Глава 2. «Статус - неопознанный объект»

Путешествие, к счастью, оказалось недолгим. От нервного истощения я даже начала подремывать, покачиваясь в такт шагам Кисаме, как нелепый маятник. Меня разбудил резкий переход от свежего лесного воздуха к спёртому, прохладному и пахнущему каменной пылью. Кисаме с грохотом швырнул меня с плеча на каменный пол. Я ударилась коленями и локтем, больно укусив язык. — Привезли, — коротко бросил он, будто доставил посылку. Я лежала, не в силах подняться со связанными руками, и тихо хныкала, рассматривая пол. Он был из тёмного, грубо отёсанного камня. Подняв голову, я увидела, что нахожусь в просторном, мрачном зале, освещённом чашами с мерцающим огнём. По стенам тянулись странные, похожие на трубы органические структуры. «Убежище Акацуки», — с трепетом поняла я. Передо мной, на некоем подобии трона, сидели… нет, не сидели. Стояли, парили в воздухе? Шесть фигур в одинаковых чёрных плащах с алыми облаками. Но их лица были искажены чем-то металлическим, будто в их плоть были вживлены короткие шипы или болты. А глаза… глаза у всех были одинаковые — концентрические круги, сиренево-фиолетовые, без единой эмоции, холодные, как сама смерть. Пейн. Все шесть тел Нагато. Центральная фигура, с оранжевыми, торчащими волосами, шагнула вперёд. Его голос прозвучал в моей голове, глухой и безжизненный, будто эхо из склепа: — Кто это? — Нашли у границы Леса Смерти, — доложил Итачи. Его тихий голос был леденяще спокоен на фоне моего хлюпанья, отмеряя факты как пункты протокола. — Граница не нарушена, печати целы. Она появилась внутри периметра. При этом ни я, ни Кисаме, ни его меч не почувствовали ни всплеска чакры. Следов гендзюцу, контролирующих печатей или телепортации высокого уровня на ней или вокруг также не обнаружено. Все шесть пар сиреневых глаз сузились, фокусируясь на мне с удвоенной интенсивностью. Воздух в зале, казалось, загустел от этого коллективного, безмолвного анализа. — Невозможно, — произнес Пейн. — Живое существо не может существовать без чакры. И не может пересечь барьер, не нарушив его. Все шесть пар его глаз, не отрываясь, изучали меня, будто пытаясь разглядеть изъян в реальности, который я представляла. Затем центральная фигура склонила голову: — Как тебя зовут? Я подняла голову с пола. — Вика. — Необычное имя, — констатировал Пейн. Его следующий вопрос прозвучал с той же безжизненной, методичной прямотой: — Кто тебя послал? Я задумалась на секунду. Вопрос был настолько абсурдным в свете всего, что со мной произошло… — Если бы я знала... — начала я тихо, глядя куда-то мимо него. — Я бы, наверное, сначала спросила у них, за что. А потом попросила бы вернуть. По-моему, мой ответ был идеальным. Но Пейну он почему-то не понравился. — Девочка, — голос лидера оставался тихим, но в нём появилась сталь, способная разрубить кости. — Ты издеваешься? Одно из тел — мужское, с длинными тёмными волосами — подняло руку. Я не успела моргнуть, как моё тело поднялось и невидимая сила сдавила моё горло. Я захрипела, затрепыхалась, но мои конечности повисли в воздухе, скованные той же незримой хваткой. — Твой источник информации. Цель в Лесу Смерти. Отправитель. Чёрные пятна поплыли перед глазами. Я пыталась кашлять, но не могла издать ни звука. О боги. Он меня сейчас задушит. А Пейн сыпал фактами: — Твои лёгкие пустеют. Кислород не поступает. Мозг умирает. Сначала зрение. Потом сознание. Потом — всё. Пауза. — Сорок семь секунд до необратимых повреждений. Твоя жизнь — это физиология. Ответ — это жизнь. Всё просто. Выбирай. Грудь болела адски, но я смогла хрипло, надрывно захрипеть: — Я ОТ..ВЕ..ЧУ..! Давление на горло ослабло, впуская в лёгкие обжигающую струю воздуха. Я рухнула на каменный пол, давясь судорожными, хриплыми вдохами. Какое-то время лежала, всхлипывая и закашливаясь, чувствуя вкус крови на языке от прикушенной щеки. Потом, дрожа всем телом, с трудом поднялась на колени. Уперлась ладонями в холодный, шершавый камень пола. Капли слёз и слюны падали с моего подбородка, образуя тёмные пятна. Я опустила голову, не в силах больше встречаться с этими шестью парами глаз. Голос, когда он наконец вырвался, был тихим, надтреснутым и абсолютно пустым: — Я всё вам расскажу. В зале воцарилась тишина, настолько глубокая, что стал слышен далёкий, приглушённый гул подземных вод и потрескивание факелов в железных скобах. Кисаме оперся на свою зазубренную Самехаду, поставив её остриём в пол. Его акулья ухмылка исчезла, сменившись деловой сосредоточенностью. Он следил за мной, как страж у клетки, ожидая либо попытки бегства, либо, наконец, внятных показаний. А Пейн... все шесть его тел застыли в абсолютной, леденящей неподвижности. Ни один палец не дрогнул. Шесть пар сиреневых глаз, не моргая, были устремлены на меня, впитывая каждый мой вздох, каждое движение. Я пыталась собрать мысли, которые снова разбегались от страха. Получалось плохо. В горле стоял ком, а надо было ответить Пейну. Итачи, до этого момента бывший лишь тёмным силуэтом на периферии, вдруг сделал едва заметный шаг вперёд. — Лидер. Дайте мне возможность провести допрос. Голос Пейна прозвучал ровно, без тени сомнения: — Хорошо, Учиха. Можешь приступать. И началось. Итачи начал задавать вопросы. — Сколько тебе лет? И где ты родилась. — Восемнадцать, — ответила я, закашлявшись после удушения. — Я родилась в России. — Россия, — повторил он ровно. — Название незнакомо. Опиши её. — Большая страна, — начала я тихо. — Очень большая. Занимает часть Восточной Европы и всю Северную Азию. То есть... она растянута с запада на восток на тысячи километров. Самое глубокое озеро — Байкал. Вообще страна холодная. Но на юге тепло, даже субтропики. Сочи, например… — Опиши свой обычный день. С утра до вечера. Без пропусков. — Ну… Я просыпаюсь. Люблю понежиться в кровати, пока будильник не заорёт в пятый раз. — У меня есть плюшевый единорог, — выпалила я и тут же пожалела. — Его зовут Сахарок. Я с ним сплю. Но это нормально. — Зубы чищу мятной пастой, — продолжила тише. — У нас есть разная. Со вкусом клубники, например. Или с корицей. Я мятную люблю. — Завтракаю обычно хлопьями с молоком. Или тостами с арахисовой пастой. Я шмыгнула носом. — В универ иду долго — сорок минут. По пути слушаю подкасты. Про динозавров иногда. Или про космос. Мне нравится думать, что где-то есть другие миры. Итачи не шелохнулся. — На парах я обычно рисую на полях тетради. Цветочки. Или котиков. Серьёзно. У меня вся тетрадь в котиках и формулах. Препод ругается. А я говорю: «Так запоминается лучше». — Потом я после пар еду на автобусе домой. И там делаю уроки. Либо в университетском парке сижу до вечера, делаю уроки. Дома я занимаюсь уроками. Сижу допоздна, даже когда уже все сделала. Ну и естественно потом умываюсь и спать. И да, в течение дня я кушаю. Я замолчала. Все тоже молчали. Тишина. Все смотрели на меня. Пейн — всеми шестью парами сиреневых глаз. Кисаме — прислонившись к стене, как огромная синяя скала. Итачи — неподвижно, с руками, сложенными на груди. Он смотрел на меня с тем самым холодным любопытством, от которого хотелось спрятаться. Его следующие вопросы мерно и чётко отбивали дробь: — Будильник. Что это? — Автобус. Что это? — Преподы. Кто это? Я собралась с мыслями и ответила: — Будильник — механизм. Сигнал к пробуждению. Автобус — транспорт, — Перемещение. Много людей. Преподы — педагоги. Источники знаний. И оценок. А дальше тема допроса изменилась. — Что ты больше всего любишь? — Люблю, когда работает. — Что больше всего ненавидишь? — Когда не работает. — Какая у тебя мечта? — Чтобы работало. Итачи смотрел на меня несколько секунд. Не моргал. Его лицо ничего не выражало. — Интересное мировоззрение, — произнёс он наконец. Пауза. — Ты знаешь нас? В груди глухо стукнуло. — Да, знаю, — выдохнула я. Итачи чуть склонил голову. Не отрывая взгляда, произнёс: — Тогда расскажи о Кисаме. Я перевела глаза на синего мужчину, который до этого стоял в углу, поигрывая рукоятью меча. Он смотрел на меня с ленивым интересом — как кот на мышку, которая сама вышла из норы. — Кисаме Хошигаки, — начала я и сглотнула. — Он из деревни Скрытого Тумана. Был одним из Семи Мечников Тумана. Носит меч Самехаду — тот самый, который пьёт чакру. Его считали предателем, он долго скрывался. А потом присоединился к Акацуки. — Ему где-то под тридцать, — продолжила я. — Он огромный. И синий. Это не грим? Я всегда думала, что это... ну, особенность. Как у акулы. Потому что он и правда похож на акулу. Кисаме хмыкнул. — У него был напарник до Итачи — Забуза Момочи. Но потом они расстались. И Кисаме стал работать с Итачи-саном. Они... они хорошо работали вместе. Кисаме был единственным, кому Итачи доверял. Или почти единственным. — Знаешь Акацуки? — спросил Итачи. — Да, — кивнула я. — Это организация. Цель которой — поймать всех хвостатых зверей. Для создания оружия массового поражения. — Откуда у тебя эта информация? — Я из другого мира. Ваши имена, ваши лица, ваша биография... они известны там как часть выдуманной истории. Из аниме. Из сериала. Для нас вы — персонажи. В разговор неожиданно вмешался Кисаме. — Другой мир, — проскандировал он с тяжёлой иронией. — И мы там — сказочки. Оригинально. Только вот, рыбёшка, кто их сочинил? Я медленно повернула голову и уставилась на Кисаме. В полумраке зала, под мерцающим светом факелов, тень, упавшая на моё лицо, должна была лечь чётко и драматично, как у хорошо прорисованного персонажа в ключевой сцене. — Масаси Кисимото, — произнесла я тихо. Имя повисло в воздухе, чуждое и бессмысленное. Все шесть пар глаз Пейна сузились, в них промелькнула вспышка интенсивного анализа. — Объясни, — приказал Пейн, и его голос потерял даже намёк на иронию. — Что за мир, в котором ты жила? Где некие «Кисимото» описывают нашу жизнь как вымысел? — Мир, в котором нет чакры, — слова потекли сами, как будто я сдавала давно заученный, странный экзамен. — Там есть силы, но другие. Сила пара, сила электричества, сила реактивной тяги. Мы передвигаемся не на ногах и не на деревьях, а внутри железных коробок на колёсах, которые называются автомобилями. И летаем в металлических птицах тяжелее воздуха — самолётах. Мы можем за несколько часов преодолеть расстояние, на которое у вас ушли бы дни пути. Я сглотнула, видя, как они слушают с каменными лицами, не выражающими ни понимания, ни неверия. — У нас есть устройства... маленькие ящики с экранами. Они называются телевизоры, компьютеры, телефоны. С их помощью один человек, сидя в одной точке мира, может в тот же миг увидеть лицо и услышать голос другого, находящегося за тысячи километров. Или... — мои глаза метнулись к свитку у пояса Итачи, — ...или получить доступ ко всей накопленной человечеством информации, как к библиотеке. Я обвела взглядом их плащи, их оружие, этот мрачный каменный зал. — И среди этой информации, среди всех этих историй и развлечений... есть одна. О мире шиноби. О деревнях, скрытых в листве, тумане, песке. О хвостатых демонах. И о вас. Об организации в чёрных плащах с красными облаками, которая собирает чудовищ для какой-то великой цели. Для нас это — миф. Легенда. Сериал по субботам. А для вас... — голос мой дрогнул, — ...для вас это жизнь. Наступила тишина, но на этот раз иного качества — не давящая, а задумчивая. В ней плавали невысказанные вопросы, настолько фундаментальные, что даже Пейн, казалось, на мгновение замер в их размышлении. Итачи был первым, кто нарушил молчание. Его глаза, всегда тёмные и глубокие, стали ещё более непроницаемыми, будто он смотрел не на меня, а сквозь меня — на саму концепцию, которую я только что обрисовала. — Если её слова — правда, — произнёс он своим ровным, безжизненным тоном, который, однако, приобрёл оттенок холодного, философского ужаса, — то мы и наши поступки, наши страдания, наши цели... всего лишь сюжетные ходы в повествовании, созданном для развлечения существ из иной реальности. — Он медленно перевёл взгляд на Пейна. — Это ставит под вопрос саму концепцию свободы воли и смысла любых наших действий. В его голосе была леденящая интеллектуальная ясность, осознание кошмара, который может оказаться истиной. Пейн не ответил сразу. Сиреневые глаза, лишённые зрачков, были устремлены в пустоту перед собой, но было ясно — он обрабатывал. Его сознание, разнесённое по шести сосудам, должно было сопоставить это заявление со всей своей философией, со своей верой в боль как инструмент познания и в силу как путь к миру. Когда он наконец заговорил, его голос звучал так же механически, но в нём появилась новая, металлическая твёрдость. — Даже если это так, — произнёс он, — это ничего не меняет. Боль этого мира — реальна. Страдание — реально. Стремление к миру — реально. Независимо от того, наблюдаемы мы кем-то со стороны или нет. — А мне кажется, что девочка просто не в себе, — хрипло вставил Кисаме, похлопывая ладонью по рукояти Самехады. — Полная пустота в плане чакры да ещё и такие бредовые речи... Будто ей мозги наизнанку вывернули какой-то мощной иллюзией или проклятием. Может, её не изучать, а лечить надо? Или прикончить, пока не начала нести ещё большую дичь. — Непохоже. И наши сенсоры, — Итачи слегка кивнул в сторону органических труб на стенах, — не улавливают ни единого всплеска чакры. И мы сами её не чувствуем. Это не похоже на блокировку или подавление. — Верно, — подтвердил Пейн, и его голос прозвучал как заключение суда. — От неё действительно... ничего нет. Нет энергетического шума, который излучает любая жизнь. Нет искажений пространства, характерных для телепортации или иллюзий высокого порядка. Но её история очень, очень странная. Он сделал паузу, и в тишине зазвучал безжалостный приговор. — Заключить её в камеру. Рассматривать как неопознанный объект повышенной опасности и потенциальный актив. — Понял, — коротко бросил Кисаме, подходя ко мне, чтобы схватить за верёвку. — Значит, будет у нас в коллекции «неопознанный актив». Надо будет табличку приделать: «Осторожно, бредит другими мирами и не излучает чакру». — Он дёрнул верёвку, заставляя меня встать. — Пошли, диковинка. Покажу тебе твою новый дом. И меня поволокли из зала. Я чувствовала облегчение, но была в полном замешательстве от произошедшего. Мой «новый дом» оказался сырой, тёмной камерой без окон, с решёткой вместо двери. Кисаме перерезал верёвки на моих запястьях и с грохотом захлопнул решётку. — Обживайся, — бросил он и ушёл, его шаги затихли в каменном коридоре. Грохот железной решётки прозвучал как приговор. Свет из коридора исчез, поглощённый непроглядной тьмой. Я осталась одна. Сначала был просто шок, оглушающая тишина, прерываемая лишь частым стуком собственного сердца в ушах. Но через несколько минут я вскочила на ноги. Вцепилась в прутья. И заорала так, что, наверное, в соседней деревне услышали: — Я ЧЕ, РЕАЛЬНО В ТЮРЯГЕ?! — Я ЧЕ, В АНИМЭЭЭ?! — ААА?! — А ВЫ ЧЕ, ВСЕ НАСТОЯЩИЕ?! И тут — шаги. Тяжёлые. Медленные. С привкусом «сейчас кто-то умрёт, и это, скорее всего, ты». Дверь камеры с лязгом отворилась, впуская тусклый свет из коридора. На пороге стоял Кисаме, загораживая собой проём своей массивной фигурой. На его лице читалось раздражение. — Прекрати этот концерт, — проворчал он. — Слышно на всё убежище. Я уставилась на него. На его синюю кожу. На жабры. На огромный меч за спиной. И выдала то, что вертелось на языке всё это время: — А ВЫ НАСТОЯЩИЙ?! А ВЫ КИСАМЕ?! Кисаме замер. Посмотрел на меня как на дуру. Потом медленно перевёл взгляд куда-то в сторону коридора — будто проверял, не слышит ли кто этот абсурд. — Ты что, — сказал он, — только сейчас поняла? — Я НЕ ЗНАЛА! — заорала я в ответ. — Я ДУМАЛА, ЭТО КОСПЛЕЙ! А ВЫ... ВЫ НАСТОЯЩИЕ! С ЖАБРАМИ! С МЕЧОМ! С... Я запнулась, потому что не могла подобрать слово, которое одновременно означало бы «ужас», «восторг» и «полный пиздец». — Настоящий, — сказал он. — Кисаме. И если ты сейчас не заткнёшься, я зайду обратно, свяжу тебе руки за спиной по-другому — так, чтобы локти хрустели — и привяжу к решётке на всю ночь. Поэтому помалкивай. И с грохотом закрыл решётку. Я осталась одна в темноте.