от своих обвинений, не так ли, отец? — Эймонд мог это сделать не дрогнув. Нам нужно быть готовыми к любому исходу. — Не желаю тебя видеть и слышать. Никогда отныне, — Алисента окончательно отчаялась. Оказалось, было слишком поздно. Слова были сказаны, мосты сожжены. Отец умер для нее навсегда. Тогда она еще не знала, что это было лишь началом ее лишений. Не знал и десница… Юджин Кидвелл шел по коридорам Красного замка, неся на плечах страшную ношу, а в руках мертвое тело Гвейна Хайтауэра. Его лицо было непроницаемым, но за маской равнодушия скрывалась буря чувств. Он видел смерть слишком много раз, чтобы позволить ей расшатать его спокойствие, но гибель Гвейна, человека, которого он знал и уважал, оставила на его душе глубокую рану. Тяжесть вины давила мертвым грузом. Кидвелл был в отчаянии. Холодный пот стекал по его вискам, сердце бешено колотилось в груди, не давая сделать полный вдох. Воздух в замке был испорчен, дым и гарь заполонили каждый свободный угол, заставляя и без того влажные глаза слезится. Все это было как во сне. Он вспоминал последние мгновения жизни Гвейна, его взгляд, полный мольбы и упрека. Этот образ, он был уверен, будет преследовать его всю жизнь, если конечно, боги позволят ему увидеть рассвет и прежнего короля на клятом Железном Троне. Эта ночь, поистине, была судной. Он опустил тело Гвейна на холодный каменный пол Тронного зала и нехотя отошел назад, не сводя глаз с кипенно — белого мертвого лица и взъерошенных, рыжих волос, похожих на яркое пламя. Единственное яркое пятно среди этой тьмы. Кидвелл перевел острый взгляд на Железный Трон, что возвышался над ними уродливым исполином. Выкованный из боли и крови — тысяча мечей, вырванных из рук павших воинов, сплетенные в единое, чудовищное целое. Смотреть на него было невыносимо. Находиться здесь было невыносимо. Юджин опустил голову. Где — то в глубине замка завывал ветер. За спиной, в полумраке, послышалось тихое шуршание, словно кто-то осторожно ступал по каменным плитам. Слух не подвел. Двери с скрежетом распахнулись, являя на пороге десницу и королеву в ужасном виде.

***

Отто опустился на колени перед мертвым сыном. Холодный, безжизненный взгляд его глаз, устремленный в никуда, показался ему насмешкой над всем, что он знал и во что верил на протяжении всей своей долгой жизни. Дрожащие пальцы коснулись бледной щеки, словно пытаясь вернуть жизнь в окаменевшее лицо. Тщетно. Мир Отто Хайтауэра сузился до этого безмолвного, неподвижного тела. Все его мечты, все надежды, все, что связывало его с единственным мальчиком, теперь рассыпались в прах. Зловещая тишина, окутавшая их, была громче любого крика. Он чувствовал, как внутри него что-то ломается, как ледяные осколки заполняют пустоту, оставленную сыном. Новая трагедия обрушилась на него всей своей безжалостной тяжестью, и в этой бездне горя он был совершенно одинок… Алисента не сдвинулась с места, не шагнула к отцу, не осмелилась взглянуть в мертвые глаза брата. Десница был уничтожен горем. Он прерывисто дышал, с остервенением вытирая скупые слезы, что без спроса полились с его глаз. Алисента знала, что в этот момент он был сломлен. Жестокий, расчетливый человек, всегда державший все под контролем, теперь был лишь старым, безутешным отцом, потерявшим сына. И она не могла ничего сделать, чтобы облегчить его боль. Или не захотела? Благодаря ему она почти не знала Гвейна. Тот брат, что должен был стать ее незыблемой опорой, ее верным союзником в каждом начинании, превратился в нечто иное. Нечто, что лишь отдаленно напоминало Гвейна, но было лишено его тепла, его смеха, его жизни. Ее Гвейн, тот, кого она помнила ребенком, кто, несмотря на возраст, был ее щитом и мечом, исчез. Вместо него остался этот призрак, этот пустой сосуд, несущий в себе лишь отголоски былого. Эти полгода, что он провел рядом с ней, были пыткой. Взгляд в его некогда знакомые глаза был ударом по ее сердцу, напоминанием о том, кого она потеряла. Он был рядом, но бесконечно далеко. Она чувствовала это в его словах, что стали короче, в улыбке, что не достигала сердца, в молчании, что стало тяжелее камня. Ее сердце болело при взгляде на него. Каждый жест, каждая недомолвка — сплошное мучение и попытки понять, что же она сделала не так, где проявила малодушную слабость, где дала повод для сомнений. Но ответы ускользали, оставляя лишь горечь и отчаяние, заставляя Алисенту чувствовать себя пойманной в ловушку собственных мыслей, где каждое движение лишь усугубляло ее вину. Даже если ее не было. Как же хрупка оказалась связь между родными сердцами, и как легко ее смогла разрушить тень невысказанного. — Это началось внезапно… На нас напали Золотые плащи… Их было много… Больше, чем нас… Город усеян ловушками… Он сражался отважно и смело… Он хотел защитить вас… У короля больше нет городской стражи…За стенами ад… Гавань горит… Люди гибнут… Простите меня… Простите… Простите… Я не смог его уберечь… — до Алисенты доносились обрывки объяснений Кидвелла, что стоял подле нее с опущенной головой. Она не слышала половины того, что он говорил, отчаянно хватаясь только за те фрагменты, что могли быть ей полезны. — Эймонд велел мне доставить тело в замок… — Что? — Алисента вздрогнула и резко подняла взгляд на мужчину. — Эймонд? Ты видел Эймонда? — Принц был с нами, когда вспыхнул мятеж, — повторил Кидвелл. — Он сражался вместе со всеми и именно он отослал меня в замок, поручив доставить тело сира Гвейна. Я привел с собой стражу, их немного, но все же… — Чего хочет принц? Ты уверен, что он… — Алисента не договорила, будто боясь, что если сказать это вслух, все непременно сбудется. Юджин, который с первых дней видел противостояние братьев, тут же понял ее страхи. Он шагнул к ней ближе и поспешил заверить: — Принц Эймонд сражается за короля Эйгона. Он не предатель. Это Черные, приказ отдал Деймон Таргариен. Алисента вздохнула с невероятным облегчением и тут же перевела гневный взгляд на отца, рыдающего над телом Гвейна, вспоминая дни, когда он был ее опорой, ее примером, ее несменным учителем. Чему же он ее учил? Он учил ее быть сильной, быть умной, быть достойной своего имени. Он внушал ей, что долг и честь — превыше всего, что семья — это крепость, которую нужно защищать любой ценой. Но, как оказалось, эта крепость была хрупкой, а долг обернулся маской для его собственных амбиций. Она любила и ненавидела его одновременно. Она безмерно сочувствовала ему и хотела, чтобы он ощутил то же, что заставил почувствовать ее. Она хотела, чтобы он испытал ту же пустоту, ту же безысходность, ту же мучительную боль, которую причинил ей. — Мой брат пал смертью храбрых, — ее голос разлетелся эхом по сводам Тронного зала, — я никогда не забуду его жертвы и не прощу тех, кто стал причиной его смерти. Мы почтим его память и с достоинством проводим его в последний путь. А сейчас…унесите тело сира Гвейна. Рейн и Эстермонт, на этот раз, не спешили исполнять ее приказ. Кто осмелился бы нарушить скорбь отца, потерявшего сына? Какая совесть позволила бы такое? Юджин Кидвелл, и без того пораженный ее прохладной реакцией на смерть брата, окинул королеву недоуменным взглядом. — Что ты сказала? — Отто Хайтауэр медленно поднялся с пола и повернулся в сторону дочери, пронзая ее воспаленным взглядом. — Это твой брат! Ты не заметила, Алисента? Он мертв, ты не видишь? — Вы не слышали моего приказа? — Алисента не обращала на него внимания, обращаясь к стражникам. Те неуверенно шагнули вперед, но тут же остановились, столкнувшись с гневным взглядом десницы. — Я сниму с вас головы! — прошипел Хайтауэр. — Не сметь! А ты…ты безжалостная дрянь! Как ты смеешь быть такой отстраненной? Как ты можешь смотреть на меня так спокойно? — Унесите тело, — ледяным тоном повторила Алисента, не дрогнув под испепеляющим взглядом отца. — У нас нет времени на скорбь, отец. Рассвет уже близок, если мы не покажем, что контролируем ситуацию, нас разорвут на части свои же, — она повторила его фразу, произнесенную совсем недавно. — Десница не может позволить себе лишних чувств. Отто задохнулся от ярости. Его лицо побагровело, вены на шее вздулись. Он вдруг резко шагнул к дочери, замахнувшись рукой. — Я тебя… Но не успел он закончить, как Рейн и Эстермонт, выступили вперед и вновь схватили его за руки. Кидвелл заметно напрягся. — Гнусная предательница! — закричал Отто в больном безумии. Алисента лишь слегка приподняла бровь. — Предательство — это когда ты ставишь личные чувства выше интересов дома, — отчеканила она, — а я, как видишь, этого не делаю. Я действую во благо Таргариенов, во благо Вестероса, которым ты так рьяно служил всю жизнь. Если для этого нужно пожертвовать твоими чувствами, то что ж… Она пожала плечами, демонстрируя полное равнодушие. Отто, казалось, вот-вот лопнет от гнева. — Ты чудовище! — выплюнул он, захлебываясь в собственных эмоциях. Алисента усмехнулась. Холодно и безжалостно. — Возможно. Но разве ты не к этому стремился столько лет? — Я не воспитывал в тебе безразличие к семье. Мы остались совершенно одни, а тебя это даже не волнует! — Это ты остался один, — Алисента не преминула поправить его. — Мои сыновья, — она посмотрела на Гвейна и с трудом сдержала всхлип, едва сохраняя холодность лица и голоса, — еще живы. Мне есть за что бороться. — Я никогда тебе этого не прощу. Я этого не забуду. Ты слышишь меня? Ты! Как я ошибался насчет тебя! Как я был слеп! — Командуйте обороной замка, милорд Кидвелл, — велела Алисента. — Я даю вам все полномочия, сделайте все, что сочтете нужным. А вы, милорд десница, ступайте к себе и крепко задумайтесь о том, что будет с нами дальше.