Вторник

— И почему вы опоздали? — устало спросил Марк Игоревич, выйдя в общее помещение. — Бес попутал, — кокетливо ответила Доминика Ильинична. Она снова шлялась по магазинам, об этом говорил очередной ворох пакетов. Марк Игоревич заглянул в самый объёмистый — не прогадал. — Ну что, — угрожающе сказал он, вытягивая из пакета новенькую скакалку, — пойдёмте. — Куда? — всё так же кокетливо спросила Доминика Ильинична. — Изгонять вашего беса. Марк Игоревич взял Доминику Ильиничну за руку, под завистливые охи и ахи остальных уволок в свой кабинет и пригнул к столу. Доминика Ильинична была так же молода, как и Эллочка, но чуть менее вульгарна и чуть более спортивна. Марк Игоревич задрал её юбку и сокрушённо покачал головой. Портить такую красоту! Да такие идеальные окружности нужно лобзать, к ним нужно припадать благоговейно, а не стегать, оставляя гадкие рубцы! Марк Игоревич как можно грубее сорвал с Доминики Ильиничны кокетливые атласные трусики и поперхнулся от неожиданности. Меж идеально круглых ягодиц сиял ярко-голубой гранёный камень вроде сапфира. — Это как, это что? — пробормотал Марк Игоревич. Доминика Ильинична удивлённо оглянулась, поймала его взгляд и улыбнулась со смесью снисходительного умиления и жалости. — Это противоречит дресс-коду! — выдохнул Марк Игоревич и принялся стегать Доминику Ильиничну по нагло оттопыренным ягодицам. Доминика Ильинична визжала и брыкалась, её бархатистая кожа покрывалась всё новыми и новыми багровыми петельками. «Если ты её пожалеешь, ты об этом потом пожалеешь», — говорил Евсеев. Марк Игоревич склонен был верить, помня о розгах, которыми его угостили в пятницу. Евсеев утверждал, что совсем не пороть — полбеды, куда хуже начать и не довести дело до конца. «Когда начнёт плакать и умолять, выдай ещё полсотни». Доминика Ильинична материлась, грызла стол, пиналась и один раз ухватила Марка Игоревича за промежность. Но она не плакала. — Ну что с вами делать! — воскликнул наконец Марк Игоревич. Рука уже гудела, тыл Доминики Ильиничны напоминал старомодную стиральную доску, а слёз всё не было. Пауза затянулась. Доминика Ильинична снова оглянулась, и в её глазах Марк Игоревич увидел ненависть. — Ну, погодите у меня. Я вас научу дисциплине и пунктуальности. Вы у меня всю неделю стоя работать будете! — пообещал он и, ведомый внезапным вдохновением, выдернул из стаканчика канцелярский нож. Доминика Ильинична испуганно вскрикнула. Марк Игоревич одним яростным движением разрезал скакалку пополам и завязал на кончиках узелки. В глазах Доминики Ильиничны вспыхнуло воодушевление. — Посмотрим, как вы запоёте, — сказал Марк Игоревич. Разрезанная скакалка свистела в другой тональности, чем целая, и даже имела другую траекторию — наверное, из-за узелков. От первого удара Доминика Ильинична только выгнулась дугой и нелестно высказалась о матери Марка Игоревича. От второго замолотила ногами. Третий пришёлся по любимому месту Людмилы Григорьевны, то есть по складке под ягодицами. — Всё-всё-всё! — хрипло закричала Доминика Ильинична — и заплакала. — Ещё пятьдесят, — выдохнул Марк Игоревич и продолжил стегать её, охрипшую, изнемогшую, рыдающую, страстно желая оказаться где-нибудь в другом месте. «Либо мы, либо нас, — говорил Евсеев. — И для всех будет лучше, если мы, а не нас». — Сорок девять, — сказал Марк Игоревич и хлестнул чуть ниже призывно сияющего камня. — Пятьдесят. — Пожалуйста, — всхлипнула Доминика Ильинична. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Ещё!