Глава 37. Что - то не так

Спустя четыре часа после убийства наследного принца Джейхейриса

***

— Ваше желание исполнено, мой король, — прохрипел Кровь, с нетерпением протягивая ему окровавленный мешок. — Работа сделана, мой король, — поддакнул Сыр, кладя перевязанную руку на грудь. Взгляд его маленьких черных глаз беспокойно заметался по комнате, но мысли уже были там, в том самом моменте, где холодные, тяжелые монеты приятно перекатывались в ладонях, суля сытость и покой. Деймон оглядел мешок, чувствуя, как в груди разгорался странный, противоречивый огонь. Почему? Он ведь так ждал этого? Ждал момента, когда этот мешок окажется в его руках, когда он сможет увидеть доказательство свершения мести. Теперь же, когда желаемое было так близко, его охватило нечто иное. Разочарование, пожалуй. Эймонд. Кем он был? Его племянником? Его негласным соперником? Быть может, его тенью? Как бы не хотелось отрицать, но Деймон все же видел в нем отражение себя — амбициозного, безжалостного, готового идти по головам и дальше, если это удовлетворит его желания. Порочный принц знал вкус этой жажды, он сам был ее преданным пленником. Но, вместе с тем он полагал, что в Эймонде жажда крови и признания должна была быть более чистой, более дикой, потому что в нем еще не было той усталости, той горечи, что накопились в Деймоне за годы борьбы. Он сделал на него ставку и ожидал доброй схватки, долгой и кровавой, где оба они будут сражаться до последнего вздоха. Он был уверен, что Эймонд положит жизнь на пути борьбы и заставит его сделать то же самое. Вот только дивные грезы портила одна маленькая неприятность. Если это действительно голова Эймонда в мешке… значит, его племянник позволил себе умереть, позволил этим двум ничтожествам убить себя. Деймон разозлился. Ситуация ощущалась унизительно и мерзко, причем не только для Эймонда, но и для самого Деймона. Его месть мигом стала какой-то блеклой, лишенной той остроты, которую она должна была иметь. Теперь это было похоже на победу над слабым противником, над тем, кто сдался до начала боя. Деймон не любил простых побед. У него их никогда не было. Таргариен подался вперед в резком, хищном жесте и вырвал мешок из рук Крови. Грубые пальцы коснулись узла, дрожа от нетерпения развязать его и убедиться в этом позоре, однако что — то его остановило. Вернее, зацепило. Деймон вскинул голову, проследив за тем, как мясник неуклюже пятится назад и убирает руки за спину. Чистые руки, из которых он получил столь драгоценный дар. Мгновение понадобилось для того, чтобы смутная мысль обратилась в подозрение. Едва уловимое, как запах крови на ветру, но достаточное, чтобы на него обратили внимание. Деймон отложил мешок в сторону и внимательно оглядел этих двух людей, которых он имел глупость нанять. Сыр не был убийцей. Его цель состояла лишь в маскировке Крови, он должен был провести его по замку без вопросов и так же вывести после исполненного дела. А с поддержкой Каргилла эта задача и вовсе обещала обернуться до смешного простой формальностью. И все же, Сыр был ранен. Наспех наложенная повязка успела пропитаться кровью, рука явно болела, судя по тому, как крысолов время от времени глядел на нее, морщился и шептал какие — то смешные проклятия. — Развяжи, — велел Деймон, указав пальцем на замаранную тряпку, обернутую вокруг руки. Сыр вздрогнул и окинул принца удивленным взглядом. Крови не понравилась его заминка, а потому он тут же пихнул его в тощий бок. Ойкнув, Сыр в одно движение размотал узел и протянул ладонь вперед. Деймон разочарованно скрив ился, рассматривая глубокий укус. — Что случилось? — мрачно поинтересовался принц. — Крысеныш цапнул, — нервно хихикнул Сыр, заматывая поврежденную конечность обратно. — Маленький, а зубы как бритвы. — И где сейчас этот крысеныш? — зачем — то спросил Деймон. — Наверняка у своего крысиного бога смерти, — Сыр сделал страшные глаза, но голосу добавил почтения. Маленький принц был врагом принца Порочного, однако они все еще были одной крови и породы. Что — то подсказывало, что не стоило злить Таргариена подробностями обретения этого укуса. Деймона удовлетворил этот ответ, чтобы тот ни значил. Он кивнул самому себе и перевел взгляд на Кровь. Он принес голову, а значит, именно он отделил ее от тела. Мясник стоял перед ним ровно, его поза была преисполнена какой — то ленивой и одновременно вычурной безмятежности. Без следов усталости, лишенный даже тени волнений, без каких — либо намеков на то, что он только что совершил нечто столь грандиозное. Крайне спокойный и совершенно невредимый: ни царапин, ни порезов, ни синяков, ни даже пятнышка крови на одежде. Словом, ничего из того, что могло бы указывать на пережитую схватку с человеком, который явно не хотел умирать. Деймон тяжело вздохнул, ведь его наблюдения не имели ценности. Наемники могли скинуть грязные одежды и переодеться в свежие, чистые тряпки. Наемники могли убить принца в перчатках, чтобы защитить руки от нежелательных свидетельств совершенного преступления. Они могли замараться кровью по локти и скрыть все следы, желая предстать перед ним в лучшем виде. Но, как замаскировать дьявольский огонь, что должен гореть в глазах человека, выполнившего столь важное дело? Он вгляделся в мрачное лицо со всем вниманием, но ничего не изменилось. Глаза мясника были пусты, как выжженная земля, в них не было ни триумфа, ни удовлетворения. Деймон вновь взглянул на мешок. Сомнения нахлынули новой силой. Как мог этот мальчишка продать свою жизнь так дешево? Эймонда не любили, его называли разными именами, но никто и никогда не сомневался в его способностях. Он не мог стать легкой добычей. Или мог? Как именно его убили? Ножом в сердце, пока он спал? Ядом в кубке, который ему принесла хорошенькая служанка? Может он просто не успел взяться за оружие? Что — то было не так. Убийство принца не могло стать рутинной задачей, каким бы хладнокровным и равнодушным не был бы его убийца. Или… это не Эймонд. Простая и логичная мысль ударила под дых. Сердце заколотилось, руки налились силой, желая разорвать мешок, а затем этих двоих, если его подозрения окажутся верны. Он решительно развязал узел и запустил руку внутрь, успев лишь коснуться липких от крови волос. — Деймон! — раздался крик Хоггса снаружи. — Посмотри, Деймон! Крепко выругавшись, Деймон резко шагнул по направлению к двери и высунул голову через проем, рявкнув: — Что еще? Хоггс красноречиво объял рукой алое зарево, поднимавшееся вдали. Кроваво — красное пламя слишком быстро двигалось по городу, уничтожая все, что встречалось по пути. — Что — то не так, — проговорил Хоггс со страхом. — Если так продолжится, то к рассвету от Королевской Гавани останется лишь пепел. Это очень дурной знак. Деймон никогда не верил в знаки. Он не верил в призраков, в предсказания и уж тем более не верил в эфемерные предчувствия, которыми утешались безвольные слепцы или те, кто искал оправдания своим ошибкам. Мир всегда был прост и жесток. Была сила и была слабость, были охотники и были жертвы. Перспектива занять место среди вторых его не вдохновляла, но кто спрашивал? Сердце Деймона заполнила глухая тревога. Мнимый контроль ускользал из рук и он ничего не мог с этим поделать. Если и в мешке окажется не та голова, которую он хочет (или не хочет) увидеть, то… — Быть посему, — ведомый желанием как можно скорее увидеть отрубленную голову, Деймон метнулся назад, в дом. Однако, он не успел пересечь порог, потому что его вновь окликнули. Розовощекий разведчик выпорхнул из седла загнанной лошади и упал на колени перед Таргариеном. — Мой принц, узурпатор идет сюда, — выпалил он, — их много. Больше, чем вы ожидали. Времени не осталось. Тени сомнений, которые он так яростно отвергал, сгустились над его головой. Напрасно Деймон думал, что это просто усталость, напрасно он винил отравленный воздух столицы, где каждый второй носил маску добродетели, а за спиной плел паутину интриг. Все эти дни он списывал свои чувства на количество выпитого вина и на дурной сон, который все чаще преследовал его в ночи. Он отчаянно пытался игнорировать этот внутренний голос, заглушал его шумом повседневных дел, зная, что тот будет возвращаться, настойчивый и тревожный. Что ж, теперь ему следовало признать очевидное: его план сорвался. Так, с чего начались неудачи?

***

За несколько дней до убийства наследного принца Джейхейриса День сгорел незаметно. Солнце медленно исчезло за горизонтом, привычно раскрасив небо над Королевской Гаванью в багрянец и золото. Стоило последним отблескам заката раствориться в синеве Узкого моря, как тьма начала поглощать каменное тело города. Ветер, что прежде лишь нежно нашептывал о грядущей прохладе, набрал силу, разнося привычные соленые ароматы моря, разбавленные дымом очагов и вечной, въедливой вонью столицы. К этому букету примешалось что-то еще, неуловимое, но отзывающееся в душе особо чувствительных людей необъяснимой тревогой. Деймон, к счастью или же к сожалению, себя к последним не относил. Стены Красного замка смутным призраком таяли в бездонной черноте ночи. Людская стража сменилась, а вслед за этим в небо взмыл Солнечный Огонь. Дневная суета улиц уступила место звенящей тишине, нарушаемой редким скрипом колес, запоздалым эхом крика торговца да глухим лаем собаки где-то вдалеке. Город, словно убаюканный, погружался в свой привычный ночной покой. Однако, под покровом этой умиротворяющей мглы, в лабиринтах переулков и за плотно закрытыми ставнями, жизнь, разумеется, не утихала. Деймон и Хоггс сидели с обеда, привычно уткнувшись в городские карты. Неровный свет десятка свеч тускло освещал их сосредоточенные лица и вызывал крайний интерес у… совы, примостившейся на самом краешке стола. Ее круглая голова плавно поворачивалась, следуя за каждым словом, произнесенным мужчинами, а зоркие глаза ловили каждый их жест. Это была самая обыкновенная амбарная сова, появившаяся на пороге дома несколько дней назад. Вернее, на утро после встречи Деймона с Харвином Стронгом, закончившейся ничем. Сова долго барабанила в окно, настойчиво пытаясь привлечь к себе внимание людей, скрытых в доме, за толстым стеклом и льняной занавеской. Многочисленные попытки стражи поймать ее или пронзить стрелой не увенчались успехом. Казалось, сами боги защищали эту глупую птицу, позволяя ей раз за разом избегать гибели. Час спустя стражники выбились из сил. Измотанные и униженные, они отступили, бормоча проклятия и суеверные шепотки. Самые впечатлительные из них клялись, что видели, как птица усмехалась, глядя на их беспомощные потуги. Сова, тем временем, вернулась к своему занятию с удвоенной решимостью. Легкое постукивание когтями по стеклу перетекло в настойчивый и ритмичный бой клювом, мало чем уступающий барабанному. Наконец, ее усилия привели к результату. Мисария не выдержала первой. Она выскочила из дома, выкрикивая на ходу ругательства, от которых у стражников вытянулись лица. Лиснийка высказала все, что о них думала и велела в сию же минуту свернуть шею птице. Следом за ней вышел Деймон, едва сдерживая хохот, вызванный столь бурной реакцией своей подруги. — Мой принц, леди Мисария, — залепетал один из стражей, еще не успев разогнуть спину после глубокого поклона, — простите, мы не смогли уберечь ваш покой. Семеро свидетели, мы долго пытались поймать эту дрянную птицу, однако нам не удалось. Таргариен одарил стражника жалостливым взглядом. — Сова значит, — неодобрительно кивнул Деймон, рассматривая птицу и одновременно щурясь от яркости утреннего солнца. — Ну, и? Что тебе нужно? Сова, разумеется, не заговорила. Склонив набок круглую голову, она внимательно посмотрела на принца, а затем громко ухнула. — Очень красноречиво. Что же она сказала? — насмешливо поинтересовалась Мисария, уперев руки в бока. Кто — то позади нее неловко покашлял, изо всех сил стараясь не засмеяться. Деймон не счел нужным отвечать на ее издевку. Как завороженный он шагнул вперед и протянул руку, на манер сокольничего, зазывающего охотничью птицу домой. Сова явно поняла его жест. Расправив светлые крылья, ночная хищница плавно тронулась с места и в одно мгновение опустилась на руку мужчины. Острые коготки ощутимо сжали его кожу сквозь тонкую ткань нательной рубашки, но не нанесли царапин. — Убей ее, — злобно прошипела Мисария, прежде чем скрыться в доме. Деймон, конечно же, не собирался этого делать. Велев страже вернуться на свои места, принц медленно пошел следом за женщиной, не сводя заинтересованного взгляда с птицы, мирно сидящей на его руке. — Я не хочу ее здесь видеть! — Мисария вздыбилась злобной кошкой, стоило им пересечь порог. — Деймон! Я готова терпеть твоего дракона, но не эту птицу! — Моего дракона здесь нет, если ты не заметила, — отмахнулся Деймон, усаживая сову на стол и отодвигая стул напротив. — Почему ты так ненавидишь все живое? — спросил он, уже протягивая руку к ломтю сыра. — Я ненавижу все живое, что не доставляет мне пользы, — отрезала Мисария, скрестив руки на груди. — Уж будет уверен, кроме шума и грязи это мохнатое чудовище ничего нам не принесет. Сова снова ухнула. В этот раз с явным недоброжелательным подтекстом. Деймон усмехнулся, отламывая кусочек сыра и протягивая его птице. Та ловко схватила угощение и проглотила. — Она уже приносит мне удовольствие, — парировал принц. — В отличие от некоторых, кто приносит только головную боль. Мисария побледнела, но тут же взяла себя в руки. — Ты смеешь сравнивать меня с этой… этой тварью? — ее голос дрогнул от возмущения. — А почему бы и нет? — Деймон пожал плечами. — Ее глаза хотя бы не закатываются при каждом моем слове. Вообрази, она даже не пытается меня поучать! — Умение принимать заботу с благодарностью никогда не отягчало твоей совести, — проговорила ему Мисария, едва ли не задыхаясь от возмущения. — Ты притащил в дом дикую птицу! — Хищную, — поправил ее Деймон. — Может она изловит и сожрет всех крыс, наводняющих наше скромное жилище? — Для этого есть крысоловы. Я приведу одного из них, — уже спокойнее пообещала Мисария, но Деймон ее не слушал, увлеченный рассматриванием птицы вблизи. Сипуха была поистине прекрасна. Ее грудь украшали перья цвета топленого молока, а спинка и крылья были испещрены мелкими вкраплениями охры, создавая неповторимый узор, что мерцал и переливался в лучах утреннего солнца. Круглую голову венчал яркий, сердцевидный лицевой диск, на котором горели потрясающие глаза необычного цвета. Деймон, неожиданно для себя, оказался очарован столь хрупким великолепием. Он даже задумался, пытаясь вспомнить, интересовали ли его когда — либо птицы. Совершенно нет, если не считать соколов, с которыми старый король Джейхейрис выезжал на охоту и брал внуков с собой. Эти птицы были горды и кровожадны, а Деймону эти качества всегда нравились. Как в людях, так и в зверях. Воронов он не любил. На своих черных крыльях они часто приносили черные вести. К голубям принц питал еще большую неприязнь, чем к воронам. Суетливые, постоянно курлыкающие создания, извечные разносчики заразы и нечистот. Эдакие летающие крысы. Да и к совам, если уж на то пошло, он был равнодушен, хоть и наблюдал за ними каждый день, отбывая наказание под названием брак в Долине. Однако, чтобы не было в прошлом, эту птичку Порочный принц нашел прекрасной. В отличие от лиснийки, смотревшей на их «идиллию» волком. — Я где — то это видела, — задумчиво проговорила Мисария, осторожно заглядывая через плечо принца. Сова откликнулась на ее голос поразительно осознанным взглядом человека. Неестественно яркие, изумрудные глаза, с оттенком насмешки и презрения, не свойственных животной природе, резко скользнули по ней, а затем вернулись к Таргариену. Подобное действие не понравилось женщине. Мисария отпрянула в холодном ужасе, одновременно чувствуя резкую боль в локте. В том месте, где ее крепко держала цепкая рука ведьмы из Речных земель. Она задрала длинный рукав шелкового халата и осмотрела багровые синяки от проклятых пальцев. На мгновение ей почудилось, что в теле птицы сидела та ужасная женщина, чьи дьявольские зеленые глаза смотрели ей в душу в минувшую ночь, а хриплый голос уговаривал избавиться от общества принца и больше никогда не искать с ним встреч. «Драконы так любят сокровища. То, что ярко блестит» Мисария нервно усмехнулась, резким движением скользнув под подол и нащупывая закрепленный на кружевной повязке расчудесный, крошечный клинок, который она носила всегда и всюду. Всего лишь одно точное движение и лезвие вспорет лживое сердце, бьющееся в птице. Лиснийка не была уверена, навредит ли смерть птицы колдунье, но отчего — то ей казалось, что это не доставит ей радости. Птица, будто прочитав ее коварные мысли, «нахмурилась» и шагнула в сторону, полностью скрываясь от ее недоброго взгляда. Теперь их разделял лишь Деймон. Его широкая спина. — Мне нравятся хищные животные, — донесся до нее голос принца. — Драконы, змеи, волки… — Что насчет львов? — Мисария прогнала гнев с лица и вернула сладость голосу. Обойдя принца, она облокотилась об стол и взглянула на сову самым нежным взглядом, на который только была способна. — Или тебе по душе только те звери, что с тобой на одной стороне? — Разумеется, союзники в приоритете, — согласился Деймон, невесомо оглаживая пальцами хрупкое птичье тело. Мисария придвинулась еще ближе и медленно протянула руку. Сова не сводила с нее пристального взгляда, но с места не сдвинулась. Нужно было приблизиться еще на пару дюймов и тогда понадобится лишь один сильный удар лезвием, что было зажато у нее в ладони обратным хватом. Всего лишь одно ловкое движение… Конечно, у нее ничего не вышло. Зоркие глаза молниеносно заметили холодный блеск металла в ее руке, крылья тут же расправились и громко ухнув, сова перелетела на ветхий платяной шкаф, покрытый пылью и паутиной. — Кажется, ты ей не нравишься, — Деймон засмеялся, наблюдая за тем, как женщина с остервенением возвращает на место ножичек. Его совершенно не удивила ее кровожадность. — Как и тебе, — тихо ответила Мисария. — Я была бы признательна, если бы ты убрался отсюда прихватив эту нечисть. — Нет, — Деймон смахнул со стола крошки, принимая самое безобидное и вместе с тем самое обманчивое выражение лица. Разговор был окончен. Мисария бросила на принца и его новую подругу испепеляющий взгляд и, резко развернувшись, покинула комнату, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла. С того утра сова поселилась в доме, несмотря на бурное недовольство хозяйки. Напоминая скорее навязчивую собаку, нежели дикое животное, птица вела себя крайне бесцеремонно и даже отвратительно. Излишнюю привязанность она демонстрировала лишь Деймону, а сам Деймон пропадал целыми днями неизвестно где, улаживая свои опасные дела, и возвращался домой поздно, лишь для того, чтобы забыться сном на несколько часов и вновь уйти. Редкие моменты, которые он проводил с Мисарией, конечно же, были омрачены назойливым присутствием совы, постоянно требовавшей его внимания и ласки. Мисария пыталась ее извести. Нужно ли говорить, что все ее попытки были обречены на провал? Сова избегала ловушек, яд оставался нетронутым, стрелы пролетали мимо, а попытки вышвырнуть ее за порог заканчивались тем, что птица, сделав круг, возвращалась обратно, усаживаясь на самое видное место. Под вечер, Мисарии удалось запереть ее в самой дальней комнате, но через короткое время она обнаружила сову, мирно дремлющую на подушке Деймона. Дверь комнаты, недолго прослужившей тюрьмой, была распахнута, как будто ее никогда и не закрывали. Сил на дальнейшую борьбу у женщины не осталось. Она просто рухнула на заправленную постель и закрыла лицо руками в жалком жесте смирения. Деймон не вернулся той ночью. Следующий день прошел еще хуже, чем предыдущий. Мисария оставила надежды избавиться от птицы, а птица похоже, только перешла к наступлению. Так у совы появилось имя. Мисария окрестила ее Мразью и осталась весьма довольной ненавистным блеском в птичьих (колдовских) глазах, стоило ей произнести имя вслух. Она решила не обращать на Мразь ни малейшего внимания и заниматься своими делами, ради которых и вернулась в этот проклятый город. Мрази не понравилось равнодушие белокожей игрушки, а потому она тоже нашла себе приятное развлечение. Птица сидела часами на спинке тахты, прямо за головой Мисарии, и пристально, не мигая, смотрела ей в затылок. Мисария чувствовала этот взгляд, пробирающий до мурашек, и каждый раз вздрагивала, оборачиваясь. Мразь же, словно наслаждаясь ее испугом, медленно крутила головой, страшно вылупив свои огромные, бездонные глаза, полные невыразимой ненависти. Прием пищи стал отдельной пыткой. Мразь не ела, она жрала, причем делала это с таким отвратительным чавканьем и хрустом, что у Мисарии пропадал аппетит и шевелились волосы от возмущения. Если она все же пыталась поесть сама, сова тут же появлялась рядом, садилась на стол и начинала демонстративно выхватывать куски из ее тарелки, сопровождая это громким, противным клекотом. Попытки отогнать ее заканчивались тем, что Мразь, распушив перья и угрожающе щелкая клювом, бросалась на руки Мисарии, оставляя болезненные царапины. По ночам, которые Мисария проводила одна, Мразь окончательно срывалась с цепи. Она начинала летать по дому, натыкаясь на мебель, роняя пыльные вазы и все, что стояло на поверхностях. Утомившись, Мразь усаживалась на шкаф и оттуда, в полной темноте, издавала жуткие, душераздирающие уханья, от которых у Мисарии, против воли, леденела кровь в жилах. Она не могла кричать, не могла пошевелиться, скованная каким — то необъяснимым страхом. Спустя несколько дней такого соседства, Мисария отчетливо почувствовала, что сходит с ума. Мразь оказалась сильнее, хитрее и, совершенно точно, обладала человеческим умом, направленным исключительно на то, чтобы сделать ее жизнь невыносимой. Мысли об этом рассмешили Мисарию до слез. В буквальном смысле. Она вдруг представила лицо Деймона, когда он услышит, что они приютили человека в теле птицы. Деймон, конечно же, отвергнет это. Выслушает ее с прискорбным выражением лица, мимолетом коснется ее лба, проверяя не пылает ли она в лихорадке, а затем любезно предложит ей несколько капель снотворного. Возможно, все так и сложилось бы, если бы Деймон и сам вскоре не начал испытывать странные недомогания. Сначала его тревожила легкая головная боль, потом необъяснимая усталость, которая не проходила даже после достаточного количества сна. Постель начала манить его с непреодолимой силой, мысли постоянно путались и мешались в голове. Тело стало ощущаться тяжелым и непослушным, еда потеряла вкус, запахи казались приглушенными или, наоборот, невыносимо резкими. Иногда он чувствовал, как по коже пробегает холодок, хотя в комнате было тепло, а затем его бросало в жар. Зеркало отражало бледное лицо с темными кругами под глазами, и Деймон с трудом узнавал в нем себя. Но, разумеется, он не стал связывать появление совы и своих телесных проблем, несмотря на все увещевания, мольбы и истерики Мисарии. Напрасно. — Подожжем здесь и огонь сам пойдет по нужному тебе пути, — рассуждал Хоггс, делая пометки на огрызке бумаги. — Потребуется несколько часов, чтобы обойти эти кварталы и заложить искры. Двадцать человек, думаю, хватит. — Зажигательные смеси готовы? — уточнил Деймон. — Готовы, — кивнул Хоггс. — Управиться с улицами будет просто. Другое дело порт, он чрезмерно охраняется и чужаков туда не допустят. Предлагаю вот что… Сова смотрела на Таргариена в упор через пламя свечи. Ему было плохо. Что — то тяжело сдавливало грудь, голова привычно звенела, старые шрамы болели (невыносимо), в горле першило, и он постоянно сглатывал, пытаясь избавиться от ощущения комка, который мешал дышать. Деймон старался не обращать внимания на то, как его взгляд то и дело соскальзывал с замысловатых узоров улиц, цепляясь за случайные тени на стене. Хоггс что-то бормотал о кратчайших путях и возможных засадах, но слова долетали до Деймона как сквозь толщу воды, теряя смысл. Он кивал в нужных местах, выдавливал короткие «да» и «понятно», но на самом деле его мысли были где-то далеко, в туманной дымке, где мелькали обрывки кошмарных снов и тревожных предчувствий. Воздух в комнате ощущался густым и тяжелым. Деймону сделалось жарко и он потянулся за штофом, наполненным вином. Рука задрожала и пальцы дрогнули. Деймон поспешно сжал их в кулак, опасаясь, что Хоггс может заметить его недомогание. Хоггс заметил, но вовремя отвел глаза, позволяя другу сделать вид, что его заминка связана лишь с медлительностью. Деймон поднял штоф и сделал большой глоток. Вино обожгло глотку холодом, но это лишь усилило странное чувство жара, разливающегося по всему телу. — Открой окно, — бросил он через плечо, обращаясь к Мисарии. Та нехотя, но поднялась со своего места и демонстративно распахнула прогнившие ставни, попутно бросая на птицу уничтожающий взгляд. Свежий воздух ворвался в комнаты и озорливо сбросил на пол ворох незакрепленных бумаг. Сова тихо ухнула, проследив за их полетом. Жар сменился колючими мурашками, но и это не принесло принцу облегчения. — Продолжай, Джейсон, — Деймон все же вернул лицу заинтересованный вид и подался вперед, следя за кривым пальцем, вырисовывавшем на карте путь отступления. — Мы можем закончить утром, — обеспокоенно проговорил Хоггс, следя за стремительно бледнеющим лицом принца, — кажется, тебе нужен отдых. — Кажется, я тут слишком задержался, — огрызнулся Деймон, оглаживая пылающую жаром и злостью грудь. — Пора покончить с этим и убраться обратно, на клятый Драконий Камень. Мне надоело сидеть в этой канаве, если я и вернусь сюда, то только в королевский солярий Красного замка. Он не стал спорить. Деймон более не произнес из слова. Время перевалило за час угря, когда Хоггс с тяжелым молчанием покинул их обитель. Как только за ним закрылась дверь, Деймон со стоном откинулся на спинку кресла, а затем, не выдержав в такой позе и мгновения, с остервенением вскочил на ноги и сдернул с себя рубашку, успевшую пропитаться потом и высохнуть на его горячей коже. Что — то не так. Что — то не так. Что — то не так. Шрамы на вылеченной плоти начали зудеть и саднить пуще прежнего. Деймон подхватил подсвечник и шагнул к зеркалу, пристально вглядываясь в собственное отражение. Бледная валирийская кожа была идеальным холстом для любого мазка. Подобных мазков на теле Порочного принца было достаточно. Например, мелкая россыпь порезов, полученная в бесчисленных поединках и тренировках, когда он только учился владеть мечом и оттачивал свое мастерство. Или петляющая белая линия, тянущаяся от левой брови к виску. Очередная мальчишеская драка с Визерисом, закончившаяся не так, как обычно. Удар кулаком, отпечаток острого перстня, который брат носил на правой руке и вот результат. Визерис тогда испугался до смерти, а Деймон, несмотря на боль, почувствовал странное удовлетворение — его старший, безобидный, беззубый брат, наконец, смог дать отпор. А вот этот, на ключице, был подарком от принца Бейлона. Во время одной из тренировок на настоящих мечах, когда юный Деймон слишком увлекся, пытаясь превзойти отца в ловкости, тот не пощадил его. Меч прошелся по коже, оставив глубокую, но быстро зажившую рану. Бейлон тогда лишь усмехнулся, сказав, что истинный воин должен уметь принимать поражение и учиться на своих ошибках. Деймон учился прилежно, но отец так и не смог увидеть плодов своих наставлений. Шрамы оставила ему на память и его ненавистная, покойная жена. Сеть мелких, но жгучих царапин на шее, полученных в брачную ночь, когда она в приступе ярости, вогнала в него ногти подобно сумеречной кошке. Хотя, назвать эти несколько мучительных часов совместного существования брачной ночью — значит, придать им излишнюю торжественность. Пожалуй, это была ночь «обоюдного невмешательства», ведь единственным общим стремлением супругов, как в тот вечер, так и на протяжении всей их «семейной» жизни, было желание держаться на максимально дальнем расстоянии друг от друга. Правда, не всегда получалось, ведь тело принца хранило еще один след, который он вынужден был терпеть как вечное напоминание: тонкий, но достаточно болезненный порез украсивший его бок, когда леди Ройс напала на него спящего, после одной из их особенно разрушительных ссор. Эта проклятая девка обладала поистине дьявольским умением выбирать момент, зато с ней никогда не было скучно. Больно, да, но не пресно. Деймон не смог сдержать злой усмешки. Рея Ройс давно сгнила в могиле, от нее не осталось ни костей, ни червей, но она все еще продолжала жить в его памяти. И на его теле. В пекло. Пальцы скользнули по левому предплечью, очерчивая тонкую, серебристую нить, прорезавшую кожу над венами. Он помнил тот взмах вражеского клинка, оставивший эту глубокую отметину. Помнил режущую боль и почти обжигающий жар собственной крови, стекающей по руке. До этого момента шрам не причинял неудобств, сейчас же под прикосновением пальцев он словно ожил, предвещая грядущую опасность. Деймон поднес свечу ближе. Его самый большой шрам покоился на груди. Грубый, рваный, больше напоминающий след от когтей дикого зверя. Он начинался чуть ниже правой ключицы, извиваясь вниз, пересекая ребра, и терялся где-то в глубине его груди. Цвет его был бледнее окружающей кожи, но при сильном волнении, тяжкой или приятной, но изматывающей работе, реже в пылу сражения он словно воскресал, приобретая красноватый оттенок, напоминая о том, как близко он стоял к смерти. Края шрама были неровными, местами рубцы были толще, местами — тоньше, создавая рельеф, который можно было почувствовать даже сквозь плотную ткань одежды. Иногда, когда Деймон был особенно задумчив или раздражен, он неосознанно касался этой отметины и это дарило ему особое успокоение. Сейчас шрам выглядел оголенным нервом. Увечье было получено на Ступенях, в той мясорубке, которая положила начало концу владычества Триархии. Деймон, в своем стремлении прорваться к Крагхасу Драхару, оказался в окружении. Темная Сестра танцевала свой любимый танец смерти, но врагов было слишком много. Несколько стрел нашли свою цель в теле Порочного принца, а затем чей — то топор с силой ударил его в грудь. Ему повезло, что удар оказался не точным. Хотя, повезло ли? Тупое лезвие не скользнуло по доспеху, а врезалось в плоть, пробивая кольчугу и оставляя глубокую, отвратительную рану. Деймону тогда показалось, что его грудь разорвали раскаленным железом. Боль была невыносимая и она не исчезла из его памяти. — Невероятная удача, — сказали лекари, стаскивая с него покореженные доспехи. — Он Таргариен. Ближе к богам, нежели к людям, — восторженно улыбнулся Лейнор Веларион. Неприятное воспоминание. Деймон поджал губы и затушил свечу, а затем резко схватил рубашку и поспешил ее надеть. Мужчины, прошедшие войну вместе с ним, носили свои шрамы с гордостью, шлюхи, при виде рубцов охали и ахали, славя подвиги их носителей, но Деймон никогда не обращал на них какого — либо усердного внимания. Он не был человеком, склонным к сантиментам. Его тело было его оружием, шрамы на нем отметками прошлого, он не гордился ими (и находил странной гордость вообще, ведь шрам, по его мнению, был самым наглядным свидетельством беспечности своего обладателя), но и не стыдился. Однако, он не мог не признавать, что каждый из них был частью его, частью его истории, уродливым напоминанием, которое всегда придет на помощь, если начнет подводить память. Быть может, стоило к ним прислушаться? Додумать эту мысль он не успел. Лунный свет пробился сквозь распахнутые окна и упал на птицу, все еще неподвижно сидящую у кромки стола. Одновременно с этим Деймон почувствовал резкий укол в груди и, задыхаясь, схватился за сердце. Мисария с тревогой подбежала к нему и подхватила под руку. — Что — то не так, — прошептал ей принц, обескровленными губами. Его взгляд помутнел, кожа приобрела землистый оттенок. Мисария, испуганная до глубины души, попыталась усадить его на стул, но Деймон лишь покачнулся, словно подкошенный. — Моя голова… — прохрипел он, хватаясь за виски. — Все плывет… Сова встрепенулась и издала пронзительный крик. Деймон скривился от резкой боли, что прошила его целиком, а затем рухнул на колени, чувствуя крупную дрожь. Мисария оцепенела в ужасе, не зная, что предпринять и как ему помочь. На ее счастье, приступ не продлилось долго. Позади них прошелестели крылья, сова вылетела в окно. В тот же момент, как силуэт птицы растворился в ночной мгле, укол в груди Деймона ослаб. Прерывистое дыхание выровнялось, будто кто-то невидимый снял с его легких тяжелый гнет. Он жадно вдохнул воздух, что мгновение назад казался ядовитым. Мисария крепче ухватилась за его руку, больше желая успокоить свои сердце и разум. Деймон медленно выпрямился, прислушиваясь к ощущениям в теле. Ощущения его порадовали. Боль ушла, оставив после себя лишь странное чувство опустошения. — Все прошло, — объявил он Мисарии. Мисария кивнула в ответ с явным облегчением и глазами, полными какого — то первобытного ужаса. Затем ее что — то замкнуло. Весело (?) улыбнувшись, она резко оставила его в покое и метнулась к окну, запирая его изнутри. Затем она и вовсе умчалась на второй этаж, вероятно, желая проделать все тоже самое. Деймон не стал дожидаться ее возвращения и последующих разговоров. Его вдруг охватило острое желание оказаться на улице, во власти ночи и прохладного воздуха. Наспех набросив плащ и легко вооружившись, он выскользнул из дома. Столкнуться с тем, во что никогда не верил, оказалось непросто. Принять то, что всегда отвергали мятежный разум и непокорный дух, было тяжело. Человек, что всегда полагался лишь на себя, на свое безумство, ум, кровь и исключительное право оказался абсолютно беззащитен перед лицом неведомого. Неведомого, что было сокрыто в хрупком теле той проклятой птицы. Мисария была права, а он слишком самоуверен. Деймон тяжело вздохнул, прогоняя прочь темные мысли. Поддавшись подобному однажды, больше не найдешь пути назад. Он не поддастся. Принц задрал голову, глядя в небо. Видневшиеся на темном полотне звезды, начали гаснуть, словно кто-то невидимый тушил их по одной. Взошла полная луна. Тьма нехотя, но уступила. Огромный, бледный диск, лишенный всякой мягкости, навис над Черноводной, освещая все вокруг призрачным, мертвенным светом. Холодное сияние не грело, не успокаивало, лишь выставляло напоказ резкие тени, делая знакомое чужим и враждебным. Деймон бесцельно побрел по улице, озираясь по сторонам больше по привычке, нежели из любопытства. Обыденность давила: белый свет заливал узкие улочки и переулки, выхватывая из темноты уродливые силуэты домов с выступающими эркерами. Тени от фонарей, тускло освещавших входы в таверны и лавки, переплетались с лунными, вычерчивая на земле причудливый, почти живой узор. За ним следили. Несколько пар чужих глаз сопровождали его с самого дома. Деймон не видел их лиц, не слышал шагов, но не мог не ощущать их присутствия. Напряжение висело в воздухе, легкое, но уловимое, тени плавно смещались, когда он проходил мимо темных проулков. Против своей воли, принц еще раз отдал должное усердию и педантичности Стронга. Его пташки вели себя наилучшим образом, двигаясь единовременно, поддерживая нужную дистанцию и талантливо исчезая, когда Деймон замедлял шаг или сворачивал за угол. Один из них, вероятно, был где-то впереди, другой — позади, а третий, возможно, наблюдал с крыш, сливаясь с черепицей и дымом из труб. Деймону было все равно. Он не ускорял шаг, не старался затеряться, ни разу не обернулся, не попытался поймать взглядом своих преследователей. К чему это? Стронг был единоличным хозяином столицы и Деймон прекрасно понимал его желание держать все под контролем. Особенно его — человека, за голову которого Зеленые предложили бы неподъемную награду. Только, едва ли Стронг был заинтересован в такой награде. Едва ли в его речах, произнесенных перед принцем, был хоть жалкая крупица правды. Деймон вообще не мог найти однозначного ответа на вопросы, которые то и дело всплывали в его голове. Стронг был человеком, который всегда играл на несколько ходов вперед, его мотивы редко были прозрачны. Возможно, он видел в Деймоне ключ к чему-то, что еще не проявилось, или, быть может, он просто наслаждался этой игрой в кошки-мышки, где Деймон был одновременно и приманкой, исполняющей грязную работу и частью его собственной, тщательно продуманной игры. Как бы то ни было, Стронг видел в нем какую-то, лишь ему ведомую ценность, а значит Деймон оставался в хрупкой, но безопасности, которая зависела от прихотей этого человека. Человека непредсказуемого и безумного ничуть не меньше, чем те, кому он служил. Темная гладь Черноводной мерцала вдали, отражая тысячи серебряных бликов, похожих на рассыпанные драгоценные камни. Лунная дорожка протянулась от горизонта до самого берега, освещая пока еще свободные воды. Совсем скоро ситуация изменится. Флот Веларионов надежно запрет Глотку и половина дела будет сделана. Эта мысль тоже не принесла Деймону облегчения. Дух лишь ненамного взметнулся, но также быстро упал. Королевская Гавань совсем затихла, если не считать приглушенных звуков пира из какого — то богатого дома и заунывной музыки бродячего менестреля, что осмелился играть под открытым небом. Деймон тяжело вздохнул и без спешки поплелся прочь, к дому, где его ждал стылый ужин, недовольное лицо Мисарии и, возможно, неприятнейший разговор о случившимся. Что ж, он не угадал. Лиснийка была молчалива, задумчива, умиротворена и явно придерживалась того же мнения, что и он. Она не будет обсуждать увиденное и пережитое. Она сделает вид, что ничего не было. У Деймона отлегло от сердца. Скинув с плеч плащ, принц сел за стол и опрокинул в себя остатки вина из штофа. Ленивым движением вытерев губы рукавом, он резко убрал в сторону осточертевшие ему карты и поерзал на стуле, пытаясь найти удобное положение и не смотреть в сторону кровати, которая манила его. То ли взбитыми подушками, то ли красивой женщиной, которая на них возлежала. Мисария устроилась посередине кровати, рядом с ней примостилось блюдо с фруктами, а в левой руке покоился уже надкусанный персик, сок с которого бежал по ее подбородку, пачкая белую шею и чрезмерно оголенную грудь. Мисарию сей факт ничуть не смущал, потому что она была с головой поглощена скучнейшим из всех занятий, о которых знал принц. Она читала. Деймон, понимая, что не сможет обратить на себя внимание одним голосом, медленно встал со своего места и подошел к ней, чтобы нагло заглянуть за плечо и поинтересоваться, что же ее так увлекло. Перед ним предстала толстая, переплетенная в черную кожу книга, расчерченная в ровные линии. Учетная книга дома удовольствий. И, судя по напряженному лицу лиснийки, это была подлинная книга, которую прежде она не видела, обманываясь искусно состряпанной подделкой. Страницы, пожелтевшие от времени и частых прикосновений, были исписаны каллиграфическим почерком, повествующим о доходах и расходах, о талантах ее подопечных и о капризах посетителей, от которых, у неподготовленных обывателей полезли бы глаза на лоб. — Тебе нужно поспать, — Мисария ласково похлопала свободной рукой по подушке, а затем откусила от персика. — Ты устал, Деймон. — Сон не избавит меня от этой усталости. — Верно. От жизненной усталости хорошо помогает смерть. Хочешь умереть, мой принц? — она медленно повернула голову и уставилась на него своими большими, черными глазами. В них не было ни искорки участия. — Нет, пожалуй, — Деймон мотнул головой. — Тогда, — Мисария легко улыбнулась, — ложись в постель и спи, — она нежно погладила его по волосам и моментально утратила к нему интерес, вновь погружаясь в изучение учетной книги. Несолоно хлебавши, Деймон все же залез на кровать, но лишь для того, чтобы было удобнее сунуть нос в ее записи. Женщина не стала возражать. Они просмотрели несколько страниц в абсолютной тишине. Устало вздохнув, Мисария перевернула следующую, коршуном всматриваясь в стройный ряд цифр. Сердце чуяло подвох, сундуки с украденной прибылью, найденные в доме бывшего управляющего подтверждали обман, однако, она пролистала почти четверть книги так и не нашла следов. Аккуратные записи плясали перед глазами, словно бесы, но что-то в их идеальном хороводе казалось ей фальшивым. — Чужая рука, — внезапно проговорил Деймон, ткнув пальцем в мельчайшую, небрежно прилепленную строку в самом конце листа. — Это чужой почерк. «Расходы на благовония», — гласила запись. Сумма, напротив этой графы, была непомерно велика. Мисария торжественно усмехнулась, выбросила персик в сторону и вытерев руки об себя, с жадностью припала к странице. — Вот сюда, — Деймон любезно черкнул ногтем под нужной графой и с довольствием откинулся на подушки. Словно крысы, выползающие из темных углов, начали обнаруживаться и другие нестыковки. Завышенные цены на вино, пропавшие без вести шелка, странные «пожертвования» на нужды, о которых никто не слышал. Теперь все сошлось. — Тебя провели как последнюю идиотку, — подытожил Деймон, массируя затекшее плечо. — Где сейчас твой управляющий? — Кормит рыб, — прошипела Мисария, с треском захлопывая книгу и подавляя лихорадочное желание убить проходимца еще раз. — Справедливо. Я бы советовал тебе забыть о теплых краях и взять дело в свои руки, — Деймон блаженно прикрыл уставшие глаза. Мисария благодарно прижалась к нему, кладя свою руку поверх его груди, где спокойно билось сердце. — Что — то не так, — проговорил он, прежде чем крепко заснуть. Мисария с тревогой взглянула на занавешенное окно. Говорили, что в полнолуние магия становится сильнее, что духи бродят по земле, а сны становятся вещими. Оснований не верить этому у них теперь не было.

***

Воспоминание исчезло, возвращая Деймона в неприглядную реальность. Он стоял перед племянниками, чувствуя себя глупцом. Дураком, которого провели, даже не прилагая усилий. Посмешищем, идиотом и болваном, заигравшимся в глупую игру. Бездна разверзлась в нем, кипящая ненавистью, яростью и злобой, что рвались наружу. Кровь хлынула к лицу, пульс отбивал бешеный ритм в висках. Он хотел вопить, сокрушить мир вокруг, лишь бы этот гнев, терзающий его изнутри, отпустил. Но это было невозможно. Не здесь, не сейчас, не на глазах у них. Его взгляд плавно заскользил от одной светлой макушки к другой, а затем охватил все три лица. Каждый раз вести о пополнении в семье напоминали внезапный порыв ветра, несущий одновременно и тепло, и холод. Визерис обретал наследника. Рейнира обретала нового соперника. Деймона захлестывала странная радость. Неловкая, неуместная, невозможная. Не за брата, нет. Визерис всегда был слишком добрым, слишком слабым, слишком податливым. Такие мужчины, в идеальной картине мира Деймона, не заслуживали быть отцами сыновей, потому что не смогли бы воспитать из них нечто стоящее. Однако, несмотря на свои убеждения, Деймон все же чувствовал приятное удовлетворение, бальзамом разливающееся по груди. За свою кровь. За продолжение рода. За то, что на этом проклятом куске земли под названием Вестерос, где каждый скрыто или открыто их ненавидел, рождался еще один Таргариен. Мальчик. Сын. Принц. Драконий всадник. Это было… правильно. Деймон даже улыбался, на долю секунды, потому что представлял, как Визерис, наконец, обретает покой, как его бремя становилось чуть легче. Вот только радость эта была подобна тонкому льду, который трескался под первым же неосторожным шагом. Амбиции, мечты и цели отодвигались еще дальше. На целое поколение. Племянники. Долгожданные принцы. Наследники. Его погибель. Они смотрели на него в упор. Деймон стойко держался, надеясь, что никто не заметил, как под внешней невозмутимостью треснула закаленная выдержка. Разум метался, бился о невидимую стену, отчаянно ища ответы, которые связали бы воедино события, поступки и слова. Он хотел понять, как все зашло так далеко: как одна искра разожгла пожар, как неверное решение запустило цепь необратимых последствий, как его собственная беспечность разрушила план, который был безрассудным, но все же имел шанс на успешный исход. Эта разорванная цепь требовала собрать все звенья, но в сознании мелькали лишь обрывки образов. — Деймон Таргариен, — одноглазый принц обратился к нему по имени, вложив в свой голос все презрение и ненависть, на которые только был способен. — Ты явил миру свой истинный облик. Не человек и не зверь, нечто между. Боевое мастерство и полное отсутствие совести…неужели маленький мальчик должен был держать ответ за мой выбор? Почему ты не пришел за мной? Почему не осмелился бросить вызов тому, кто мог бы тебе ответить? Неужели вы так беспомощны? Неужели ты так жалок? Справедливые вопросы, однако Деймону было не до них. Он был в ярости. Ему принесли чужую голову. Оборвалась чужая жизнь. Не та, что была ему нужна. Это не Эймонд. Это не возмездие. Эймонд? Что он говорит? О ком он говорит? О каком ребенке? Вязкая капля сгустившейся крови медленно сорвалась вниз и Деймон резко повернул голову в сторону мешка. Взгляд его был острым, почти болезненным в попытке «прожечь» ткань и увидеть то, что скрывается внутри. Вернее, кто скрывается. И вот, спустя несколько мгновений мучительных копаний в собственной голове, память, вновь услужливо подкинула ему воспоминание почти годичной давности. Он видел его. Их. Близнецов, как две капли воды похожих друг на друга. Их невозможно было отличить, разве что по одежде. Один из них носил штаны, вторая была облачена в ярко — зеленое платье. Близнецы. Дети Эйгона, внуки Визериса и Алисенты. Светловолосые, как и все Таргариены, два маленьких воплощения их древней, божественной крови. Пусть и разбавленной. Они встречали его с Рейнирой у входа в Тронный зал, низко опустив светлые макушки, и приветствовали заученными словами. Позже, Визерис смотрел на них с гордостью, а Алисента отвечала вежливой иронией на язвительные шпильки Рейниры, касаемо ее статуса бабушки, обретенного в возрасте тридцати шести лет, в то время как Рейнира находилась в самом расцвете сил, твердая в своей решимости подарить мужу как можно больше детей. Почему Деймон запомнил эти несущественные мелочи? Почему в его ушах звучал ехидный смех жены и ее нелестные замечания в адрес племянников? Почему он вслушивался в тихий разговор своих сыновей на корабле, почему разозлился, когда понял, что девочка приглянулась меланхоличному Эйгону? Почему он обозвал этих близнецов зелеными ублюдками и запретил сыну даже помыслить о дружбе с ней? Что такого было в этой девочке, что тогда заставило его сердце забиться от тревоги, а разум — затуманиться гневом? Так ли была важна сама девочка? Или Деймону не понравилось то, чью сторону она представляла? Какая деталь была ключевой? Что он упускает? И почему в его мыслях лишь девочка? Разве речь идет о ней? Эймонд ведь говорил о мальчике. Мальчик…как же его звали? В голове неожиданно всплыл образ Миротворца, хладным трупом лежащего посредине убранной постели. Значит, Джейхейрис? Конечно, его зовут Джейхейрис. Звали. Это был грустный мальчик с ясным личиком и звонким голосом, в дублете взрослого кроя, с копной тщательно зачесанных назад волос. Он видел его дважды. Первый раз в Тронном зале. В замке, среди гобеленов и тяжелых портьер, Джейхейрис казался почти призрачным. Он почти не отходил от окна, с которого открывался вид на серые зубцы стен и далекое море, его тонкие пальчики теребили край бархатной занавески вместо привычных игрушек. Деймон отчего — то запомнил его глаза. Большие, цвета летнего неба, обрамленные пушистыми светлыми ресницами, полные какой — то неподъемной грусти и печали, что не должны посещать разума и сердца ребенка его лет. Глядя на его до боли выпрямленные плечики, Деймону думалось, что в нем слишком много от его чопорной бабки. Воспитание Алисенты читалось в его сдержанности, чуждой детской натуре, королевская рука прослеживалась в его безупречном умении себя вести. Немудрено. Он держался так, словно каждый его шаг был выверен, каждое слово взвешено, будто невидимая корона давила на его юные виски. Наверняка такая дрессура заняла много сил и времени у ее величества. Но, была в мальчике и толика от Визериса. Эта толика проявлялась не в осанке или манерах, а в чем-то более неуловимом, что Деймон, при всей своей циничности, не мог не заметить. У ребенка был добрый взгляд и ласковая улыбка. Вся его фигура сквозила мягкостью, которая так напоминала Деймону его брата, во времена их молодости, когда Визерис еще не был сломлен бременем власти и интриг. Впрочем, могло ли быть иначе? В них текла одна кровь. Вот только кровь Визериса была испорчена добросердечностью, и Деймон, как никто другой знал, что она могла быть как благословением, так и проклятием. Второй раз Деймон узрел юного принца у септы, когда тот сопровождал мать на службу. Рядом с ним, словно тень, стоял его дядя Эймонд и дюжина разноцветных юбок, а ребенок, хоть и казался слегка испуганным суетливой толпой, все же сохранял удивительную собранность и сдержанность. Деймон тогда удивился вновь, размышляя, какая же сила воли требовалась, чтобы не вцепиться в подол матери, ведь столь пристальное внимание сотен глаз могло сбить с толка и взрослого человека, не говоря уже о замкнутом, маленьком мальчике. Что было в септе он не ведал, но мог легко себе представить. Перед ликами Семерых, Джейхерис наверняка выглядел куда более хрупким. Свет свечей отбрасывал бы причудливые тени на его лицо, делая детские черты тоньше. Он стоял бы рядом с королевой, держась за ее руку, и его маленькая фигурка оказалась бы потерянной среди высоких колонн и мерцающих витражей. Его голос, когда он повторял слова молитвы, был бы чистым и мелодичным, но в нем слышалась бы все та же скрытая грусть. Он бы не поднимал глаз, словно боялся встретиться с чьим-то взглядом, словно пытался спрятаться от мира, который оказался для него слишком велик и жесток. Значит, Джейхейрис… Деймон едва заметно поджал губы, пытаясь вспомнить о бедном мальчике что — то еще. Тщетно. Воспоминания иссякли, оставляя на прощание нить прошлого рассуждения. Визерис не посмел дать имя великого предка одному из своих сыновей, решив, видимо, что они недостойны носить его. Почему же внук удостоился такой чести? Быть может, его брат, увидел в этом мальчике ту самую искру, тот отблеск былого величия, которого так не хватало его собственным сыновьям? Быть может, Визерис надеялся, что этот младенец сможет оправдать возложенное на него бремя, сможет стать тем, кем не смог стать он сам — истинным королем, достойным легендарного имени? А как же, в таком случае, Рейнира? Деймон не знал ответов на эти вопросы и вряд ли узнает. Зато теперь он уверен в том, что мечтам покойного брата связанным с внуком, не суждено сбыться. Потому что рука Деймона, направляющая события, стала причиной смерти принца. Жизнь невинного ребенка оборвалась по его приказу. Эта мысль обожгла. Его приказ? Ложь! Он этого не делал и не желал. Ни мысленно, не словесно он не отдавал подобных указаний. Он всегда сражался с равными, с теми, кто мог ответить ударом на удар, взглядом на взгляд. Он никогда не воевал с мальчиками и не охотился на беззащитных. В этом убийстве не было чести и славы, только мерзость, к которой он не имел ни малейшего отношения. В этом убийстве не было смысла. Тихая ярость, подобная тлеющим углям под пеплом, снова и снова разгоралась в его груди. Он обманут. Его использовали. Его подставили. И в мире не найдется ни один человек, который поверит в его невиновность. Конечно, этот момент его мало волновал. Не волновал вовсе. Сколько Деймон себя помнил, о нем говорили. Всегда. К месту и без, за спиной и за глаза. Темным являлось его достоинство, черным, как вороново крыло. Болтали о нем как о воплощении порока, как о клинке, что рубит без разбора, как о пламени, что пожирает все на своем пути. Судачили о его жестоком нраве, шептали с ненавистью его имя и проклинали. Разве его это когда — либо заботило? Разве чье — то мнение имело для него значение? Разве стыдился он своих грехов, разве пытался их спрятать? Его репутация для него была не более чем старой, изношенной кольчугой — тяжелой, неудобной и совершенно ненужной. Быть может, оттого он и носил ее наизнанку, демонстрируя миру свою истинную сущность. Но то всегда его выбор и его желание, его действия и его мотивы. Убийство ребенка в них не входило, однако легло еще одним пятном на ЕГО совесть. Да… Деймон совершенно точно ненавидел себя в этот момент. Он не предвидел обмана, поскольку не допускал возможности того, что кто-либо осмелится ЕГО предать. Кто — либо наподобие Костолома, которого он всегда презирал и над которым громко смеялся. О, теперь он даже не сомневался в том, кто стоял за всей этой скверной историей. Их взгляды встретились. Левая сторона его рта, нетронутая огнем, изогнулась в подобии усмешки — тонкой, хищной, самодовольной. Правая сторона осталась неподвижной, из — за уничтоженных огнем мышц, навеки застывших в уродливых буграх. Уголок рта был опущен и зафиксирован в неестественном положении, напоминая застывший крик. Одна половина лица Харвина выражала злорадство, другая вечную, безмолвную агонию. Всего несколько дней назад этот сукин сын приполз к его порогу, стерев со своего уродливого лица то самодовольное выражение. Признав свою ничтожность и глупость, отринув все свои сумасшедшие идеи и увидев в Деймоне единственный шанс на победу Рейниры, ради которой всегда был готов на все. Он низко опустил свою изувеченную голову и не побрезговал упасть перед принцем на колени, вдоволь потешив его драконье самолюбие. Без раскаяния, зато с отчаянием, которое Деймон всегда считал куда более искренним, чем любая клятва. Самодовольство застлало глаза принца, надежно скрывая от него истинную цель этой униженной покорности, заставляя забыть о бдительности и о том, что даже самая ничтожная крыса может больно укусить. Упиваясь своим превосходством, Деймон посвятил Стронга в некоторые нюансы нехитрого плана, но суть так и не раскрыл. Это была глупая мера безопасности. Увы, он осознал это слишком поздно. У этой беспечности оказалась слишком дорогая цена. Деймон проклял себя снова, глядя в его глаза. Левый, нетронутый огнем, был темным, почти черным, в его глубине плясали дикие огоньки. Правый, тот, что был втянут в обожженную плоть, горел особенно ярко. Огнем, который Порочный принц знал слишком хорошо. Это было безумие и одержимость человека, который окончательно потерял себя и переступил черту, найдя в этом извращенное удовольствие. Стронг подтвердил все подозрения одним этим взглядом. Деймон отвел глаза, жаждя немедленного действия, возмездия и крови. Если боги отвернутся от Стронга и позволят выбраться из города живым, Деймон станет его личным палачом. Смертью мертвого не испугать, не пронять болью, но Деймон знал его слабое место. Потом. Он займется им позже. А сейчас… — Почему ты не пришел за мной? Почему не осмелился бросить вызов тому, кто мог бы тебе ответить? Неужели вы так беспомощны? Неужели ты так жалок? Слова Эймонда обрушились на него, словно град камней. Обвинения, упреки, презрение — все это Деймон слышал уже не раз. Но сейчас, в голосе племянника звучала не просто ненависть, а какое-то разочарование, словно он ожидал от Деймона чего-то большего. Деймон и сам ждал от себя чего — то большего. Как он сказал? Жалок? Он? Да он готов сжечь весь мир дотла, лишь бы доказать обратное, да разве это поможет? Клятый мальчишка прав. Он упустил свой шанс. Он позволил обстоятельствам взять верх. Он замарался как никогда. Что же… Устроит ли тебя зрительское место на пиках Красного замка? Насмешливый голос Алисенты Хайтауэр прошелестел в его голове. Порочный принц быстро прогнал ненужные воспоминания. Основная часть его плана провалилась, но необходимость держать лицо до конца не иссякла. — Здравствуй, мой дорогой племянник, — Деймон вернул голосу былую леность и игривость, не желая того, чтобы присутствующие усомнились в его намерениях. — Ты не представляешь, насколько я счастлив тебя видеть!