Глава 36. Логово вендиго

Спустя три часа после убийства принца Джейхейриса

***

Легкий, почти неощутимый ветерок трепал обгоревшие зеленые знамена Эйгона над руинами Королевской Гавани. Пожар, оставивший половину города в пепле, предательство стражи, растоптавшей клятвы, тысячи обездоленных, лишенных крова, и сотни убитых бунтовщиками — все это стало не только непомерным бременем для королевской семьи, но и отмашкой для человека, что долгие годы прятал свою истинную суть под лживым обликом миротворца. Пастырь. Так его звали, хотя его настоящее имя, как и его истинные мотивы остались тайной для большинства. Высокий, истощенный, с бледным лицом, испещренным глубокими тенями под запавшими глазами, он казался призраком, вырванным из самых глубин преисподней. Грязная черная ряса висела на нем, словно на пугале, а пустой рукав, приколотый к плечу, недвусмысленно намекал о цене, которую он заплатил — будь то за свои убеждения или за какой-то иной, неведомый грех. В этом не было ничего удивительного. Язык, изрыгающий столь опасные дерзости, не мог не навлечь беду. Однако, так было не всегда. Поначалу его слова были просты, но при этом несли в себе глубокий смысл, утешая уставшие души и даруя надежду тем, кто ее потерял. Речи о внутреннем свете, о силе, которая дремлет в каждом, о том, что истинное величие не в золоте и власти, а в чистоте сердца и ясности мысли не могли не привлечь внимания ведомых горожан. Народ, измученный тяготами жизни, несправедливостью, вечной борьбой за выживание находил в нем отдушину. Сначала люди приходили из любопытства. Потом — из скуки. Но вскоре они стали приходить из нужды. Нужды в добром слове, в понимании, в смысле. Пастырь не давал кому — либо готовых ответов, но он учил задавать правильные вопросы. Пастырь не обещал чудес, но он показывал чудо в каждом дне, в каждом добром поступке. С каждым днем Сапожная площадь, которую Пастырь избрал своим «домом», становилась все многолюднее. Проповеди, изначально посвященные божественным истинам, начали приобретать новые оттенки. Пастырь все больше стал говорить о достоинстве, добродетели, благочестии, о том, что истинная вера требует не только молитв, но и праведных поступков. Его слушали, затаив дыхание. Приносили ему еду, воду, предлагали кров. Пастырь принимал все с благодарностью, но никогда не брал ничего лишнего. Король Визерис, погруженный в мысли о наследии, о мире и о хрупком равновесии своего дома, не обращал на Пастыря никакого внимания. Для него он был очередным бродячим проповедником, коих в столице во все времена было в избытке. Лишь раз, незадолго до того, как недуг вновь обострился, король, поддавшись настойчивым уговорам Лариса Стронга, все же посетил их необычное «собрание». Это было странное явление. Визерис стоял среди притихшей толпы, надежно скрытый под грубой тканью плаща, и внимательно слушал. Слова Пастыря, простые и полные какой-то наивной веры, не несли в себе ни тени угрозы. Он с улыбкой говорил о любви, о прощении, о том, что каждый человек — часть чего-то большего, невидимого, но всеобъемлющего. Король, уставший от придворных интриг и вечной грызни за власть, даже нашел в этих речах успокоение. Более того, учения Пастыря, которыми он так щедро делился, показались ему безобидными, даже благочестивыми, хранящими в себе отголоски старых заветов и не представляющих никакой опасности для его власти или для спокойствия королевства. Однако, не все разделяли его точку зрения. Отто Хайтауэр, к примеру, видел в нем нечто большее, чем просто проповедника. Пташки Стронга, по приказу десницы, следовали за Пастырем по пятам, но каждый раз натыкались на глухую стену. Его прошлое оставалось тайной, настоящее — загадкой, а будущее — непредсказуемым. Он не имел ни семьи, ни друзей, ни слабостей, ни привязанностей, лишь тех, кого сам собирал вокруг себя. Это вызывало тревогу. Хайтауэр понимал: когда люди объединяются вокруг фигуры, не являющейся их законным правителем, это всегда предвещает серьезные проблемы. История изобиловала примерами, где бесконтрольная сила, растущая с каждым днем и способная принять любое направление, становилась неукротимой. Угрозу невозможно было отрицать, но король, как и обычно, блестяще справлялся с этим делом. Шли дни, пролетали месяцы. С каждым словом, находившим отклик в сердцах слушателей, Пастырь получал новую смелость. Его речи становились острее, плавно и незаметно подбираясь к тем опасным вопросам, на которые не принято было отвечать. Он чувствовал это — как его собственный голос набирает силу, как мысли обретают вес и влияние, как слова, прежде казавшиеся неподъемным грузом, теперь легко слетают с губ. Простые темы, казавшиеся раньше единственно возможными, вдруг стали тесны, словно одежда, из которой вырос. Его взгляд начал подниматься выше, за пределы городских трущоб и кривых домов, туда, где тени скользили по земле — тени, исходившие не от облаков, а от острых шпилей Красного замка, пронзавших небо. Время сделало свое дело и теперь осталось дождаться лишь одного: удобного случая.

***

— Таргариены — не люди! — громкий и твердый голос разносился по толпе, собравшейся на площади. — Они тени, принявшие облик наш, чтобы сеять страх и разрушение. Вы видели их, верно? Их бледная кожа не знает румянца жизни, совсем как пепел, что остался от сожженных ими городов! Не смола, не медь, не русый шелк — волосы их отливают чистейшим, мертвенным серебром! Не от солнца сияют они, нет, сияют они от иного, темного света, что исходит из глубин их душ. Слыхали ли вы о крови их, которой они так кичатся? Говорят, она особенная. Холодная, белая, редкая, несущая в себе лишь яд. Уж не по этой ли причине избегают эти существа чистых браков? Уж не страх ли толкает их на мерзость, заставляя делить ложе с кровью от их крови, с родными братьями и сестрами? Страх! Страх! Животный страх перед своими драконьми богами, в которых они веруют упрямо и слепо! В тех, кто требует крови и огня, в тех, кто не знает милосердия! Вы слыхали их речи? Они говорят на языке, что не принадлежит земле нашей, они клянутся, что познали наши традиции, наши обычаи, пропитались нашей волей и ведомы лишь нашим духом, но они не забыли ничего из того, что принесли с собой из далекой и павшей Валирии! Толпа гневно взревела в ответ. Пастырь громко закашлялся от дыма в легких, однако, ни на мгновение не прервал своей речи: — Смотрите, братья и сестры! Смотрите на этот город! На эти башни, что пронзают небо, словно когти дракона! Таргариены так любят говорить нам о величии, о силе, о божественном праве! Но что это величие дает нам, простым людям? Что они сделали для нас? Они принесли нам войны, они принесли нам огонь и кровь, они принесли нам страх! Они говорят о мире, но их мир — это мир рабства! Они говорят о справедливости, но их справедливость — это закон сильного! Таргариены пируют в своих золотых чертогах, пока наши дети голодают! Они носят шелка и бархат, пока наши руки покрыты мозолями от работы на их земле! Они летают на драконах, темных тварях, что должны жить лишь в сказках и глупых преданиях, а не в небе над нашими головами! Узрите, братья и сестры! Служим мы проклятым королям, молимся об их проклятом благе! Разве не будем и мы прокляты за верность им? Разве не спросят с нас Семеро ответа, когда уничтожат эту бренную землю за грехи наши? Очнитесь, братья и сестры! Принц Эймонд вместе с отрядом преданных ему стражников был среди покорных слушателей столь вопиющей дерзости. Перебив сотню мятежников, они подошли к Сапожной площади и расположились позади горящих руин, как раз в тот момент, когда Пастырь собирал вокруг себя свою паству. Разъяренные люди, вооруженные первым, что попалось на глаза, стекались сюда рекой и окружали плотной стеной ветхую фигуру старика, стоявшего на искореженной телеге, подняв в небеса свою одинокую руку. Эймонд стал свидетелем того, как им попытались помешать. Золотые плащи под командованием какого — то неизвестного ему сира появились на горизонте с призывами прекратить беспорядки и выдать смутьяна, посмевшего поносить королевскую семью. Им ответили решительным отказом. Первый стражник пал, пронзенный вилами в бок, его предсмертный крик утонул в воплях толпы. Кровь окропила землю, став своеобразным сигналом к наступлению. Топоры глухо застучали по доспехам, молотки с точностью попадали по головам. Никто не остался в стороне, никто не побрезговал убийством. Женщина, сжимая в объятиях ребенка, размахнулась тяжелым камнем и метко попала в шлем одного из стражников. Мужчина пошатнулся, его глаза закатились, и он рухнул на землю, где его тут же затоптали. Другой, пытаясь удержать равновесие, споткнулся о тело павшего товарища и оказался во власти десятка рук, которые, буквально, разорвали его на части. Старый кузнец, вооруженный тяжелым молотом со всей силы ударил по щиту капитана. Металл согнулся, рука, державшая его, задрожала. Строй рухнул, рассыпавшись в прах. Уцелевшие бросились наутек, но погоня была неумолима. Словно голодный хищник, учуявший запах крови, толпа настигла их и добила. У них не было ни малейшего шанса. Между тем, Таргариен и его люди сидели неподвижно, в тяжелых плащах, пропитанных гарью, с мечами наготове и копьями, опущенными к земле, ожидая приказа, который, как теперь они знали, никогда не прозвучит. Количеством они превышали тех несчастных, что осмелились бросить вызов разгневанному народу. Во главе их стоял принц, но даже его присутствие не могло уравнять чудовищно неравные силы. Бунтующих людей было больше, чем звезд, рассыпанных по ночному небу, больше, чем песчинок, устилающих берег Черноводной. Эймонд вместе со своим отрядом был лишь каплей в этом океане ненависти. Последний факт, несомненно, горько ранил гордое сердце принца. Никогда прежде он не чувствовал себя настолько униженным. Ведь как иначе назвать дракона, что уподобился мыши и прячется в тени, боясь, что кошка в лице разъяренного народа унюхает его и разорвет на мелкие кусочки? — Слышите, братья и сестры? Слышите, как плачет город? Это плачет не камень, это плачут души наши! Что это, если не кара божья? О, Эймонд слышал. Слушал и внимал, даже не пытаясь успокоить удары собственного сердца, которые, по ощущениям, отдавались не только в груди, но и во всем теле, подобно молоту, со всей дури бьющему по наковальне. Жалкий старик знал свое дело — все его слова безошибочно проникали в сердца людей, разжигая в них то, что Эймонд так хорошо знал — ненависть. Ненависть к тем, кто обладает властью, к тем, кто отличается, к тем, кто, по их мнению, виновен во всех их бедах. — Видите ли вы это? — кричал Пастырь, пытаясь единственной рукой объять алое зарево над своей головой. — Это возмездие! Возмездие за их гордыню, за их драконов, за их кровь! Они думали, что им все дозволено, но теперь они заплатят за свои грехи! — Вот что бывает, если вовремя не раздавить голову змее, — до ушей Эймонда донесся шепот одного из сержантов. — Вы же помните, мой принц, мы докладывали об этом святоше каждый день, но не получали разрешения разобраться с ним и с последствиями, к которым он приводил. Его величество, государь Визерис был излишне мягок с мерзавцами, заслуживающими свидания с Королевским правосудием! — Король Визерис был моим отцом и твоим владыкой, — прошипел в ответ Эймонд, уязвленный не столько критикой правления отца, сколько завуалированным обвинением в свой адрес, — как ты смеешь порицать его? — Мой принц, я глубоко уважал вашего отца и своего короля, однако… — мужчина явно хотел защититься, однако не успел. Эймонд молниеносно вынул из — за пояса короткий клинок и приставил его к горлу сержанта. Ему не нужны были чужие нравоучения, он и без того успел обругать себя последними словами за то, что проигнорировал появление этого безумца и позволил ему обрести популярность. У него были другие дела, более важные, более срочные, нежели погоня за чернью, нашедшей себе развлечение в лице такого же жалкого бедняка. И вот чем это обернулось… — Мой отец мертв и я никому не позволю трепать его имя, — гневно проговорил принц, — не тебе рассуждать о нем, не тебе его осуждать и тем более в чем — то винить. Если я услышу подобное еще раз, смерть покажется тебе избавлением. Ты меня хорошо услышал? Сержант еле заметно кивнул головой. — Прекрасно, — Эймонд убрал острие в сторону, удовлетворившись испуганным блеском его глаз. — Это касается всех. Воздержитесь от скверны те, кому дорога жизнь. Эймонду ответили понятливым молчанием и принц вновь вернул свой взгляд на площадь, разрываемую гневными речами сумасшедшего старика. — Как двуличны эти люди, которых мы зовем своими подданными, — прошептал он, обращаясь больше к самому себе, — как смешны речи о несправедливости, когда вокруг все рушится, когда смерть витает в воздухе. Старик так охотно вопит о грехах, когда сама жизнь висит на волоске. — Что мы будем делать, мой принц? Он не спешил с ответом. Да и что тут было ответить? Беда никогда не приходит одна. Так гласит народная мудрость, правдивость которой Эймонд Таргариен уже не единожды успел проверить на собственном горьком опыте. Чем больше он пытался бороться с напастями, тем сильнее они становились, чем больше он стремился выбраться из порочного круга, тем теснее он сжимался вокруг него, затягивая в бездонную пучину. Победы оборачивались новой потерей, каждый шаг вперед — двумя шагами назад. Сама судьба, с присущим ей жестоким юмором, подбрасывала ему испытания одно за другим, словно проверяя на прочность его дух, его волю, его веру в себя. Сейчас, стоя на краю очередной мысленной пропасти, Эймонд чувствовал, как холодный пот стекает по вискам, а в груди зарождается знакомое, леденящее душу предчувствие чего — то плохого и темного. Неужели может быть хуже? Столица наполовину уничтожена огнем и заперта с моря, стража восстала против тех, кого должна была защищать, а его малолетний племянник пал жертвой мести Черных. Эта новость подкосила его — первая реакция была не гневом, не яростью, а каким-то оцепенением. Словно его тело перестало подчиняться ему. Он стоял посреди битвы, но его разум был где-то далеко, в тихих залах Красного Замка, где он увидел этого ребенка впервые — крошечного, беззащитного, с глазами, отражающими свет свечей. Осознание было горьким. Холодным, острым, невыносимым. Ему бы больше времени, чтобы раздумать, прислушаться к себе, принять реальность…но…времени не было. Пастырь продолжал свою проповедь, его голос становился все более истеричным, и толпа отвечала ему ревом, который сотрясал стены. Эймонд закрыл глаз на мгновение, представляя, как это безумие может закончиться. Толпа — это стихия. Ее невозможно предсказать, невозможно договориться, невозможно остановить. Что будет, если они повернут взоры в сторону Красного замка? Что будет, если эта волна ненависти и гнева обрушится на них? И как удержать ее? Одним мечом? Пальцы легли на эфес и крепко сжались, подстрекая прорубиться сквозь них, оставляя за собой кровавый след. Эймонд тут же заставил себя ослабить хватку. Ярость, что жгла его изнутри, была подобна вулкану, готовому извергнуться, но он запер ее в клетке разума, где она шипела и скреблась, не в силах вырваться. Им не справиться с таким количеством озлобленных людей. Признание этого факта, хоть и далось тяжело, но было необходимым. — Подождем, — холодно бросил принц. Чего ты собрался ждать? Часто ли ты видел бури, утихающие сами по себе? А если и видел, помнишь ли то, что остается после таких бурь? Внутренний голос обрел визгливые нотки. Зубы его скрипнули, а на острых скулах заходили желваки. Эймонд зажмурился, прогоняя наваждение. Уйти он не мог. Идти дальше тоже. Выйти к ним? Умного совета и озарения ждать было неоткуда, а единственное просящееся решение выглядело чистой воды самоубийством. Но, что — то внутри отказывалось сдаваться и это чувство с трудом можно было назвать мужеством. Упрямство? Инстинкт выживания? Принципы? Личный выбор? Чтобы то ни было, Эймонд оказался готов шагнуть в неизвестность. — Таргариены верят, что их власть вечна, что их драконы непобедимы! — Пастырь вновь поднял руку вверх, прося тишины и возможности закончить свою пламенную речь. Толпа вняла его жесту и замолчала, хоть это и было трудно. — Но, разве камень не крошится под натиском воды? Разве дерево не гниет под натиском времени? Их сила — в страхе! Никакой страх не может жить вечно! — Смерть Таргариенам! — раздался первый крик. — Смерть драконам! — подхватили другие. — Довольно! — кричал Пастырь им в унисон. — Довольно терпеть! Довольно молить! Пришло время взять то, что принадлежит нам по праву! Пришло время свергнуть их! Пришло время уничтожить их! Довольно с нас королей! Довольно с нас их бремени! Довольно с нас их алчущей власти! — А если всмотреться в суть ваших притязаний, мудрейший? — внезапный голос, раздавшийся из глубин, нарушил всеобщее волнение, заставив людей смолкнуть и устремить взоры по сторонам, дабы найти его источник. — Что если истина куда прозаичнее, чем вы пытаетесь ее выставить? — Кто ты такой? Покажись немедля! — Пастырь явно не ожидал услышать подобное, да и голос показался незнакомым. Было в его звучании что — то чужое, иное, так похожее на говор Таргариенов, которых он так яро ненавидел. — И как смеешь ты прерывать гнев народа? — Разве важно то, кто я такой? Разве вы знаете в лицо каждого несчастного, которого подстрекаете отринуть веру и верность своим господам? — юноша выступил вперед из плотной, шепчущей толпы. Прямая спина не дрогнула, ясный и непоколебимый взор не ведал сомнений, не искал укрытия. Он в один прыжок занял место рядом с Пастырем и без спешки повернулся лицом к народу. Пастырь смерил наглеца оценивающим взглядом. Перед ним был всего лишь мальчишка, дерзкий и, судя по своим речам, глупый. Тощий, но не угловатый, хорошо сложенный и высокий. Белолицый, но не лишенный оттенка приятного румянца, безбородый, чернобровый и черноглазый, с копной коротко стриженных волос цвета воронова крыла. Воплощенные грезы любой девицы и даже жаль, что умрет так скоро. В этом Пастырь даже не сомневался — его агнцы разорвут любого, кто посмеет встать у них на пути, любого, на кого он покажет пальцем. Эймонд нахмурился, щуря единственный глаз. Лица отсюда не рассмотреть, но общий облик… Отчего — то этот мальчик всколыхнул в его холодном сердце образ, который, как он надеялся, больше не посмеет занять его мысли. Люцерис. Бастард, которого он лично отправил в бездну. Была ли между ними схожесть? Или память издевалась над ним, находя похожие черты в каждом темноволосом мальчишке? Раздумать об этом принцу не удалось, ведь незнакомец вновь заговорил, нисколько не смущаясь сотен пары глаз, обращенных на него. — У меня нет оружия, — юноша поднял руки, — мои одежды не таят скрытых угроз, — он вывернул наизнанку косые карманы, небрежно нашитые на выцветшую кожу его потертой куртки. — Мои волосы черны и лицом я уродлив. Я не Таргариен. Я не ваш враг. — У сучки с Драконьего Камня темноволосые сынки, — раздался чей — то насмешливый крик. — Откуда нам знать, вдруг ты один из них? Один из гадких бастардов, коих рогатый дом Веларионов принял и взрастил? — Визерис долгие годы позволял ей брехать и дурачить весь свет, да только теперь его нет! — люди зашумели, перекрикивая друг друга. — Мирный был человек, хороший, щедрый! — воскликнули со светлой грустью. — Тюфяк! Слабак! Ничтожество! — вторили с нескрываемой злобой. — Оставил страну на девицу! Развязал войну! — поддакнули хором. — Болван! — кто — то добавил важную, на его взгляд, характеристику. — Самый слабый из Таргариенов! — встряли слева. — Говорят его сожгли тихо, без лишних глаз, потому что раздулся да развонялся, став доброй едой для опарышей и прочей могильной гадости! — весело хихикнула тонкая девица и хлопнула в ладоши. — Женская обида! — подхватили знающие женщины. — Алисента родила троих сыновей и осталась с носом! — захохотали несколько мужчин. — Визерис не изменил решения! — воскликнули другие. — Не подарил корону Хайтауэрам! — прозвучала более точная формулировка. — Была бы моя воля, я бы тоже не хоронила того мерзавца, которого зову мужем! — разоткровенничалась какая — то изможденная дама. — Ложь! Десница не допустил бы такого позора! — пропищал чей — то тонкий голос. Не то мужской, не то женский. — Хитрый лис! Умная десница! — в толпе нашлись малочисленные, но все же сторонники лорда Хайтауэра. — Был бы умным, придушил бы шлюху в ее же постели! — им тут же возразили вполне уверенным аргументом. — Рейнира — законная наследница! — а вот это было опасное утверждение. — Эйгон — наш король! — это утверждение было опаснее предыдущего. — Шлюха и развратник! Счастье, что их не поженили! — этот выкрик был встречен одобрительным гулом. — А если бы поженили? Какой бы выводок вырос? Королевство бы пошло прахом! — этот выкрик был встречен неодобрительным гулом. — Королевство и без того пошло прахом! — кто — то взял на себя бремя горькой правды. — У Эйгона есть законные дети! — энтузиасты не сдавались. Но, в таком случае, что они делали среди бунтующих? — У Рейниры есть слово отца! — взревели им в унисон. — Не шлюхи следует опасаться, а ее мужа! — кто — то отличился дальновидностью. — Порочный принц! Проклятый, ненавистный! — принца Деймона здесь не любили. Никто. Совсем. — Мейгор родился во второй раз! — заголосили женщины. — А может и в третий! Эймонд хуже Деймона! — отозвались другие. — Злющий! — первое оскорбление прошлось по толпе. — Безжалостный! — послышалось вдогонку. — Убийца родича! — осуждала добрая половина собравшихся. — Убийца бастарда! — оставшаяся половина тоже осуждала, но без особого осуждения. — Убийца! — кто — то вновь привел к общему знаменателю оба осуждения. — Таргариены — убийцы! — гаркнул Пастырь и махнул рукой, веля людям замолчать. Этот бессвязный «диалог» утомил даже его. — Все до единого! — Признавайся, червь, ты один из них? Твоя мать Рейнира? — взгляды вновь обратились на наглеца, который стоял и терпеливо ждал, не выказывая ни раздражения, ни скуки. Напротив, он был внимателен, изучая каждое лицо, которое только мог разглядеть. Все эти люди были его противниками, но вместе с тем и его потенциальными союзниками, если, конечно, удастся найти нужный ключ. Надежды он не терял, ведь благодаря этой короткой перепалке, ему даже удалось вычленить общий настрой (очень несмешная шутка), определить наиболее яростных и тех, кто просто следует за большинством, поддавшись общей волне. Это понимал и Пастырь, уже жалея о том, что вообще позволил ему подняться к себе. — Я не имею к принцессе Рейнире ни малейшего отношения, — юноша решительно отринул столь нелепые обвинение, — я ее в глаза не видел, ровно также, как и ее сыновей. Мало ли на свете черноволосых людей? — Глупцов сродни тебе едва ли наберется дюжина, — кто — то мерзко захихикал. — Нужно быть безумным, чтобы посметь выйти к нам. Ты безумен, мальчик? — Выходит, да. Безумным и блаженным прощаются глупости, какими бы те ни были, — слова юноши звучали с улыбкой, но глаза его, против воли, цеплялись за жуткое зрелище: части тел растерзанных Золотых плащей, сложенные в кучу и лужу крови, успевшей стечь с их многочисленных ран. Притворяться смелым было тяжело, однако он не мог позволить себе эмоции, потому что те были невероятно заразны. — Я хочу лишь поговорить с вами, добрый народ Королевской Гавани, я прошу всего лишь считанных мгновений вашего бесценного внимания. По толпе прокатился неразборчивый гул. Отсутствие летящих камней юноша счел добрым знаком. Одобрением? — Ты нездешний, — в голосе Пастыря не было вопроса, лишь утверждение вперемешку с любопытством. — Вырос где — то на чужбине, вернулся сюда не так давно. Тебя выдает твой голос, в котором я слышу иные звучания. Наши слова тянутся, как мед, стекающий с ложки, мы не торопимся, у нас есть время. А ты… ты рубишь слова, как дрова, говоришь быстро, четко, словно боишься не успеть. И самое главное, — старик сделал паузу, — в твоем голосе нет той печали, что есть в голосах здешних. Мы пережили многое, видели многое. Это оставило свой отпечаток на наших душах и на наших голосах. В твоем же голосе я слышу … надежду. Надежду, которой на этих землях почти не осталось. Так, кто ты? И что ты ищешь здесь? — Мои корни растут отсюда, большего я не скажу, да и не нужно, — юноша лишь беззлобно улыбнулся, подтверждая догадки Пастыря. — Я простой человек, который прожил или еще проживет простую жизнь, тихо умрет и исчезнет без следа. Неважно, что звучит в наших голосах, мудрейший. Важно то, что мы понимаем друг друга. Вас постигло великое горе, — его темные глаза вновь скользнули по толпе, сочась искренним сочувствием, — мне жаль видеть, как столь великая столица стонет и надрывается под огнем. Вы имеете право на гнев и ярость. — Ты повторяешь мои слова? — удивился Пастырь. — Это звучит нелепо, учитывая ту дерзость, которой ты прервал меня несколько мгновений назад. — Ваши убеждения лживы, — юноша покачал головой. — Подобные суждения не должны звучать так громко, путая мысли и чувства уязвимых людей. Пастырь рассмеялся. Паства зашумела, грозя мальчику кулаками и обещаниями мучительной расправы, если он не перестанет глумиться над их предводителем. — Мир, где каждый сам себе господин. И кто же будет править, когда все станут господами? Кто будет решать, когда закон нарушен? Кто будет защищать слабых от сильных, если не будет другой силы, стоящей над всеми? Вестерос распадется на части, как старая ткань, изъеденная молью, вот что я вам скажу. Бремя свободы, которую вы так восхваляли и к которой так стремитесь, падет на плечи каждого. Неужели вы не понимаете этого, мудрейший? — Клятва, данная нашими королями, попрана, мальчик, — старик развел рукой в равнодушном жесте. — Их сила стала оружием против нас, а не щитом. Они готовы пролить нашу кровь, лишь бы подольше удержаться на этом уродливом Железном Троне. Терпение наше исчерпано до дна. Эта паства слишком долго была ведома злой силой. — Значит, никакого короля и королевской власти? — уточнил юноша. — Никакого короля и королевской власти, — жестко кивнул Пастырь. — Долой этих алчных змей в телах людей! — Короли бывают алчны, это правда. Но разве не алчны и те, кто продает зерно по непомерной цене, когда голод стучится в двери? Кузнец, что кует меч для защиты и отдает ржавый, хрупкий клинок за цену лучшего, зная, что он подведет воина в бою, разве не алчен? Ткач, что смешивает грубую шерсть с тонкой, выдавая ее за чистую, когда зима близко, разве не алчен? А что сказать о тех, кто стоит за лавками? Когда мор косит и молодых и старых, когда каждая крошка хлеба на вес золота, чем заняты они? Разве они не поднимают цены на соль, на кости, на все, что может спасти жизнь? Разве не они смотрят на страдания ближних и видят лишь возможность набить свои кошельки? Божьи служители, что собирают подаяния для бедных, но оставляют себе лучшие куски, а нуждающимся отдают объедки, разве не алчны? Разве это не волки в овечьих шкурах, чье место на виселицах, мудрейший? — Их место там, где их жадность не причинит вреда другим, — проговорил Пастырь сквозь зубы. — Король, чья алчность ведет к войне, будет свергнут. Кузнец, продающий плохое оружие, будет опозорен. Ткач, обманывающий покупателей, будет разорен, а те, кто наживается на чужом горе, и служители, предавшие богов, — их место в Седьмом пекле, если они не раскаются. — Как просто вынести приговор, не так ли? Все выглядит так однозначно, так обыденно и уныло… Но, разве труд земледельца, его пот и мозоли, не стоят той цены, что он просит? Разве не рискует он, сея семя в землю, надеясь на урожай, который может погубить засуха или град? Разве не бывает так, что даже лучший клинок оказывается бесполезен в бою, потому исход битвы зависит не только от оружия, но и от руки, что его держит? А сколько из вас могут позволить себе одежды из чистой шерсти? Или быть нагим лучше? Всякий ли, кто задирает цены, делает это из желания наживы? Разве не случается так, что цена растет оттого, что товар стал редок, или же добыча его стала опаснее, или же тот, кто его продает, ставит на кон все, дабы доставить его сюда? Мы видим лишь свою боль, лишь свои лишения, лишь свои горести. Мы готовы обвинить кого — угодно, лишь бы не признавать собственных ошибок. У монеты всегда две стороны. Но, словно завороженные, мы смотрим только на одну, ту, что отражает наши собственные страдания, забывая, что у каждого человека есть своя, не менее значимая, обратная сторона. Теперь…хотите, я расскажу, что станется с вашей паствой, если вы свергнете вашего настоящего пастыря? — в темных глазах сверкнул недобрый, азартный огонь. Добрый народ слишком долго предпочитал тени и туман, где можно прятать свои страхи и невежество. Но тени имеют свойство сгущаться, а туман — обволакивать так плотно, что и солнца не видно. — Торговля, некогда процветавшая под королевской защитой, замрет, — юноша выставил руку вперед и принялся методично загибать пальцы, — это раз. Разбойники, почувствовав безнаказанность, начнут хозяйничать повсюду. Это два. Купцы, чьи караваны раньше шли под знаменем короля, будут вынуждены содержать собственные отряды наемников, что сделает их товары непомерно дорогими. Это три. Города, лишенные единой защиты, станут легкой добычей для каждого, кто решит поживиться и наполнить вечно пустой карман. Это четыре. Религия, которая всегда была опорой власти, тоже окажется в весьма затруднительном положении. Это пять. Что не так? Вы удивлены? Вера свята и не может быть осквернена? — он усмехнулся, следя за тем, как стремительно меняются выражения лиц людей, что стояли в первом ряду. — А как иначе? Септоны, лишенные королевского контроля, либо станут марионетками местных лордов, либо сами превратятся в мелких тиранов, собирая дань с прихожан и обещая рай за звонкую монету, когда душа человека нуждается в истинном покаянии. Священные писания, на которые вы опирались, мудрейший, также начнут трактовать по-разному, порождая новые ереси и расколы, которые лишь усилят вражду между людьми. Простите, между свободными людьми. Столь простые истины, несомненно, погасили пыл даже самых рьяных сторонников грядущего восстания. Ведь, теперь на горизонте возникали новые неудобные вопросы. — Войны, между тем, не прекратятся, — голос юноши постепенно затихал. — Более того, они станут более жестокими и бессмысленными, ведь теперь не будет единой цели, ценностей и желаний. Кровь будет литься пуще прежнего, потому что исчезнет чувство безопасности. Каково вам будет жить в страхе, что каждый новый день может принести новую угрозу? По площади прокатился гул. Люди, еще мгновение назад готовые броситься в бой, стояли, словно пораженные громом. Смятенье воцарилось в их рядах, тревога объяла их лица, в уставших глазах читались сомнения. Кто мог подумать, что столь сладкая, желанная, вожделенная свобода может оказаться не благословением, а тяжким бременем? И как спорить с человеком, который так безжалостно обнажил обратную сторону их идеалов? У этой правды был очень горький привкус. Она была слишком проста, и оттого непомерна тяжела. Наступило затишье. Пастырь был зол, едва сохраняя на лице маску блаженного идиота. Контроль над ситуацией ускользал из рук. — Король вам все — таки нужен, — снисходительно улыбнулся юноша, весьма довольный произведенным эффектом. — Но не тот, кто сейчас сидит на Железном троне, — гневно прервал его Пастырь. — Мы не станем терпеть их отныне. Ты слышишь, глупец! Не станем! Таргариенам нет места на землях Вестероса! Они могут вернуться к руинам своей родины, могут уйти в пекло, могут сгинуть, нам все равно! Все его прежние слова показались юноше детским лепетом. Час бесплодных рассуждений и пустой болтовни иссяк, призрачные фигуры обрели лица и имена. Настало время решающей партии в этой ужасно опасной игре. — Пламя и кровь. Девиз королевской династии и дома, не знающего себе равных. Вы правы, мудрейший, история Таргариенов не лишена темных страниц, однако, разве вы забыли, чем был Вестерос до их прихода? Вы забыли, как жили здесь люди, разрываемые вечными междоусобными войнами, стычками, набегами? Разве Таргариены не стали теми, кто объединил разрозненные королевства под одним знаменем? Разве не их драконы, принесшие огонь, стали гарантом мира и спокойной жизни? Пастырь нахмурился. — Ты говоришь о единстве, мальчик? — прокричал он. — Какое единство может быть с теми, кто правит страхом? Их драконы сулят лишь порабощение и уничтожение, ты же видишь в них символ мира?! — Так и есть, — он не стал спорить, сохраняя удивительное спокойствие на лице. — Однако, я вновь и вновь, смиренно и с уважением, прошу вас оглянуться в прошлое и вспомнить дни, которые видели наши предки сотню лет назад. Кто остановил смуту? Кто удержал границы? Драконы. И те, кто правил ими. Да, они были могущественны, их сила могла быть и была пугающей. Но разве сила всегда зло? Разве отсутствие силы не ведет к погибели? — Я не стану тратить слова на спор с таким, как ты. Ты слишком молод для таких речей, ты ничего не видел, не терял, ты не знашь, кого защищаешь! Снисходительная улыбка тронула губы юноши — привычная реакция на растерянность собеседника. Неважно, кто перед ним: старый мудрец или самоуверенный юнец, — достаточно было одного неудобного вопроса, чтобы их стройные теории рассыпались в прах. — Услышьте, братья и сестры! — он скопировал манеру речи Пастыря. — Этот муж говорил о гордыне королей, давился словами, желая посеять в ваших умах и сердцах ненависть. Таргариены — горды и, будем честны, у них на это хватает причин. Теперь оглянитесь на этого человека, посмотрите на него и скажите, разве нет гордыни в том, чтобы считать себя единственным носителем истины? Разве нет гордыни в том, чтобы призывать к свержению тех, кто, несмотря на свои ошибки, обеспечивал вам долгие годы относительного мира и процветания? Почему вы решили, что его слова и его мнения верны? Почему вы не хотите думать своей головой? — До сего дня я не подводил их, — страстно проговорил Пастырь, едва удержавшись от желания вцепиться ему в горло. — Эти люди — моя паства, доверенная мне Семерыми. Я был с ними, с каждым из них, душой и сердцем, я помогал им так, как никто не смог бы. Я направлял их помыслы в правильные русла, я удерживал их от ошибок, я разделял их радости и горе. Я желаю счастья этим людям. — От счастья их удерживает лишь королевская династия, верно? — тонкая бровь взметнулась, передавая явную насмешку. — Стоит ей пасть и солнце засияет ярче? Вы призываете к уничтожению Таргариенов, мудрейший. Но, вы не задумывались о том, что будет после них? Что дает вам уверенности в том, что те, кто придет на смену, будут лучше? Что они не будут жаждать власти сильнее, не имея при этом сдерживающего фактора, который, пусть и пугает, но все же существует и блестяще выполняет свое предназначение? Вы хотите убить драконов, но вы не предлагаете ничего взамен, кроме обещания свободы? Я уже рассказал вам о том, во что может вылиться такая свобода. — Тогда расскажи нам и о том, что ты видишь в этом огне и в этих смертях? — брови Пастыря сдвинулись к переносице, образовав глубокие морщины, а губы скривились в хищной усмешке. Глаза загорелись, как два уголька, вырванных из адского пламени, заметались, цепляясь за каждый взмах ресниц собеседника, желая выбить правду, которую тот так тщательно скрывал. — Расскажи нам, почему стража восстает против такого достойного и сильного короля? Расскажи, почему дети одного отца решили пойти против друг друга, отринув одну кровь? Быть может, у тебя найдется складное объяснение и для этих грехов? — Идет война. Ни Черные, ни Зеленые не станут стеснять себя в любых способах, если те принесут им пользу. Не драконы низвергли огонь, город подожжен человеческой рукой, неужели вы этого не видите? Стража — всего лишь вооруженная толпа, которой можно внушить что — угодно. У нас было время, чтобы убедиться в этом, — юноша весьма прозрачно намекнул на самого Пастыря и на его речи, которыми он сеял то, в чем нуждался. — Что касается детей одного отца… — он замялся, а в глазах старца мелькнула искра самодовольствия, — здесь мне нечем тебе возразить, ибо я не могу найти этому приличного оправдания. Хотя, быть может, их гонит друг на друга жажда жизни? Что может быть важнее жизни? Что может быть слаще чистого воздуха, который ты еще можешь вдыхать, находясь над землей, а не под ней? — Очень интересно. Так, кто направляет эту руку? Кто шепчет в уши страже нужные слова, превращая их в бездумную толпу? Ты думаешь, что простой стражник, чья жизнь — это долг и верность, вдруг воспылает ненавистью к своему королю, к тому, кто даровал ему щит и меч? Если и так, то кто дал им оружие и кто научил их, кого ненавидеть? Кто те враги, о которых ты говоришь? Те, что за городскими стенами или те, что за стенами Красного замка? — Я не осуждаю стражу. Долг и верность — понятия хрупкие, особенно когда их подтачивает страх. За собственную жизнь, за жизни близких, перед голодом, перед нищетой. Их обманывают не только слова ненависти, но и обещания лучшей жизни, справедливости, избавления от гнета. — Дети одного отца идут друг на друга, — с нескрываемым раздражением повторил Пастырь, требуя комментария именно по этой теме. — Я их не оправдываю, — огрызнулся юноша. — И правильно делаешь, — самодовольно кивнул Пастырь. — Ибо нет оправдания для такой жестокости. Однако, ты все же назвал причиной войны жажду выжить. А я вижу в этом жажду власти. Жажду обладать тем, что принадлежит другому, жажду править, даже если для этого придется утопить королевство в крови. Эта жажда… она заразна, понимаешь? Война между родной кровью мерзка и противоестественна. Таргариены — не люди, — он вновь повторил свою главную идею, — они ближе к Богам, нежели к нам. Их игры с судьбой, их войны и столкновения…они будут стоить нам всего. Теперь, скажи какая жизнь останется, когда все вокруг будет разрушено? Что вырастит на почве из пепла и боли? Юноша поднял голову. Его взгляд упал на горизонт, за которым уже скоро забрезжит рассвет. Серый, холодный, предвещающий новый день, полный неопределенности и страха. Вопрос был сложным, а он не знал ответа. — Уйди с нашего пути, — прошептал Пастырь, невесомо огладив костлявыми пальцами шелк его черных волос, а затем крепко сжав дрожавшее плечо. От холода? От бессилия? От грусти? — Ты бился храбро, пытаясь защитить их. Они этого не заслуживают. Их конец предопределен. — Какое облегчение, что каждый может сам выбирать свой конец, — мальчик небрежно скинул с себя его руку, — я уж точно не хочу поливать эту почву своей кровью. — Так иди же, — прошептал Пастырь. — Иди и найди свой конец. Или, быть может, свое начало? — Куда ты поведешь их? — юноша впервые посмотрел ему в глаза. Они были темны, холодны и злы. — Как эти несчастные люди выстоят против драконов? Вас ведь…сожгут? — Боги на нашей стороне, — старик сухо улыбнулся, с блаженством осматриваясь вокруг. Туман и гарь слились воедино, создав непроницаемый купол. — Без своих драконов Таргариены обречены. Без своих всадников их драконы слепы и лишены воли. Мы убьем их. Всех до единого. Сегодня над Королевской Гаванью взойдет яркое солнце. Попомни мои слова. — Солнце восходит всегда. Независимо от твоих слов, — юноша окинул людей презренным взглядом и медленно спустился с импровизированного помоста. Сердце его громко билось, во всем теле чувствовалась дрожь вперемешку со смертельной усталостью. События минувшего часа выпили из него все соки, оставив лишь пустоту и полное отсутствие воли. — Час настал, братья и сестры! — крик Пастыря догнал его и ударил в спину. Толпа колыхнулась в решительном движении. — Мы уничтожим Таргариенов! Мы убьем этих темных тварей! Мы больше не позволим иноземным варварам взять над нами вверх! Боги помогут нам! Боги направят нас! Этой ночью Неведомый сойдет со своего небесного чертога, чтобы возглавить наш священный поход! Он грядет! Он грядет! Он грядет! Что — то случилось в этот момент. Какое — то едва уловимое дрожание охватило площадь, словно сама земля под ногами вздохнула глубже. Люди замерли, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь. Дрожь, между тем, усилилась, перерастая в низкую, пульсирующую вибрацию, которая проникала сквозь каменные стены города, сквозь подошвы сапог, сквозь кости. Казалось, сам воздух начал сжиматься и расширяться одновременно, создавая невидимые, сковывающие волны. Появилось пронзительное, невыносимое, необъяснимое ощущение, бьющее прямо в мозг, вызывая головокружение и тошноту. — Он грядет! Он грядет! — Пастырь безумно захохотал, воздевая к небу руку. — О, вечный отверженец, пришелец из дальних стран, меньше и больше, чем человек, непознанный и непознаваемый! Братья и сестры! Боги ответили на наши молитвы! Это Неведомый! Небеса содрогнулись. Без рева, без предупреждения, в одно стремительное, неумолимое, смертоносное движение Вхагар прорвалась сквозь густой туман. Огромные крылья, словно два черных паруса, рассекли воздух, снося крыши близлежащих зданий и ломая стены, а затем она и вовсе обрушилась на толпу, сметая и погребая сотни людей под своим необъятным, каменным телом. Что ж… столь могучий и грозный зверь не сильно отличался от Неведомого, которого так бездумно призывали глупые люди. Подобно самому отчужденному образу Многоликого божества андалов, Вхагар не знала жалости, как и не ведала страха, руководствуясь лишь своим первобытным инстинктом. Истребить угрозу. Защитить своего всадника любой ценой. Толпа оцепенела в животном ужасе. Драконица протяжно заревела, будто бы желая закрепить результат. Едва ли в этом была нужда.

***

Эймонд Таргариен появился будто из самой преисподней. Медленно, наслаждаясь моментом, как сама смерть, которой некуда спешить. Чужая кровь алела на вороненой стали его доспехов, в руке он сжимал меч, лезвие которого тускло поблескивало в искрах пламени. Его волосы, белые, как первый снег, сплетенные в простую косу, теперь были растрепаны и испачканы грязью, вперемешку с пеплом. Лицо исказилось гневом, губы плотно сжались в тонкую линию, словно их хозяин с трудом сдерживал поток проклятий. Подбородок был упрямо вздернут, а брови нахмурены над единственным глазом, который горел, подобно сапфиру в безлунной ночи. Этот глаз, лишенный глубины и сочувствия, смотрел на толпу с ледяным презрением, различая лишь смутные, ненавистные, безликие силуэты, шевелящиеся внизу, как рой отвратительных насекомых. Да, совершенно точно. Эймонд ненавидел всех и каждого, кто сейчас имел смелость и глупость остаться стоять перед ним, кто имел дерзость смотреть ему в лицо. — Спасибо, Вхагар. Отличная работа, — валирийский зазвучал музыкой. Драконица лишь фыркнула и мотнула гигантской головой. — Эймонд из дома Таргариенов! Одноглазый убийца родича, осквернитель священной крови! Я бы сказал тебе, «добро пожаловать», однако то было бы ложью. Добра ты здесь не найдешь! — Пастырь, очнувшись от оцепенения, шагнул вперед, поддерживаемый двумя молодыми людьми. Один держал его под руку, а второй зачем — то оттряхивал пыль с изгвазданной многолетней грязью рясы. — Родичи — не всегда семья, и кровь — не всегда священна, — принц не удостоил его и взглядом. — Добрый народ Королевской Гавани, — он уподобился манере речи их невзрачного защитника, который также стоял здесь, целый и невредимый, восторженно пялясь на Вхагар, — бунт не принесет вам ничего, кроме боли и потерь. — Вы не короли, вы мясники! — крикнул кто-то из глубины. — Вы погубите всех нас! — Вы достойны смерти! Эймонд вздохнул. Так просто эту волну не укротить. Мягкость здесь бесполезна. — Столица в блокаде, сегодня флот изменников Веларионов перекрыл Глотку, — он решил освятить последние события этой невероятно длинной ночи. — Деймон Таргариен пробрался в город и с помощью других предателей обратил на свою сторону Золотых плащей. Пожар — их рук дело. Однако, я очищу этот город от скверны, я найду и накажу каждого, кто стал причиной этих бед. Никто не уйдет от королевского правосудия, будьте в этом уверенны. — Мы не верим ни единому твоему слову, Эймонд! — завопили голоса. — Мне не нужно ваше доверие, — Эймонд поспешил их разочаровать. — Я требую подчинения. Я здесь не для того, чтобы убеждать вас или к чему — то призывать. Мои слова и мои действия не имеют сослагательного наклонения, все, что я предлагаю вам — это выбор. За мной сила, которая может защитить вас…или уничтожить, — Вхагар негромко рыкнула, будто бы подтверждая его слова, — если вы сделаете шаг в сторону безумия, если вы решите пролить кровь кого — либо из моей семьи, то увидите, как с небес спустится огонь. Огонь, который не пощадит никого. Огонь, который не будет похож на этот. — Ты не в том положении, Эймонд, чтобы угрожать народу, — Пастырь лишь улыбнулся. — Я не буду повторять дважды, — принц еще раз оглядел толпу, пропуская мимо ушей реплику бунтовщика. — Расходитесь! Отриньте темные мысли! Любую заминку я сочту непослушанием, а непослушание следует наказывать. Не заставляйте меня причинять вам новые страдания, ибо видят боги, это меньшее, чего я сейчас хочу! — Нам больше нечего терять! — из гущи вырвался мужчина, сжимая в руке ржавый кинжал. Он бросился на Эймонда, выкрикивая проклятия и ругательства, с твердым желанием перерезать ему горло. Конечно, эта глупая выходка была обречена на провал. Вхагар отреагировала мгновенно. Яростный рев сотряс воздух, а следом из огромной пасти вырвалось пламя, ослепительное и всепоглощающее. Мужчина не успел даже вскрикнуть — он вспыхнул, как факел, и в одно мгновение обратился в горстку пепла. Это подействовало. Страх перед драконом оказался сильнее всяких угроз и праведного гнева. Люди хлынули прочь, словно вода, обтекая неподвижную громаду тела Вхагар. Их громкие голоса сменились шепотом, а затем и вовсе затихли, уносясь в ночной воздух. Сапожная площадь стремительно опустела, если не считать того самого юношу, чья дерзкая выходка этой ночью потрясла всех, и Пастыря вместе с несколькими десятками крепких мужчин, оставшихся его защищать. Очень глупо.

***

— Таргариены! О, проклятые! О, ненавистные! — кричал Пастырь, в то время, как люди принца убивали его безоружных защитников один за другим. — Вы, погрязшие в грехе кровосмешения! Вы, осквернившие кровь дракона своим мерзким обычаем! Разве не видите вы, что небеса отвернулись от вас? Разве не чувствуете гнев богов, что копится над вашими головами? — Хочу увидеть его поближе, — Эймонд, оперевшись на свой меч, высказывал пожелания, не сводя при этом заинтересованного взгляда с черной макушки, чей обладатель стоял в нескольких метрах от него. Добив последнего агнца, стражники выволокли Пастыря на середину площади и грубо поставили на колени перед принцем. Холодный камень больно впился в голую кожу, но Пастырь не обратил на это внимания. С невероятным достоинством он поднял руку и сложил ее на груди. Не в молитве, не в мольбе, только в принятии. Конец его был предопределен, мысль о смерти заняла его голову, однако сердце в груди билось тихо и спокойно, кровь мерно бежала в жилах, смрадный воздух безмятежно наполнял легкие. Весь его мир сейчас был здесь, на этом холодном камне, под этим тяжелым взглядом одноглазого принца, в котором не было гнева. Все правильно. Разве хищник тревожится, зная, что его добыча обречена? Эймонд слегка наклонился, вглядываясь в столь ненавистное лицо. Обычное. Простое. Непримечательное. Ни благородной красоты, ни отталкивающей уродливости. Колкие глаза, цвета выцветшего янтаря с редкими, почти черными прожилками, казалось, никогда не знали тепла или сочувствия. Так, лишь холодную, отстраненную наблюдательность. Эймонду чудилось, что он раздевает его до костей, выискивая его слабости и страхи с безжалостной точностью. Что же, принц не имел привычки стесняться своей наготы. Взгляд с интересом скользнул дальше, рассматривая жесткую, редкую, оттого и излишне колючую щетину соломенного цвета. Каждый волосок был словно маленькая игла, готовая уколоть при малейшем прикосновении. Рот казался чужеродным элементом на лице, лишенным всякой живости. Не кривизна или искажение портили его, а какая-то пугающая плоскость, словно боги забыли добавить тени и полутона. Уголки губ, вечно опущенные, рисовали на лице печать скуки или глухого раздражения — черты, которые Эймонд решительно не любил в других лицах. Сами губы были тонкими, бледными, словно выцветшими от долгих лет недовольства и презрения. Улыбка, если и посещала их, то лишь в виде едкой усмешки, отравленной сарказмом. Принц выглядел разочарованным, потому что жаждал увидеть в этом человеке отражение его дерзости, хоть что — то, что могло бы объяснить, как этот ничтожный старик сумел пленить умы стольких людей. Сидя в засаде и слушая эти поганые речи, он представлял себе пламенные глаза, горделивый профиль, жестокие, властные черты. Но, вместо этого, перед ним предстало лицо, которое можно было бы встретить в любое время, в любом месте, лицо, которое не несло в себе ничего выдающегося, ничего, что могло бы заставить задержать на нем взгляд дольше, чем на мгновение. Эймонд заподозрил, что его убийство не доставит ему никакого удовольствия. Слишком просто, слишком грязно, ни чести, ни славы, лишь неприятная необходимость. — Наконец все встало на свои места, — задумчиво проговорил принц, — грязь под моими ногами, там, где ей и следует быть. — Грязь питает землю. Ты можешь поставить меня на колени, Эймонд Таргариен, — Пастырь мерзко усмехнулся, — но тебе никогда не сломить дух народа. Пока живет хоть один из нас, пока дышит хоть одна искра свободы, ты и твоя богомерзкая семья не обретете покоя. Я умру, но мое дело будет жить, я сгину, но мои учения еще найдут места в сердцах неравнодушных людей! Страху никогда не покорить волю! — Мы играем в невозможности? Что ж, овцам никогда не одолеть дракона, — пожал плечами Эймонд. — То, что рождено быть пищей, не сможет стать венцом творения. У нас разные судьбы. Слишком разные. — Ты путаешь судьбу с цепями, которые сам себе сковал. Какова твоя судьба? Трон, построенный на костях и смертях? — А твоя? — Свобода, которую ты никогда не сможешь отнять, даже если вырвешь мне сердце. — Твое сердце мне не надобно. Головы будет достаточно. Я насажу ее на кол и украшу ею самый высокий шпиль. — Я хочу справедливости, — неожиданно выпалил Пастырь. — От меня? — глумливо уточнил принц. — За неимением лучшего, я согласен обойтись худшим. Я требую суда. Суда Семерых. — Семеро безумцев, что рискнут сразиться за твою жалкую жизнь, — Эймонд кивнул самому себе, — думаешь, кто — то явится тебе на помощь? — Я требую суда богов. Ты не можешь мне отказать, Эймонд, — Пастырь упрямо вскинул голову. — Твой брат безбожник, но ты? Я видел тебя в септе, много раз, у алтаря Неведомого. — Тогда ты должен знать, что Неведомому не возносят молитв. Суда не будет, я убью тебя прямо сейчас. — Мои агнцы не оставят вас в покое! Они вернутся, они отомстят! — Тем лучше. Их конец будет хуже твоего, и я хочу, чтобы они запомнили имя того, кто отправил их на смерть, как скот на убой. — Я призываю проклятие на ваш род! — закричал Пастырь. — Проклятие на ваших детей, рожденных в грехе! Пусть их кровь станет ядом, а их кости — прахом! Пусть огонь ваших драконов обернется против вас и сожж… Он не успел закончить. Меч взметнулся вверх, описывая в воздухе короткую, но смертоносную дугу и прошел сквозь плоть и кость, с глухим хрустом отделяя мятежную голову от тонкой шеи. Эймонд брезгливо оттолкнул от себя кровоточащее тело и проследил за головой, которая скатилась вниз, прямо под ноги того самого юноши. Он не побледнел, не позеленел, не отвернулся, не скрутился в рвотных позывах, лишь поднял голову за грязные волосы и внимательно всмотрелся в потухшие глаза. Удивительное равнодушие. — Роджер! — Эймонд обернулся. — Был ли я справедлив? — Разумеется, мой принц, — юноша, на которого до этого момента Эймонд не обращал никакого внимания, низко опустил кучерявую голову. Его сердце забилось где — то в горле, по всему телу прошел озноб. Эймонд сделал шаг к нему, и Роджеру очень захотелось отступить. — Ты уверен? — уточнил принц, склоняя голову набок. — Да, мой принц, — прошептал Роджер, стараясь, чтобы голос не дрожал. Но он дрожал. Каждое слово давалось с трудом, как будто он проглатывал горячие угли. Эймонд довольно кивнул и резко поднял меч. Лезвие, еще хранящее тепло только что оборванной жизни, медленно скользнуло по ткани камзола Хоггса, оставляя за собой влажный, темный след. Роджер, скорее интуитивно, нежели физически, почувствовал, как холодная, липкая влага просочилась сквозь тонкое волокно, касаясь его кожи. Это было отвратительно. — Участь предателей незавидна, мой друг. Не стоит их жалеть, правда? — проговорил Эймонд, закончив вытирать меч о своего ближайшего соратника. Или…кем он был сейчас? Не дожидаясь ответа, принц отступил, а Роджер, почувствовав, что непосредственная угроза миновала, позволил себе глубокий вдох облегчения. — Подойди, — Эймонд, между тем, махнул рукой незнакомцу. Тот послушно шагнул вперед, положил голову Пастыря к ногам Таргариена, а затем низко ему поклонился. Эймонду так много хотелось спросить, однако его хватило лишь на короткое: — Почему? Юноша удивленно вскинул голову, но переспрашивать не стал. Лишь пожал плечами в самом искреннем жесте: — Я не знаю. Вот и поговорили. — Вскоре я повторю свой вопрос и будет хорошо, если ты найдешь на него ответ. А сейчас присоединяйся к моим людям, — Эймонд устало вздохнул, — я хочу, чтобы ты выжил. У тебя будет больше шансов, если ты пойдешь со мной. — Как вам будет угодно, мой принц, — юноша не посмел отвергнуть это предложение. — Голову в мешок, беречь и охранять, — Эймонд резко обернулся в сторону стражи, — я подарю ее Малому совету, что допустил подобное. С мальчишки глаз не спускать, беречь и охранять. — Боюсь, моя голова не станет приятным подношением, ваше высочество, — осторожно проговорил юноша. — У нас будет время это выяснить, милорд безымянный, — Эймонд позволил себе тень улыбки, а затем задрал голову, вглядываясь в серое небо. До рассвета оставался всего лишь час, а может и меньше. Сложно было сказать сквозь такой слой тумана. — Мы пойдем в Красный замок? — прозвучал чей — то вопрос. Эймонда разрывали сомнения. С одной стороны его держали зов крови и верность короне, которую он, пусть и негласно, считал своей по праву и ни за что не отдал бы Черным. Эйгон стал королем, пусть и слабым, пусть и недостойным, но все же королем. Эймонд недооценил его и теперь пожинал плоды своей самоуверенности, вынужденный гнуть голову перед мерзавцем и ждать подходящего момента. Вдруг, это и был тот самый момент? Кто осудит его, если он воспользуется случаем? Кто отыщет концы, кто обвинит его? Что будет, если он доверится судьбе и позволит Деймону ускорить неизбежное (падение Эйгона)? С другой стороны, как поступить с семьей, в которой он вырос? С матерью, что никогда не простит его, если он бросит брата в огонь? С сестрой, что уже наверняка успела его возненавидеть и больше не посмотрит ему в лицо? С дедом, что пожертвовал всем, ради своей крови на Железном троне? Как быть с тем унижением, которого их сочли достойным Рейнира и его дядя? Как не спросить ответа с того, кто не побрезговал пролить кровь невинного и беззащитного дитя? Кого же он ненавидит сильнее? — Мы пойдем к моему брату, — решительно ответил Эймонд, боясь передумать. — Дядя Деймон наверняка меня заждался. Деймон. Темные глаза юноши зажглись искрой предвкушения. Эту ночь он никогда не забудет.