Глава 7. Белая мгла

Поутру, Джинкс повела их через расселину как и обещала, быстро, молча, без лишних сантиментов. Путь был узким и опасным, но она будто знала каждый выступ на хладных камнях. Экко шёл за ней, след в след, чувствуя, как ледяной воздух режет лёгкие, но внутри у него горело жарче любого костра. Он пробовал заговорить с Джинкс так, чтобы Эзреаль, плетущийся позади, не услышал: — Джинкс… нам нужно поговорить. — О, вау. Ты уверен, что сейчас? — бросила та, не оборачиваясь. — Мне казалось, ты лучше всех понимаешь, как отвлекает разговор, когда один неверный шаг, и уже летишь вниз, пока тебя лёд не остановит. — Я серьёзно, — тихо сказал Экко. Джинкс фыркнула, но замедлила шаг, не останавливаясь, просто позволяя ему идти ближе. — Ну? — её голос отскакивал от ледяных стен. — Говори свои умные слова. Я вся внимание. Экко на секунду закрыл глаза, собираясь: — Мы ищем не простое «сокровище». Это осколок первородного льда. Джинкс склонила голову, будто вдруг услышала музыкальный мотив: — «Первородного»? Ах да. Магическая хреновина, которая замораживает всё, включая башку? — Очень смешно, — пробормотал Экко, но уголок его губ дрогнул. — Это древняя субстанция. Эз говорит, она может замедлять или даже запечатывать энергию. В том числе… и временную. На секунду она всё же повернула голову. Глаза сузились. Экко кивнул как в подтверждение. — Это шанс стабилизировать его. — он чуть отвернулся, будто боялся, что она увидит воспоминание о ней самой в его глазах. Джинкс помолчала. Потом сказала сдержанно: — Ну, ладно. Допустим. А думаешь, что твой ученый блондин не хочет просто стащить штуку и продать за кучу нулей? Экко почти усмехнулся: — У Эза свои мотивы. Он хочет её ради славы, музеев Пилтовера… и чтобы его имя писали жирнее. Но он понимает, что первородный лёд опасен. Особенно не в тех руках. — Конечно, опасен, — Джинкс снова оглянулась на него через плечо.— Вон, у твоего «учёного» перчатка уже чешется, видно же. Эзреаль, шагая позади, действительно то и дело поглядывал на свою перчатку, которая то вспыхивала, то затухала. Его обычно болтливое настроение сменилось напряжённым молчанием. Перчатка подёргивалась слабыми, неровными вспышками, будто ловила какую-то помеху, отличную от равномерного подавления в районе Колдрхейма. Здесь сбой был точечным, настойчивым, будто что-то призывало. Что он про себя принял за хороший знак. — Это… нормально… всё под контролем… — пробормотал Эзреаль как себе под нос, когда поймал их взгляды. — Видишь? — сказала Джинкс. — А я знаю, как выглядит человек, который вот-вот вляпается в историю. Экко резко остановился. Она, нет. Прошла ещё пару шагов, потом нехотя тоже остановилась и посмотрела на него исподлобья. — Что? Он вдохнул и сказал осторожно, почти шёпотом: — Я рад, что ты нас ведёшь. Джинкс скривилась, будто он вдруг предложил ей попить талого снега. — Джинкс… — Тсс. — она приложила палец к губам. — Помолчи. Опасный участок. Могут быть патрули. А упадешь я тебя не потащу… Но шаг её стал мягче. А плечи, чуть менее вздёрнутыми. Они вышли из расселины на открытое, заснеженное плато. Ветер, до этого загнанный в узкое ущелье, встретил их там что называется полной грудью: холодный, несущий колючую крупу снежинок. Небо на западе было цвета промокшего пепла. Джинкс, шагая впереди, то и дело настораживалась, её взгляд скользил по знакомым скалам, где обычно маячили силуэты дозорных Аваросан, откуда должен был струиться дымок от походных очагов. Но было пусто. Тишину нарушал только нарастающий вой ветра. — Тише тут, чем в гробу, — пробормотала она негромко, но так, чтобы сзади услышали. — Может, праздник какой? — съязвил Эзреаль, но шутка прозвучала вымученно, натянуто. Он нервно поправил перчатку, которая вдруг ярко вспыхнула и потянула его руку в сторону, к грудам нагромождённых камней у подножия скалы. — Или буря, — мрачно заметила Джинкс, подняв лицо к свинцовому небу. Её чутья на погоду, этому тонкому искусству старожилов, ещё не хватало. Она читала угрозу по волчьему поведению и внезапной тишине птиц, но предсказать масштаб надвигающегося хаоса не могла. Местные, вот те читали небо как книгу. Они знали. И вероятно поэтому ушли. Ветер резко усилился, завывая. Эзреаль пошатнулся, едва удерживая равновесие. — Однако, прекрасная погода для прогулки, многоуважаемый проводник! — крикнул он поверх ветра, и в его голосе прозвучала уже откровенная колкость, прикрывающая нарастающую тревогу. — Я так понимаю, предсказание бурь не входило в оплату услуг? Джинкс даже не обернулась, только стиснула челюсти. — Заткнись и иди! До укрытия ещё минут десять если будем двигаться быстро. Но Эзреаль не пошёл. Он замер на месте, уставившись на свою перчатку. Та вспыхивала теперь короткими, яркими импульсами, будто сердцебиение, указывая прямо на тёмный провал среди камней. — Вы только посмотрите… — его голос стал другим, одержимым, полным того самого исследовательского зуда. — Похоже конструкция прото-йордлов! Портальный архив! Это же… это может быть именно то! Я должен проверить! — Эз, нет! — Экко сделал резкий шаг к нему, инстинктивно чувствуя надвигающуюся беду. — Ты не видишь, что на нас идет?! — У меня есть перчатка, мой друг! — громко ответил Эзреаль, отступая к провалу. Его глаза бегали от Экко к скале и обратно. — Я телепортируюсь к вам, как только всё осмотрю! Не беспокойтесь! Может, я с самого начала прав был, раз уж наш милый проводничок не справился даже с прогнозом погоды! В его словах прозвучало что-то большее. Скорее лихорадочное недоверие: «А вдруг она ведёт нас не туда? А вдруг артефакт тут, а она его скрывает?» — Идиот! — выкрикнула Джинкс, но было поздно. Эзреаль юркнул в чёрный провал, и в ту же секунду, словно по приказу свыше, небо как разверзлось. Слепая, сокрушительная пурга обрушилась на плато, превратив мир в белую, воющую мглу. Видимость упала до протянутой руки. Экко все равно рванулся было к провалу, но Джинкс схватила его за рукав с такой силой, что он чуть не потерял равновесие. — Ну уж нет! Ты его сейчас не найдёшь! Он либо в этой дыре отсидится, либо… — она не договорила, но смысл был ясен. Она потянула его вдоль скалы, почти вслепую, против бешеного напора ветра. Через несколько минут и сотен шагов её рука нащупала в каменной стене низкий, крепкий вход, прикрытый снежным навесом. Не пещеру, а пост Аваросан. Дверь, обитая железом, оказалась незапертой, второй тревожный знак за сегодня. Они ввалились внутрь, едва успевая захлопнуть дверь за собой, как мир снаружи поглотил белый хаос. Джинкс, прислонившись к двери, тяжело дыша, пробормотала сквозь зубы: — Видал? С самого начала придумал. Испугался, что я вас к клану приведу да сдам... Побежал искать сокровища сам, пока мы тут замерзаем. В её голосе звучала не столько злость, сколько понимание.  Внутри аванпоста было пусто, но не заброшено: аккуратно сложенные вещи, тлеющие угли в очаге, как будто люди ушли всего час назад. В спешке. Прихватив оружие, но оставив еду и дрова. — Вот дерьмо… — прошептала Джинкс, осматриваясь. — Они ушли. Значит, буря будет жуткая. Аваросанцы не бросали посты просто так. Они отходили на заранее подготовленные, более защищённые позиции в пещерах внутри скального массива, когда предчувствие или древние знаки, давление в ушах, особый цвет облаков, поведение зверей, говорили им о надвигающемся ледяном апокалипсисе. Они оставляли всё тяжелое, что могли вернуть позже, но оружие брали с собой, в горах Фрельйорда буря могла принести с собой не только снег. Пурга снаружи обрушилась на мир с рёвом разъярённого зверя. А потом случился обвал не на вход их укрытия, а на скальный козырёк прямо над ним. Глухой удар, скрежет камней, и последние лучи света из-под двери исчезли. Их завалило. Не полностью, каменная конструкция выдержала, но выход был блокирован многометровой толщей наметённого снега, льда и обломков скалы. Воздух стал спёртым, густым от пыли. Джинкс тут же инстинктивно схватилась за «Рыбу», разворачивая её к двери. Но Экко перехватил её руку раньше, чем палец лёг на спуск. — В замкнутом пространстве? — его голос прозвучал резко, но тихо, будто он опасался, что громкий звук обрушит потолок. Она скрипнула зубами, но её рука ослабла. Он был прав. Выстрел в каменном мешке, без понимания толщины и состава завала, был билетом в могилу, которую они сами себе и выроют. Придётся ждать. Или искать другой выход. Единственный источник воздуха, щели в каменной кладке и вокруг двери, теперь были запечатаны. Тишина внутри поста стала абсолютной, контрастируя с адским гулом бури снаружи. Их взгляды встретились в полумраке, освещённые лишь тусклым отсветом тлеющих углей. Они были в ловушке. Не в пещере, а в рукотворном каменном коконе, который был их убежищем, но возможно и саркофагом. — Отлично, — процедила Джинкс, опускаясь на корточки у угасающего очага. — Просто отлично. Сиди тут теперь, как зверь в норе, пока не протухнем. Экко, дрожа от холода и адреналина, принялся сгребать в угол сухой мох и обломки старых древков от стрел, что валялись в углу. Джинкс, отвернувшись, вытряхивала снег из сапог. — Дай, — хрипло сказала она, выхватывая у него огниво, когда его пальцы слишком долго скользили по стали. Через три попытки она высекла искру. Маленькое пламя зацепилось за мох. Они оба замерли над ним, протягивая к нему замерзшие руки. Тишину нарушал только вой бури снаружи и треск огня. И двое людей, которые не знали, что теперь сказать друг другу. Накопленное напряжение начало прорываться не в словах, а в жестах. Джинкс слишком резко стряхнула с плеча снег, задев Экко. Их взгляды вновь встретились в полумраке, освещённые дрожащим пламенем. — Вечный ледник мать его... — прошипела она, но это было не про Эзреаля. Это было про всё. Про холод, про страх, про то, что он здесь, и она не знает, что с этим делать. И вот тогда, глядя на неё, Экко сделал первый шаг. Не физический. Просто перестал сдерживаться. Всё, что копилось, вырвалось наружу. — Почему? — один-единственный вопрос, прозвучавший тише шепота, но громче любого крика в этой каменной могиле. Джинкс застыла, её пальцы, греющиеся у огня, сжались в кулаки. Она не посмотрела на него. — Почему что? — её голос был нарочито грубым, хриплым от холода. — Почему повела вас сюда сегодня? Потому что, да я не сверялась с прогнозом, небо было ясное, ты сам видел наверное. — Не про это, — его слова резали воздух острее ветра снаружи. — Про всё. Джинкс резко дернула плечом. — А у тебя что, вариантов мало? Потому что я психованная. Потому что я не вынесла. Потому что так проще. Выбирай любой ответ. Экко медленно выдохнул, и пар от его дыхания заклубился в холодном воздухе между ними. — Ты пришла ко мне той ночью. — Он сказал это не как упрёк, а как констатацию факта, от которого больно. — Как на прощание. А потом... исчезла. Как будто этого должно было быть... достаточно. И тут она как взорвалась. Не наружу, а внутрь себя, но осколки полетели в него. — А тебе этого мало?! — Джинкс повернулась к нему, и в её глазах, отражавших огонь, бушевало что-то дикое и раненое. — Чего ещё ты хотел? Обещаний? Семейного ужина с Вай? Я не могу, Экко! Не могу сидеть в Зауне и притворяться! Слишком громко, слишком больно, слишком... много всего! Слишком много тебя, слишком много её, слишком много всего! Она говорила быстро, сбивчиво, словно слова жгли её изнутри. Экко молчал, глядя на неё, и в его взгляде было не осуждение, а мучительное понимание. Понимание, которое резало глубже, чем гнев. — Ты заставила нас думать, что ты мертва, — сказал он уже почти беззвучно. — Мы с Вай... мы попытались жить с этой дырой внутри. А ты просто... начала заново. Будто мы просто страница, которую можно перелистнуть. — Мне нужно было исчезнуть. Начать с чистого листа. Там где никто не смотрит на меня как на ошибку, которую нужно исправить, или бомбу, которая вот-вот рванёт! — И ты думаешь, я так на тебя смотрел? — голос Экко понизился до опасной грозности.— Это после всего что было? — Неважно! — она отмахнулась, но жест был слабым. — Это вообще не про тебя. Не твоя вина. Просто... одной любви недостаточно. Когда всё так... Одной любви мало, чтобы всё склеить! Её голос отозвался в каменных стенах, и в наступившей тишине в голову начали заползать другие голоса. Сперва шёпотом, потом настойчивее, перекрывая её собственные мысли. Сначала Клэггор, шипяще, укоризненно: — Видишь? Он пришёл за тобой как за вещью. Как за ошибкой, которую нужно исправить. Потом, Майло, грубо, но просто: — Закончи дело. Или убеги. Все равно ты всегда всё портишь. И наконец, и Силко холодно, без интонации: — Он твоя слабость. А слабость ведёт к провалу. Сама знаешь. Устрани слабость. Возьми оружие. Сделай это сейчас. Джинкс зажмурилась, её пальцы впились в виски. Она не смотрела на Экко больше, её взгляд был обращён вглубь самой себя, в тот ад, который она носила с собой. — Заткнитесь... — прошипела она. — Джинкс? — его голос прозвучал резко, настороженно. Экко видел это, её уход в себя, тот самый, что предшествовал взрывам. Майло продолжал: — Видишь? Он боится. Боится тебя. Должен бояться. Клэггор вторил ему: — Дверь завалена. Все равно оба здесь задохнетесь. Просто ускорь неизбежное. Её рука дрогнула, потянулась к поясу, где висел её пистолет. Это было почти неосознанно, рефлекторно, просто желание ЗАТКНУТЬ голоса, остановить боль, разрушить источник этой невыносимой, разрывающей её на части правды, что говорил Экко. Именно в этот момент Экко не стал ее уговаривать или жалеть. Он резким движением перехватил её запястье, не давая ей взять оружие, и встряхнул, не сильно, но достаточно, чтобы вернуть её в реальность. — Эй! — его голос прозвучал не как крик, а как удар хлыста, резко и чётко. — Что за фигня? Услышь меня! Он не просил. Он физически вернул её в «здесь и сейчас», заставив встретиться с ним взглядом. В его глазах не было страха перед её демонами, только знакомая, упрямая решимость, та самая, что бросала вызов целому городу. И это сработало... Голоса отступили, заглушенные реальностью его прикосновений, его голоса, его лица. Она увидела не угрозу, а только Экко. Уставшего, злого, раненого, но искреннего. Единственную реальность в этом калейдоскопе ее боли и воспоминаний. Дыхание вырвалось из неё сдавленным всхлипом. Напряжение спало, сменившись изнеможением. Рука обмякла в его хватке. В этот момент срыва, когда внутренние барьеры рухнули, а защита в виде ярости иссякла, и произошёл переход. Не от ссоры к примирению, а от войны с миром и собой, к признанию его присутствия. — Ты не понимаешь,—пробормотала она устало. — Я ПОНЯТЬ И ПЫТАЛСЯ! — Экко ударил кулаком по стене рядом с её головой, и каменная пыль осыпалась им на плечи. — Но ты... ты даже шанса не дала! Слёзы, которых она не пускала месяцами, хлынули из её глаз горячими, ядовитыми розовыми ручейками. Вся ярость, всё отчаяние вытекали с ними, оставив лишь пустоту и дрожь. — Я не могу... — прошептала она, обмякнув. — Я не могу быть той, кого ты можешь исправить. Он смотрел на неё. И всё внутри него переворачивалось. Гнев иссяк, растворившись в огромной, невыносимой любви. Он не думал. Он просто сделал это. Его руки, только что сжатые в кулаки, мягко обхватили её лицо, большие пальцы стёрли с её щёк грязь и слёзы. Он притянул её к себе и прижался лбом к ее лбу. — Я не хочу тебя исправлять, — его голос стал глухим, срывающимся. — Чёрт возьми, Джинкс... Я просто хочу, чтобы ты была жива. Их губы встретились не в поцелуе, а в столкновении. Это не было нежностью. Это было подтверждением боли, гнева, тоски и той странной, неистребимой связи, что тянула его на край света. Она ответила ему с той же яростью, вцепившись пальцами в его дреды, притягивая ближе, кусая его губу до крови, как будто пытаясь через боль передать всё, что не могла сказать. Это был танец знакомый и новый одновременно. Прикосновения были не ласковыми, а жадными, исследующими, будто они проверяли, целы ли кости под кожей, бьётся ли сердце, то ли это тело, что они помнят. Руки скользили поверх одежды, по мокрой от снега куртке, ощупывая знакомые контуры плеч, изгиба спины сквозь ткань. Но влажная ткань холодила кожу, мешала чувствовать тепло. Со стоном нетерпения Джинкс первой стала стягивать с себя тяжёлую куртку, отбрасывая её в сторону. Экко последовал её примеру, скидывая на пол свой пропитанный холодом плащ.  Затем, Экко приподнял её, и она обвила его бёдра ногами, спиной прижавшись к холодной стене. Ткань её штанов и его брюк была теперь единственным барьером, и это сводило с ума. Не было возможности на церемонии, на то, чтобы полностью раздеться находясь в этом месте, где тепло держалось только рядом с огнём. Они приспустили, отодвинули все что мешало. Они согревали друг друга не раздеваясь полностью, а пробираясь к теплу сквозь слои ткани, как через снежную толщу к свету. Не было времени и на подготовку, на прелюдию, на нежность. Была только эта всепоглощающая, животная потребность чувствовать. Боль при вхождении в ее плоть заставила её вскрикнуть, коротко, резко, и вцепиться в его плечи. Он замер, и в его глазах мелькнула паника. Но она сама двинулась навстречу, глубже, стискивая зубы. — Не останавливайся, — прошипела она ему в губы. И он не остановился. Их ритм задавало само отчаяние. Каждый толчок был попыткой стереть расстояние, время разлуки. Каждое прикосновение было клятвой: я здесь. Ты здесь. Это больно, но мы вместе.  Она царапала ему спину, он кусал её шею, заглушая стоны в поцелуях, словно чтобы их не унёс ветер, завывавший за стенами. В самый пик их близости, когда дыхание сбивалось и тела горели, Джинкс на миг прислушалась к снежной буре снаружи и прошептала ему в губы что-то вроде: — Если задохнёмся здесь... так хоть с тобой. Весело… И Экко усмехнулся в ответ. Когда же волна накрыла их, это было не сладкое забвение, а как взрыв, тише внешней бури, но сокрушивший все внутренние баррикады. Они соскользнули на грубый каменный пол, сплетённые в клубок из дрожащих конечностей, тяжёлого дыхания и солёного вкуса слёз на щеках. Долгое время лежали молча, слушая, как бьются их сердца, постепенно замедляясь, приходя в один ритм. Первой заговорила Джинкс, уткнувшись лицом в его шею. — Я не умерла. — Я знаю, — он прижал её крепче. Сказал это так, будто у него были подрезаны голосовые связки, будто эти слова стоили ему половины дыхания.— Но не делай так больше. — Не обещаю. Экко поцеловал её в лоб. Джинкс обхватила его за шею. Буря выла снаружи, пытаясь ворваться в их убежище. Но внутри сейчас было тихо.